Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография
.pdf
2.4. Ценностное измерение времени в стихотворении «Бальзак»
В стихотворении Б. Л. Пастернака евангельская цитата трансформируется.
Сильную позицию начала занимает возвратно-притяжательное местоимение
своя, высвечивающее мысль об эгоцентричной замкнутости бальзаковского
мира на себе — на той злобе-заботе, которая приобретает самодовлеющий характер. Видоизмененное изречение, таким образом, актуализирует иной, не
евангельский императив — «не думать о будущем».
Ограниченность временнόго горизонта пространством настоящей минуты
подчеркивается
риторическим вопросом следующего стиха «До завтрашней
ли им зари?», который представляет собой метонимический парафраз начальной части 34-го стиха шестой главы от Матфея в русскоязычном, Синодальном переводе: «Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам
будет заботиться о своем» (Мф. 6: 34). Акценты, однако, смещены: излишнему беспокойству о будущем,
против которого предостерегает Евангелие,
направляя мысль к бытию вечному и бессмертному, противопоставляется
всецелая концентрация на мгновении настоящего, на моменте «теперь», из
которого устранена связь с вечным.
Во второй части стихотворения (IV—IX строфы) объектом поэтической
рефлексии становится сам Бальзак и его творческий метод.
Образный строй четвертой строфы отличен от предшествующих — кар-
тина всеобщей
гонки-спешки сменяется «глухой» тишиной «ночного» хроно-
топа:
А их заложник и должник,
Куда он скрылся? Ах, алхимик!
Он, как над книгами, поник
Над переулками глухими.
Контекстуальные синонимы заложник и должник, выражая общее значение физической и(ли) материальной зависимости, вводят мотив несвободы,
усиливаемый метафорическим именем алхимик. Отсылая к образу таинственного «философского камня», способного превращать неблагородные металлы
в золото, слово-символ алхимик метонимически напоминает о златых тель-
цах, тем самым вновь актуализируя идею отступления от идеала
вечного и
бессмертного бытия.
Глагольная метафора «поникнуть… над переулками глухими» вводит мо-
тив движения вниз, который сочетается здесь с идеей безысходности, передаваемой глаголом поникать («пропадать, гибнуть»). Определение глухие, отсылающее, подобно слову алхимик, к темному времени суток (ср. глухая пол-
ночь), противопоставляет «дневному» хронотопу Парижа «ночной» хронотоп
его бытописателя.
зиса культуры, в которой, по образному высказыванию Н.
В «светобоязни» писателя — своеобразное отражение кри-
А. Бердяева, «по-
меркло солнце мира, погас высший свет» (Бердяев, 2015, с. 238).
81
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Следующая, пятая строфа манифестирует сущность художественного метода О. де Бальзака. Ключевой здесь становится метафора ткачества: традиционно связанная с идеей увековечивания (см.: Виноградов, 1999, с. 1020—1021;
Сальваторе, 2014), она преломляется здесь в образе ткача-паука:
Почти как тополь, лопоух,
Он смотрит вниз, как в заповедник,
И ткет Парижу, как паук,
Заупокойную обедню.
Сравнение начального стиха как тополь, привносящее ассоциации с сельскими пейзажами Франции (ср. знаменитые «Тополя» К. Моне), символически указывает на тот «вертикальный», основанный на оппозиции «верх (автор) — низ (мир)», ракурс бальзаковского восприятия мира, который во втором стихе эксплицирует предикат «смотрит вниз». Сравнение «как в запо-
ведник» напоминает
о стремлении О. де Бальзака уподобиться в беспристрастном изображении типичных проявлений социальной жизни натуралистам
Ж.-Л. де Бюффону и Ш. Бонне. «Лабораторией» писателя становится земной,
временный, падший мир, в котором господствует зло. Подобно пауку порождающий «из самого себя» сюжетные нити все новых картин нравственной
гибели, Бальзак эстетизирует трагизм и
ужас видимой неправды жизни как
некоей подлинной, последней правды о человеке (ср. Непомнящий, 1999,
с. 52—53). Тем самым он отказывает в бытии добру и высшей правде, лишает
изображаемый им мир жизни — «заупокаивает» его (ср. заупокоить — «извести, уморить» (Даль, 1956, т. 1, с. 656)).
Предикат ткет заупокойную обедню иносказательно указывает на глу-
бинный характер доминирующего
в произведениях О. де Бальзака нарратива.
Именная часть метафоры формально является аллюзией на бальзаковскую
новеллу «Обедня безбожника» (фр. La Messe de l'athée, 1836 г.), сюжет которой строится вокруг образа католической мессы, посвященной памяти умерших. Авторский окказионализм Б.
Л. Пастернака реализует смыслы, близкие
глаголам погребать, хоронить, оплакивать, что дает основание допустить
наличие скрытой интертекстуальной отсылки к оксюморону восьмой главы
Евангелия от Матфея: «Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь
мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8: 22). Замкнутый на земном и
конечном, исключающий вневременную реальность как начало преображения мира
, нарратив романов О. де Бальзака предвосхищает то пессимистическое видение действительности, которое спустя столетие нашло свое выражение в хайдеггеровском понимании человеческого бытия как заботы, которая в своей конечной цели есть «бытие-к-смерти» (Хайдеггер, 2002).
Метафора ткача-паука, выступающего символом эгоистической обособленности, самодостаточности, содержательно противоположна образу полевых
лилий в прецедентном тексте шестой главы от Матфея: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут: но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» (Мф. 6: 28).
82
2.4. Ценностное измерение времени в стихотворении «Бальзак»
В шестой строфе мотив творчества-ткачества уточняется посредством
развернутой метафоры прядения:
Его бессонные зенки
Устроены, как веретена.
Он вьет, как нитку из пеньки,
Историю сего притона.
В основе образного строя строфы лежит метафора круга — это и мотивирующий признак внутренней формы слова веретено, и геометрическая форма
зрачка (зенки), и траектория движения (вьет). Круг символически соотносится здесь с идеей вечной заботы, отсылкой к которой становится эпитет
начального стиха бессонный, и одновременно — с мыслью об однообразии.
На специфику
бальзаковского видения мира косвенно указывает доминирующая в семантической ткани строфы идея заземленности, грубости, которая
реализуется на нескольких языковых уровнях: референциальном (пенька —
грубое волокно), образном (метафора «Париж — притон») и стилистическиконнотативном (жаргонизм зенки). Тяготея к низкому, временному в изображении бытия, О. де Бальзак отступает от конечного предназначения творчества, цель которого, сформулированная в 1836 г. А. С. Пушкиным, «есть идеал, а не нравоучение» (Пушкин, 2008, с. 652).
Мотив несвободы, намеченный в четвертой строфе метафорами залож-
ник — должник, в седьмой строфе сопрягается с идеей безысходности:
Чтоб выкупиться из ярма
Ужасного заимодавца,
Он должен сгинуть задарма
И дать всей нитке размотаться.
Метафора начального стиха — ярмо — уподобляет положение писателя
долговому рабству. Содержательная структура строфы, имеющей форму апории, имплицирует образ замкнутого круга. Жизнь О. де Бальзака устремлена
к свободе как конечной цели — «чтоб выкупиться из ярма», но достижение
цели является одновременно и концом самой жизни — «он должен… дать
всей нитке размотаться».
Иносказательное значение
образного ряда «раб — должник — заимодавец» раскрывается в контексте патристической традиции, в которой слово
долг является метафорическим именем греха. Прямую параллель находим в
гомилии прп. Ефрема Сирина: «Диавол, злой заимодавец, не напоминает об
отдаче; ссужает щедро, никак не хочет брать назад. <...> Свыкаюсь со страстями дотоле небывалыми и, развлекаемый ими,
прихожу в забвение о прежних страстях. Заключаю договор с пришедшими ко мне вновь, и снова оказываюсь должником. <...> Хочу освободиться, а они делают меня продажным
рабом» (Добротолюбие, 2014, с. 289). В контексте стихотворения этот образ
прочитывается метонимически: ужасный заимодавец — это изображаемый
83
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
О. де Бальзаком мир всепоглощающей заботы, в котором онтологический
смысл бытия составляет лишь временность, конечное бытие-к-смерти (ср. Гайденко, 2006, с. 408).
Модальность неизбежности, присущая предикату должен сгинуть, высвечивает каузальную взаимообусловленность ключевых содержательных
концептов стихотворения — художественного метода («ткет заупокойную
обедню») и конечной цели бытия избирающего его автора (сгинуть). Наречие
задарма
, в котором наряду со значениями бесполезности и дешевизны «просвечивают» высокие аксиологические смыслы исходного корня -дар-, эксплицирует трагизм творческого пути французского романиста, растратившего
«свой непомерный дар» (Пастернак, 1990, с. 19) на изображение изменчивых
стихий мира. Разговорная резкость, присущая инфинитиву сгинуть задарма и
суффиксальной форме нитка — стилистически сниженному варианту фразеологизма
нить жизни, усиливает имплицитный контраст двух начал — высокого, вневременного (художественного дара, соотносимого с евангельским
талантом (Мф. 25: 14—23)) и низкого, временного (порока как ведущей категории бальзаковского творчества).
Однородные дополнения восьмой строфы представляют собой отсылки к
отдельным частям «Человеческой комедии» О. де Бальзака — «Сценам парижской жизни» (II стих), «Сценам провинциальной жизни», «
Сценам дере-
венской жизни» (III—IV стихи):
Зачем же было брать в кредит
Париж с его толпой и биржей,
И поле, и в тени ракит
Непринужденность сельских пиршеств?
Инфинитив брать в кредит, насыщенный финансово-бытовыми коннотациями, оттеняет рассудочный утилитаризм художественного метода О. де
Бальзака. Уточняющее дополнение с его толпой и биржей противопоставляет образу Парижа-заповедника картину человеческой стихии в ее живой
непосредственности. Обстоятельство «и в тени ракит» имплицирует картину
солнечного летнего дня (ср. пейзаж А. Сислея «Ивы
в поле, день»), контрастирующую с темнотой глухих переулков четвертой строфы. Антитезой ярму
становится «непринужденность сельских пиршеств».
В девятой строфе усиливается введенный в предшествующих строфах мо-
тив несвободы:
Он грезит волей, как лакей,
Как пенсией — старик бухгалтер,
А весу в этом кулаке
Что в каменщиковой кувалде.
Сравнение как лакей сопрягает значения унизительного наемного труда и
лицемерной услужливости. Представляющее собой деаксиологизированное
преломление традиционного идеала творчества как служения истине, оно от-
84
2.4. Ценностное измерение времени в стихотворении «Бальзак»
сылает к прецедентному для стихотворения тексту шестой главы от Мат-
фея: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненави-
деть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6: 24). Маммона, кореферентное ужасному заимодавцу седьмой строфы, выступает именем
лежащего
во зле мiра (1 Ин. 5: 19) — той антиценности, которая вытесняет в бальзаковских произведениях представление о ценности Абсолютной. Сравнение второго стиха «как… бухгалтер» подчеркивает механически-равнодушный, ремесленнический характер труда и служит отсылкой к предисловию «Человеческой
комедии» (1842), в котором, указывая на цель своего творчества, О. де Бальзак
уподобляет себя
счетоводу, составляющему «опись пороков и добродетелей»
(Бальзак, 1982, с. 41). Уточняющее определение старик вновь актуализирует
ключевой для предшествующих строф мотив конца и смерти.
Заключительная, десятая строфа — завершение стихотворения и его куль-
минация — приоткрывает глубинную сущность мировоззрения самого Б.
Л. Пас-
тернака, противопоставляющего деаксиологизированному миру О. де Бальзака иную ценностную реальность:
Когда, когда ж, утерши пот
И сушь кофейную отвеяв,
Он оградится от забот
Шестой главою от Матфея?
Эмоциональная насыщенность строфы — эмфатического утверждения,
выраженного в форме риторического вопроса, отражает предельную степень
уверенности говорящего в правоте познанной им истины. Эта аксиома формулируется в виде эксплицитной отсылки к прецедентному тексту, который
является вертикальным контекстом всего стихотворения и служит источником аллюзий предшествующих строф: «…Он оградится от забот / Шестой
главою
от Матфея». Точное указание границ прецедентного евангельского
текста не случайно. В шестой главе от Матфея содержится часть Нагорной
проповеди, в которой дается совершенный образец молитвы («Отче наш...»).
Имеющая своим предметом «единственный Источник жизни… и смысла, и
цели всего существующего» (Митрополит Вениамин, 1998, с. 11), эта молитва противопоставляет томительному поиску временных благ веру
в Того,
Кто, будучи трансцендентной причиной бытия Вселенной, «всё творит Своей
волей и Своей премудростью» (Лосский, 2004, с. 399).
Имплицитный призыв [да] оградится от забот сообщает строфе пре-
дельно широкую темпоральную перспективу: в форме будущего времени
преодолевается замкнутый круг временности бытия, к которой отсылают
преобладающие в предшествующих строфах формы настоящего несовершенного (
напр., мчатся, смотрит, ткет, вьет, грезит). Приобретая в рамках
риторического вопроса модальность долженствования, предикат оградится
именует волевой акт преодоления заботы как онтологической безоснόвности
и временности мира, заботы как «обреченности вещам» (Хайдеггер, 2002).
85
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Принятие абсолютной евангельской правды приводит к «обновляющему
перелому», сущность которого раскрывают деепричастные обороты первого
и второго стихов. Первым из них — утерши пот — обозначен момент свободного преодоления отрицательной детерминированности труда, о которой
упоминается в Книге Бытия: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе
не возвратишься в землю, из которой
ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3: 19). Авторский окказионализм кофейная сушь, в буквальном
прочтении указывающий на привычку О. де Бальзака к большому количеству
кофе, — имя «безвдохновенного» состояния (см.: (Грешных, Коннова, 2012)).
Выход из него осуществляется через утверждение творчества в вечном, абсолютном бытии, метонимической отсылкой к которому служит
эллиптическое
имя шестая глава от Матфея. Аллюзия заключительной строфы отсылает к
той «абсолютной, единоспасающей правде» (Бердяев, 2015, с. 307), которая,
по словам самого Б.
Л. Пастернака, являлась для него «предметом редкого и
исключительного вдохновения» (Пастернак, 1992, с. 167). Евангелие здесь
«открывается как побеждающая сила, как сила, перерождающая и утвержда-
ющая жизнь… — не только как конец, но как начало, начало подвига и творчества» (Флоровский, 1991, с. 12).
Описывая художественный метод О. де Бальзака, Б.
Л. Пастернак выража-
ет свое видение смысла творчества через оппозицию временного и вечного.
Характеризуя хронотоп его произведений как всецелое господство устремленной в небытие временности, поэт вместе с тем подчеркивает, что временность не есть подлинная реальность творчества. Многочисленные интертекстуальные включения, формирующие вертикальный контекст стихотворения,
имплицитно вводят перспективу целостной
вечности, в которой может быть
достигнута абсолютная полнота бытия и которая служит источником художественного творчества. В авторской картине мира Б.
Л. Пастернака «реаль-
ность Бога как сущего и как ценности» переживается «как абсолютное внутреннее обязывающее начало» (Гуссерль, 1995, с. 316), и эта единственная
всеобъемлющая объективная самоценность предопределяет относительную
значимость других, материальных и нематериальных, ценностей. В иерархическом соподчинении временного вечному и внешнего внутреннему проявляется традиционный для русской художественной литературы ценностный
код
, который позволяет противостоять угрозе деаксиологизации культуры.
2.5. Вечное настоящее исторического времени
в стихотворении «Неоглядность»
Стихотворение «Неоглядность» входит в цикл стихотворений о Великой
Отечественной войне. Поводом к его созданию послужило обращение к
Л. Пастернаку редакции газеты «Красный флот» с просьбой отозваться на
Б.
учреждение 3 марта 1944 г. орденов П.
откликнулся немедленно — 8 марта стихотворение было напечатано. При-
С. Нахимова и Ф. Ф. Ушакова. Поэт
86
2.5. Вечное настоящее исторического времени в стихотворении «Неоглядность»
знание заслуг великих адмиралов перед Родиной после долгих лет забвения
русской дореволюционной истории и возможность поэтического осмысления
их подвига оказались для Б.
Л. Пастернака чрезвычайно важными.
Начальные строки первой строфы задают стихотворению торжественное,
победное звучание:
Непобедимым многолетье,
Прославившимся исполать!
Содержательное поле субстантивированных прилагательных непобедимые, прославившиеся соотносится с несколькими темпоральными планами.
С одной стороны, они отсылают к героическому прошлому России, воплощением которого являются прославленные адмиралы Ф.
С. Нахимов (1802—1855). С другой — обращены к тем современным
и П.
Б.
Л. Пастернаку героям, чьи подвиги продолжают традиции великой русской
армии.
Церковнославянские лексемы многолетье и исполать
Ф. Ушаков (1745—1817)
7
подчеркивают «свя-
щенный характер войны в защиту Отечества» (Мельникова, 2002, с. 175), актуализируя мысль о вневрéменной, непреходящей славе. Импликация связывает эти лексемы со строем православного богослужения, в котором каждый
раз сливаются и настоящий момент литургического круга и вечность «невечернего дня» Царства Небесного.
Обращение поэта к церковнославянской лексике в
первых строках стихотворения звучит как исповедание веры, во всей полноте выразившейся в стихотворениях периода Великой Отечественной войны и в цикле стихов Юрия
Живаго. В православном контексте раскрывается глубинный — пасхальнопобедный — смысл первой строфы. Непобедимыми становятся в вечности,
когда невозможно поражение. Подлинная слава даруется Богом. В церковнославянских гимнографических текстах
непобедимыми именуются христианские мученики, претерпевшие величайшие страдания и оставшиеся в своей вере непобежденными
, которые хорошо знал Б. Л. Пастернак,
8
.
7
Этимологически тождественные лексемы многолетье («многая лета» (Даль, 1956,
т. 2, с. 335)) и исполать («греч. хвала, слава; ай да молодец, славно, спасибо!» (Там
же, с. 55)) представляют собой перевод-кальку и транслитерацию с греческого εις
πολλα έτη («многая лета»). Лексема многолетье, восходящая к заключительным словам приветствия «Господи! сохрани их на многая лета!», именует
лика молящихся во время богослужения о многолетном здравии православных христиан (Дьяченко, 2007, с. 310). Исполать (от греч. испола эти деспота — «на многие
годы, владыка») напоминает о пожелании многолетия, обращенном к архиерею.
8
Ср. фрагмент кондака св. влмч. Феодору Тирону, имя которого носил адмирал
Ф. Ф. Ушаков и память которого праздновалась накануне учреждения орденов —
2 марта (н. ст.): «Веру Христову, яко щит, внутрь приим в сердце твоем, противныя
силы попрал еси, многострадальче: и венцем небесным венчался еси вечно, Феодоре,
яко непобедимый» (к., гл. 8).
приветствие от
87
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
После торжественного аккорда начальных стихов, вторая часть строфы
звучит спокойно:
Раздолье жить на белом свете,
И без конца морская гладь.
Во внутренней форме субстантива раздолье в синкретичном единстве
сливаются два смысловых пласта — физический образ («раздолье от долъ —
низина, открытая со всех сторон» (Фасмер, 1987, т. 3, с. 434) и его бытийное
понимание («раздолье от доля — простор, обилие и воля» (Даль, 1956, т. 4,
с. 27)). Лексема раздолье — это иносказательное имя свободной и радостной
судьбы, метафорически ословленное в
терминах широкой, вольной дали (ср.
Даль, 1956, т. 4, с. 27). Категориальные смыслы «созерцательного» наклонения, свойственные абсолютной инфинитивной конструкции «жить на белом
свете», актуализируют образ иного — вневременнόго — пространства (ср.
Жолковский, 2011, с. 212), хроматическим именем которого становится цвет
солнечного света — белый — символ мира небесного в мире земном (Кутковой, 2011, с. 55). Семантика преодоления преграды, выхода
из ограниченного
пространства, имплицитно присущая слову раздолье и выражению без конца
морская гладь, ассоциативно связывает вводимый начальными стихами
строфы мотив победы с мыслью о достижении совершенной полноты бытия
(ср. Дьяченко, 2007, с. 435)
9
.
Во второй строфе образ безграничной шири белого света становится мета-
форическим выражением внутренней сущности исторического бытия России:
И русская судьба безбрежней,
Чем может грезиться во сне,
И вечно остается прежней
При небывалой новизне.
Слово судьба актуализирует здесь свое первоначальное значение — участи, предназначенной от Бога (Дьяченко, 2007, с. 688). Метафорическое сравнение «безбрежней, чем может грезиться во сне» эксплицирует мысль о
том, что чудесный замысел Божий о России превосходит границы человеческого понимания. Семантика тождества, присущая предикативному прилагательному «остается прежней» («такой, как была раньше»)
оттеняет онтологическую неизменность многовекового пути отечественной истории. Антитеза «прежнего» и «нового» высвечивает самобытность русской судьбы, в которой прежнее — душа Родины, воспитанная на идеалах «вольных просторов
христианства» (Шмелев, 2001, с. 331) — при всех поворотах истории («небы-
валой новизне») пребывает вечно.
9
Концептуальная близость актуализируемого словом раздолье пространственного
образа и мысли о победе эскплицируется в стихотворении «Зарево» (1943): «А горизонты с перспективами! / А новизна народной роли! / А вдаль летящее порывами / И победившее раздолье!» (Пастернак, 1998, т. 1, с. 406).
88
2.5. Вечное настоящее исторического времени в стихотворении «Неоглядность»
В третьей и четвертой строфах однородные подлежащие именуют те явления-события, которые стали совершенным выражением неповторимости русской судьбы:
И на одноименной грани
Ее поэтов похвала,
Историков ее преданья
И армии ее дела.
И блеск ее морского флота,
И русских сказок закрома,
И гении ее полета,
И небо, и она сама.
Метафора «на одноименной грани», эксплицируя мысль о глубинном
единстве многообразных дарований русского духа, имплицитно указывает на
их источник, смысл и цель: устремленность всего бытия России к Богу, имя
Которого «выше всякого имени» (Флп. 2: 9)
10
. Во всей полноте эта неотмир-
ность русского пути раскрывается в заключительных стихах четвертой строфы, где в кульминационной точке восходящей градации — «И небо, и она
сама» — образ России сопрягается с образом мира гόрнего, являющим собой
конечную цель земного пути. Отсутствие в бытийных конструкциях этих
строф глагольного предиката помещает идеалы русской
истории в предельно
широкий темпоральный контекст, сообщает собирательному образу России
вневременнόй, непреходящий характер.
Живым воплощением русской судьбы становится в стихотворении подвиг
великих адмиралов — П.
С. Нахимова и Ф. Ф. Ушакова:
И вот на эту ширь раздолья
Глядят из глубины веков
Нахимов в звездном ореоле
И в медальоне — Ушаков.
Идея пространственной близости, наглядности, актуализируемая в начальных стихах строфы указательной частицей вот, дейктическим местоимением эта и глаголом зрительного восприятия глядят, имплицирует мысль о
том, что живая реальность вечности, в которой пребывают великие флотоводцы, не отчуждена от разворачивающейся «здесь и сейчас» исторической судьбы России, но сопричастна ей.
Образным
«ключом» к пониманию подвига прославленных флотоводцев
становится метафорическое выражение из глубины веков. Темпоральное содержание, реализуемое этим сочетанием в стихотворении Б.
Л. Пастернака,
10
Ср. слова надписи на медали, учрежденной в честь победы в Отечественной войне
1812 г.: «Не нам, не нам, но имени Твоему» (Мельникова, 2002, с. 178).
89
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
качественно отличается от устойчивого фразеологического значения «из далекой древности» (Ожегов, Шведова, 1995, с. 129). Существительному глубина в его переносном прочтении присущи семантические признаки необъятности, непостижимости, неизмеримости (Даль, 1956, т. 1, с. 357). В этом микроконтексте высвечивается многогранность энантиосемичного корня век-/веч-,
способного передавать не только временные (век — «срок в сто
лет; эпоха»),
но и вневременные смыслы (век — «вечность» (Дьяченко, 2007, с. 113)).
«Нахимов в звездном ореоле...» Словосочетание звездный ореол, прямым
своим значением отсылающее к рубиновой звезде ордена, в центре которого
помещено профильное изображение П. С. Нахимова, несет большую эмоциональную нагрузку: звездный ассоциируется с недостижимой небесной высотой, с блеском славы (
звездный час), ореол объединяет и земное — «блеск,
почет, окружающие кого-н.» (Ожегов, Шведова, 1995, с. 450), и небесное —
«нимб, венец» (Там же, с. 450). Звездный ореол вечной славы окружает образ
П. С. Нахимова с минуты его смертельного ранения на Малаховом кургане
осажденного Севастополя 11 июля (28 июня) 1855 г.
«И в медальоне — Ушаков...» Словом медальон именуется
не только
«большая медаль» (Даль, 1956, т. 2, с. 311), но и ключевой элемент храмовой
росписи. «В медальоне» помещается изображение святого. Многозначная
лексема, использованная Б. Л. Пастернаком, стала символическим предвосхищением церковного прославления, которое увенчало служение непобедимого
адмирала Ф.
Ф. Ушакова 5 августа (23 июля) 2001 г.
Сущность земного подвига прославленных адмиралов раскрывается поэтом в шестой и седьмой строфах, где временнáя семантика переплетается с
деятельностно-бытийной:
Вся жизнь их — подвиг неустанный.
Они, не пожалев сердец,
Сверкают темой для романа
И дали чести образец.
Их жизнь не промелькнула мимо,
Не затерялась вдалеке.
Их след лежит неизгладимо
На времени и моряке.
В окказиональной авторской метафоре «не пожалеть сердца» слово-символ сердце выступает метонимическим именем души
11
(Дьяченко, 2007, с. 592;
Ожегов, Шведова, 1995, с. 702). Внутренняя форма этого иносказания, под-
11
Ср. аксиологический тождественный образ в стихотворении «Смерть сапера»
(1943): «Мы оттого теперь у Гомеля, / Что на поляне в полнолунье / Своей души не
экономили / В пластунском деле накануне. / Жить и сгорать у всех в обычае, / Но
жизнь тогда ли обессмертишь, / Когда ей к свету и величию / Своею жертвой путь
прочертишь».
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]