Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Воспоминания и статьи
.pdf
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
Александра Александровича Дюма II. Дюма-младший
был свидетелем такой трагикомической сцены в ту пору, когда он был еще наивным и невинным мальчиком
и не особенно ясно понимал различие слов.
– Меня очень удивляло, – говорил он впоследствии
г. Каминскому, – почему папа с такой яростной щедростью дарит много чудесных дорогих вещей и в то
же время настойчиво требует, чтобы ему оставили
какой-то его жилет. Я думал: «А может быть, это жилет волшебный?»
1
Нелепо пышным апофеозом, блестящим зенитом
была та пора в жизни Дюма-отца, когда он купил
в окрестностях Парижа огромный кусок земли и при
ней чей-то старинный замок. Этот замок Дюма окрестил «Монте-Кристо» и перестроил его самым фантастическим образом. В нем было беспорядочное смешение всех стилей. Дорические колонны рядом
с арабской вязью, рококо и готика, ренессанс и Византия, персидские ковры и гобелены… И множество
больших и малых клеток с птицами и разными зверьками. Чудовищнее всего была огромная столовая. Она
была устроена в форме небесного купола из голубой
эмали, а на этом голубом фоне сияло золотое солнце,
светились разноцветные звезды и блуждала серебряная, меланхолическая, немного удивленная луна…
Шато «Монте-Кристо» с его бесчисленными комнатами всегда, с утра до вечера, было битком набито
нужными и ненужными, а часто и совсем неизвестны-
1
Созвучие слов «genie» и «gilet». (Прим. А.И. Куприна.)
191
Александр КУПРИН
ми людьми. Каждый из них ел, пил, спал и развлекался,
как ему было удобнее и приятнее. Право, если такой
жизненный обиход можно с чем-нибудь сравнить, то
только с жизнью русских вельмож восемнадцатого
столетия.
Но уже в эти роскошные дни бедный Дюма, перевалив незаметно для себя самого высокую вершину
своей жизненной горы, начинал катиться вниз с роковым ускорением. Этот беспечнейший из писателей никогда не знал размеры своих долгов и по-детски верил
в то, что его кредит безграничен. Но уже показывались
в его бюджете роковые предостерегающие трещины…
И здесь к месту один почти трогательный анекдот.
Рядом с владениями Дюма купил землю и соседний
замок какой-то миллионер-нувориш. Чтобы достойно
отпраздновать новоселье, этот свежеиспеченный «проприо» привез из Парижа большую и пеструю компанию вместе с обильным грузом шампанского вина. Но
он забыл позаботиться о том, чтобы заранее запастись
льдом, а пирушка предполагалась от вечерней зари до
утренней. Лед возможно было достать только в одной
гостинице, которая находилась как раз на меже имений миллионера и Дюма.
Однако миллионер давно уже слышал о том, что хозяин этой остелери – человек характера независимого,
грубоватого и брыкливого. На денежные соблазны он
мало обращал внимания, был очень богат, чувствовал
себя в своем кабачке независимым королем и вскоре
собирался задорого продать насиженное место, чтобы
удалиться на заслуженный и комфортабельный покой.
192
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
Но, с другой стороны, «проприо» знал и то, с каким обожанием относились люди попроще к Дюма не только за его обольстительные сочинения,
доступные каждому сердцу, но и за его личное обаяние. Взвесив эти условия, нувориш позвал лакея и сказал ему:
– Послушайте, Жан, вы пойдете сейчас в гостиницу
«Пуль а ля Кок» и купите у хозяина весь лед, какой
у него найдется. А так как он меня совсем не знает, то
вы скажите, что пришли от господина Дюма. И когда
он даст вам лед, то вы положите ему на прилавок вот
этот большой луидор. Понятно?
– Совершенно понятно. Бегу.
Он очень быстро сделал все, что ему было приказано, прибежал в гостиницу «Пуль а ля Кок» и сказал хозяину:
– Господин Дюма приказал мне просить у вас льда,
сколько найдется.
– Вы, вероятно, недавно служите у господина Дюма? – спросил приметливый хозяин.
– Совсем недавно. Со вчерашнего дня.
– Не правда ли, прекрасный человек ваш патрон?
– О да, вы правы. Прекрасный!
И все шло благополучно. Хозяин бережно завернул
в бумагу и в тряпки четыре глыбы льда и аккуратно
перевязал пакет веревкой. Но когда лакей брякнул
о стойку двойным луидором, то патрон вдруг весь побагровел, затрясся от злобы и заорал:
– Негодяй! Как смел ты меня обмануть! Да знаешь
ли ты, лжец, что наш славный господин Дюма никогда
193
Александр КУПРИН
и нигде не платит? – и швырнул в лицо лакею двойной
тяжелый луидор.
Все быстрее и быстрее катилась вниз, по уклону, изумительная судьба Дюма-старшего. Замок «Монте-Кристо» был продан с аукциона. Всюду, где ни жил творец
«Трех мушкетеров», всюду описывали его имущество,
ставили печати на его вещи и мебель. Ежедневно предъявляли ему векселя, денежные претензии и вызывали
его – самого непрактичного человека на свете – в коммерческий суд. Бесчисленные поклонники, прихлебатели и льстецы давно покинули великого Дюма.
В эту пору посетил его один из редких преданных
друзей. Жалкая квартира Дюма была мала, сыра и темновата. Кроме того, находясь в самом людном месте
Парижа, она вся беспрестанно содрогалась и дрожала
от ломовой езды. Беседуя с хозяином, приятель обратил внимание на маленький золотой десятифранковик, лежавший на мраморном подзеркальнике. Дюма
поймал его взгляд и сказал:
– Да. Это символ. Когда я приехал из далекой провинции завоевывать Париж, столицу мира, то у меня
не было в карманах ничего, кроме маленького луидора.
Посмотри: теперь карьера моя описала параболу, но
от нее у меня ничего не осталось, кроме такого же
луи… Странная штука жизнь!..
И какая жестокая! – можно прибавить к этим печальным словам Дюма. Ум его оставался ясным, твердым, но фантазия, воображение и вдохновение безвозвратно покинули эту прежде столь пламенную
творческую голову.
194
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
Подобно сказочному, фантастическому, гигантскому шелкопряду, выматывал Дюма из себя в продолжение многих десятков лет драгоценную шелковую
нить и ткал из нее волшебные узоры. Суровый закон
природы: нить, казавшаяся бесконечной, вымоталась.
Творческий источник медленно иссяк. За все в жизни
надо расплачиваться – таково таинственное и неумолимое правило возмездия. Наполеон, которому тесен
казался весь земной шар, умирает на крошечном,
проклятом самим богом скалистом островке. Бетховен глохнет. Гейне, вся жизнь которого была радость,
веселье, смех и любовь, покорно подчиняется в свои
последние дни параличу и слепоте. Дюма, плодовитейшего из всех бывших, настоящих и будущих писателей, неумолимая судьба карает бесплодием. И всего
ужаснее то, что этим чудесным людям судьба оставляет чересчур много времени, в течение которого они
могли бы сознательно созерцать и ощущать собственное разрушение… Не слишком ли это, всемилостивейшая госпожа судьба? Последние годы, месяцы и дни
Дюма-отца скрасил заботой, лаской и вниманием
Дюма-сын. Он в те времена уже стал не только модным, но даже знаменитым европейским писателем.
С неописуемой нежностью и деликатностью он перевез отца из его закоптелой парижской квартиры
в свою виллу, которая была расположена где-то на
южном побережье. Название места я позабыл, но
помню, что из виллы открывался прекрасный вид на
море, а под ее террасами был разбит очаровательный
цветник.
195
Александр КУПРИН
Трогательный рассказ: наутро после приезда Дюма
к сыну за утренним кофеем Дюма-младший спросил
отца:
– Как ты спал, папа? Надеюсь, что ты хоть немного
отдохнул от адского парижского шума и грохота. Старый Дюма немного замялся:
– Видишь ли… Видишь ли… Я вовсе не спал…
– Может быть, перемена места? Может быть, какое-нибудь неудобство?
– Ах, нет, милый, совсем не то. Ночлег мой был поистине царский, но… но…
Этот великолепный, храбрый, самоуверенный Дюма как будто бы стеснялся и конфузился.
– Мне стыдно сказать. Я захватил с собою из Парижа одну маленькую книжонку и как начал с вечера ее
читать, так и читал до самого утра.
Младший Дюма спросил:
– Может быть, папа, это не секрет. Как заглавие
твоей книжки?
– «Три мушкетера», – ответил тихо отец.
Закат Дюма был тих и беззлобен. Те попечения, которыми окружил его сын, были гораздо более ценными и вескими, чем все его сочинения.
Удивительную историю рассказывал впоследствии
младший Дюма:
– Однажды я застал отца на его любимой скамейке
в цветнике. Нагнувшись и склонив голову на ладони,
он горько плакал. Я подбежал к нему.
– Папа, дорогой папа, что с тобой? Почему ты плачешь?
196
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
И он ответил:
– Ах, мне жалко бедного доброго Портоса. Целая
скала рухнула на его плечи, и он должен поддерживать
ее. Боже мой, как ему тяжело.
(1930)
Дюма – человек бурных излияний. Его политические
убеждения, так же как его дружба и как его ненависть
(когда он ее чувствует), не обходятся у него без топотни
и крика. Нет ничего забавнее, как читать в его «Мемуарах» страницы, посвященные июльским дням (30 г.).
«Произвели революцию те, которых я видел в деле и которые видели меня на баррикадах». Дюма на всех перекрестках: при захвате артиллерийского музея, в атаке
Лувра – везде его узнают по его султану! Здесь уже чувствуются доспехи Франциска I и аркебуз Карла IX, потому что его романтизм прошедшего нашел свою среду.
Вперед! Лицом к пулям, к митральезам. «Пушечный выстрел – прямо в меня!» Сколько веселья, пыла, чванства,
какое игривое смешение вызова и гасконады! Мишле,
говоря об императрице Марии-Терезе, вскричал: «У нее
утроба полна тиранами!» Как же в словах и жестах этого великолепного Дюма, этого разрушителя баррикад,
не заметить д’Артаньяна, де Коллона и Портоса, которыми он полон. И заметьте хорошенько, что это не
только дон Родриго, но также и Гаргантюа и Грангузье.
Та же эпопея, та же лира. «Я умирал от голода и особенно от жажды. Мне отыскали бутылку бордоского вина,
которую я опустошил почти одним глотком. Мне принесли огромную миску шоколаду, и я его проглотил».
197
Александр КУПРИН
Таков Дюма, смотрящий, как и большинство романтиков, на жизнь через призму театра. Сейчас мы увидим
его едущим в Италию к Красным Рубашкам завоевывать
Неаполь и играющим около Гарибальди роль мухи на кибитке. Знаменитый кондотьер, прибыв в Неаполь, назначил Дюма сюринтендантом изящных искусств и устроил
его на средства муниципалитета в Киатамоне, в прелестном palazzeto на берегу моря. Однако согласная гармония скоро распалась. Дюма становился слишком неудобным. Он вызывал публичные манифестации. Он врывался
в двери военного совета, чтобы выразить Гарибальди народную волю. «Народ волнуется!» – кричал он, просовывая в полуоткрытую дверь свое большое, доброе, взволнованное лицо. На что командир тысячи отвечал резко:
«Пусть волнуется!», иными словами: «Идите к дьяволу!»
Впрочем, – размышляет Блэз де Бюри, – разве в настоящее время не все романтические писатели лезут
в общественные дела и, надо признаться, без особенного блеска…
…Кто-то назвал его человеком шестнадцатого столетия. В этом определении есть своеобразная меткость.
Александр Дюма совсем не укладывается в созданные
ему обычные рамки. Он скорее был сродни просвещенным кондотьерам времени Возрождения.
XIX
Дюма писал много и очень скоро. Первую книжку
романа «Кавалер красного замка» он написал на пари
в пятьсот восемь часов, включая сюда еду, питье и от-
198
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
дых, в общем около трех печатных листов. Пьеса «Наполеон Бонапарт» в восьми действиях и двадцати четырех картинах, содержащая в общей сложности
девятьсот строк, была им, по настоянию директора театра «Одеон» г. Арели, написана всего за восемь дней.
Часто, увлеченный работою, он целый день не выходил
из кабинета. Тогда завтрак и обед ему накрывали на
маленьком передвижном столике, возле письменного
стола, но нередко уносили их нетронутыми. Писал он
без помарок, строгими линиями, чистым, ясным и красивым почерком.
Слог его быстр, легок, изворотлив и подвижен. Повсюду Дюма отдает предпочтение живому диалогу
с короткими вопросами и ответами. Побочным обстоятельствам и второстепенным сведениям о своих героях он не дает много места, предпочитая выяснить их
двумя-тремя фразами в разговоре. У него есть промахи, вроде грубостей, повторений, тусклых мест, сделанных без подъема, неловких переходов и т. д. Но всматриваться тщательно в его стиль так же бесполезно
и ненужно, как разглядывать вблизи театральные декорации, которые кажутся крикливой мазней на расстоянии аршина и образуют волшебную картину
с другого конца зрительного зала.
Он писал свободным тоном, без затруднений,
не углубляясь, довольствуясь беглым чтением, в путешествии одним впечатлением, что не мешает, когда он не спешит, знать и тонкость своего ремесла,
и говорить о стиле других авторов с глубоким пониманием…
199
Александр КУПРИН
XX
Строгий Брандес так говорит о Дюма: «Он наполнял сцену, газеты и книжные лавки своими произведениями. Печатные машины кряхтели и стонали, чтобы
только угнаться за его быстрым пером. Следует только
жалеть о том, что мальчишеское легкомыслие помешало ему пройти хорошую школу».
А Пелисье важно замечает: «Если бы Дюма не разбрасывал так щедро своих богатых сил, он достиг бы
звания одного из величайших писателей своего века».
Но мы скромно думаем, что если бы какая-нибудь
школа и сумела наложить узду на буйное творчество
Дюма, то она только изуродовала бы его прекрасный
талант.
Что же касается до глубокомысленного мнения
Пелисье, то мы хотели бы спросить: где же наконец
в писательской иерархии эти пограничные мысли, отделяющие великолепного от великого, великого от талантливого и талантливого писателя от того, которого
просто приятно почитать на ночь? Кто берет на себя
смелость учреждать эту шкалу ненужного местничества? И кто посмеет упрекнуть человека, если он чистосердечно признается, что Эдгар По, Киплинг и Мопассан ему ближе и понятнее, чем Гомер, Гете и Данте?
Дюма иногда говорил: «Я насилую историю».
И правда, ему случалось бесцеремонно обращаться
с историческими фактами, пригоняя их к развивающемуся плану романа. Но он никогда не искажал духа
истории и не отступал от правды в изображении исто-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]