Алекс и я

Безусловно, серым попугаям, особенно таким доминантным, как Алекс, присуща территори­альность. Он не радовался присутствию на своем столе ни Ало, ни Кио. В случае, если они все-таки оказались бы на его столе, началась бы битва, не вмешайся кто-нибудь из нас вовремя и не по­мешай этому. Также, как выяснилось, Алекс не жаловал игрушку, похожую на серого попугая, ко­торая издавала такие же звуки, как попугай. В се­редине 1990-х было повальное увлечение игруш­ками, которые повторяли несколько последних произнесенных вами звуков или слов. Студентка, окончившая университет, принесла один из вари­антов такой игрушки в лабораторию. Она поста­вила ее на стол Алекса, и Алекс повел себя с ней так же, как и с бедным Гриффином. Он медленно подошел к игрушке, взъерошив перья, голова вы­ставлена вперед, клюв в угрожающем положении, издавая характерный клокочущий звук. Конечно же, игрушка повторила этот звук и заклокотала в ответ, что еще больше разъярило Алекса — он готов был порвать ее в клочья. В итоге игрушку убрали и больше не показывали в лаборатории.

После ужина я брала их в кабинет, они сидели на жердочках и могли наблюдать, как я отвечаю на электронные письма, работаю за компьютером. Они постоянно просили угощения: орехи, кукурузу и даже пасту. Жердочка Алекса была выше, чем жер­дочка Гриффина. Где бы он ни находился, Алекс должен быть высшей птицей, в буквальном смысле этого слова. Алекс всегда ревновал к Гриффину, возможно, из-за того внимания, которое Гриффин получал, когда был птенцом. В любом случае, если я заходила в лабораторию и приветствовала Гриф­фина первым, а Алекса позже, то работа с Алексом в этот день была просто невозможна. Он целый день дулся на меня.

Наши планы сделать Алекса учителем Гриф­фина в некоторой степени реализовались. Но Гриффин всегда запоминал материал быстрее, когда с ним работали два человека, а не один из нас вместе с Алексом. Мы не могли понять, почему это происходило. Существовало несколько возможных объяснений. Одна из причин заключалась в том, что Алекс всегда обращался с Гриффином так, как будто тот был чем-то типа гвоздя в стуле или за­нозой в заду, и, возможно, это угнетало Гриффина. В эти моменты Алекс не задавал Гриффину во­просы, и, соответственно, мы не могли меняться ролями и использовать метод модель / соперник, а это было важной частью процедуры. Возможно, Гриффин решил, что, когда студенты и Алекс меня­ются ролями, возникает особый «дуэт», в котором он не должен принимать участия. В дикой природе серые попугаи образуют такие «дуэты» со своими супругами.

И Алекс не мог удержаться от того, чтобы не продемонстрировать свое превосходство время от времени. Он порой давал правильный ответ, когда Гриффин колебался. Или он говорил Гриффину «произнеси лучше», означающее, что Гриффин говорил неразборчиво. Порой Алекс давал непра­вильные ответы, чтобы сбить с толку Гриффина. У Гриффина был добродушный характер, поэтому он спокойно относился к выходкам и бесцеремон­ности Алекса.

Алекс, как и другие птицы, был счастлив в лаборатории. Почему бы и нет? Ему доставалось намного больше внимания, чем обычно уделяют домашним питомцам. Но порой я брала Алекса домой, чтобы он мог сменить обстановку. Ему нра­вилось сидеть около окна на солнце и смотреть на деревья. Было непросто, когда Алекс был у меня дома, потому что он постоянно требовал внимания к себе. Он ненавидел, когда его сажали в клетку днем, в тех случаях, когда мне нужно было отлу­читься по делам. Но если я была дома, он сидел рядом со мной, и не было птицы счастливее.

Неохотно, с грустью я посадила его в клетку и отвезла в лабораторию в этот же вечер. Я знала, что больше он не вернется в мой дом, это был наш по­следний вечер. Я также заметила, что несмотря на то, что всю свою жизнь Алекс провел среди людей, жил со мной годами и я считала его своим Алексом, в нем было нечто недоступное человеку, даже мне. Когда образ этой маленькой совы завладел созна­нием Алекса, сознанием, в котором доселе не было подобных образов, в нем сработал инстинкт: «Вни­мание, хищник, прячься!» Это был зов природы, то, что содержалось в его ДНК.