Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография
.pdf
2.7. «Ты вечности заложник…»
центричный характер возвратной глагольной формы «разгуляется», оттеня-
ющей неконтролируемость, спонтанность действия (Петрухина, 2007, с. 87—90),
указывает на непостижимость, над-мирность грядущего. Ценностное наполнение глагола разгуляться в идиостиле Б.
Л. Пастернака раскрывается в сопо-
ставлении с предельно высоким контекстом употребления синонимичного
глагола распогодиться в заключительной строфе стихотворения «На Страстной» (1946, цикл «Стихотворения Юрия Живаго»): «Но в полночь смолкнут
тварь и плоть, / Заслышав слух весенний, / Что только-только распогодь — /
Смерть можно будет побороть / Усильем воскресенья» (Пастернак, 1998, т. 2,
с. 419). По мысли А
. Д. Синявского, «Воскресение Христово... присутствует в
стихах как высшая тема Пастернака, хотя она... и не реализована полностью
в образах и словах» (Boris Pasternak, 1979, p. 426). Проследим, как тема Воскресения Христова постепенно раскрывается в стихотворении «Когда разгуляется».
Начальная строфа вводит образ дождливой поры:
Большое озеро как блюдо.
За ним — скопленье облаков,
Нагроможденных белой грудой
Суровых горных ледников.
Метафора до краев заполненного водой озера-блюда иносказательно указывает на весеннее половодье. Образ «облаков, нагроможденных... грудой»
указывает на отсутствие солнца и широкой перспективы.
Вторая строфа имплицирует мотив напряженно-нетерпеливого ожидания:
По мере смены освещенья
И лес меняет колорит.
То весь горит, то черной тенью
Насевшей копоти покрыт.
Однородные личные формы настоящего времени «меняет», «горит» подчеркивают стремительность перемен в природе, связанных с появлением солнечного света («освещенья») и рождаемого им цвета («колорит»). Оксюморонное соположение контрастных метафор «лес… горит», «черной тенью
насевшей копоти покрыт» создает образ великопостной поры — «весны черной» («Февраль. Достать чернил и плакать!»).
Третья строфа
наполнена иными смыслами. В ней предстает во всей вне-
запности образ преображенного мира — нового неба и новой земли:
Когда в исходе дней дождливых
Меж туч проглянет синева,
Как небо празднично в прорывах,
Как торжества полна трава.
121
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Именной оборот «в исходе» совмещает в своем значении указание на «завершение, конец» одного этапа (Ожегов, Шведова, 1995, с. 251) и мысль о
переходе к другому (Даль, 1956, т. 2, с. 64). Слово Исход — название второй
библейской книги пророка Моисея (Там же) — синонимично имени Пасха
(евр. phesach — «переход»). Праздник ветхозаветной Пасхи как воспоминание об
освобождении из египетского рабства является прообразом Пасхи новозаветной. «Наша таинственная Пасха исхода, — писал святитель Филарет
(Дроздов, † 1867), — будучи событием древних прообразований, сама есть
токмо новое пророчество и ожидание торжественной Пасхи входа... в вечность» (Святитель Филарет, 2003, т. 1, с. 143). В контексте стихотворения
обстоятельственная конструкция «в исходе» имплицитно намечает грань
между двумя
темпоральными планами — временем Великого Поста и празд-
ником Пасхи.
В образах преображенной природы третьей строфы сквозит «предчув-
ствие Воскресной весны» (Флоровский, 1991, с. 125). Глагол проглянуть
(«меж туч проглянет синева») и отглагольное существительное прорыв
(«небо празднично в прорывах»), объединенные общей приставкой «сквоз-
ной» семантики про-, подчеркивают мысль о моментальности, о «точечном
переходе к новому качеству» (Петрухина, 2009, с. 79).
Третий и четвертый стихи строфы созвучны пасхальным церковным пес-
нопениям, которые Б.
Л. Пастернак хорошо знал и красотой которых восхи-
щался (Пастернак, 1997, с. 627). Двойное восклицание «Как небо празднично
в прорывах, / Как торжества полна трава!» содержательно (синонимиче-
ским повтором «празднично» — «торжества полна»), мелодически (аллитерацией «празднично в прорывах», «торжества... трава») и структурно (син-
таксическим параллелизмом) сближается со словами Пасхального канона:
«Праздников
праздник, и торжество есть торжеств» (8 песнь, ирмос). Весна становится в стихотворении символом, «знамением» всеобщего будущего
воскресения (ср. Святитель Тихон Задонский, 2010, с. 231—233).
Торжественно-ликующее звучание третьей строфы сменяется светлой
мирной тишиной четвертой:
Стихает ветер, даль расчистив.
Разлито солнце по земле.
Просвечивает зелень листьев,
Как живопись в цветном стекле.
Картина залитой солнцем дали приходит на смену замкнутости холодного
пространства первой строфы. Приставочная форма «расчистив» оттеняет «неоглядность», широту мира. Глагольная форма «разлито» генетически близка
церковнославянскому глаголу излияти, многократно употребляемому в гимнографии пасхального цикла праздников. Она иносказательно указывает на
творческую силу Божию, входящую в мир с воскресением Христа — «Солнца
правды
» и обновляющую всю Вселенную в день Святой Троицы.
122
2.7. «Ты вечности заложник…»
В третьем и четвертом стихах сравнение «как живопись в цветном стек-
ле» привносит в смысловую ткань стихотворения оттенок тайны. Соотнося
образное содержание строфы с концом апреля — началом мая, когда в тонкой
ткани листьев только угадывается живой рисунок («живопись»), это сравнение помещает видимый мир природы «в рамку иного мира» (Гаспаров, Под
гаецкая, 2008, с. 92).
В пятой строфе, являющей собой структурно-семантическое завершение
четвертой, приоткрывается тайна присутствия в земном мире реальности
небесной:
В церковной росписи оконниц
Так в вечность смотрят изнутри
В мерцающих венцах бессонниц
Святые, схимники, цари.
Наречие тождества так оттеняет глубинное значение образов весенней
природы четвертой строфы. Видимое («Просвечивает зелень листьев...»,
IV строфа) символизирует невидимое («Так в вечность смотрят изнутри... /
Святые, схимники, цари», V строфа). Эта взаимосвязь подчеркивается глаголом просвечивает, возвратная форма совершенного вида которого (просве-
титься) отличается предельно высокой ценностной отнесенностью: «Тогда
праведницы просветятся яко солнце
в Царствии Отца их» (Мф. 13: 43).
Слова-символы «святые, схимники, цари» высвечивают сугубо личную
природу высшей одухотворенной действительности. Существительное «свя-
тые» собирательно называет здесь тех, кто в земной жизни стяжал Духа Святого и стал «начатком будущего всеобщего и полного освящения» (Осипов,
1995, с. 19)
16
. Синкретичная лексема «цари», указывая на царей земных, в са-
мом врéменном служении своем приблизившихся к святости, иносказательно
именует всех уверовавших во Христа как избранных для вечности.
Метафора мерцающие венцы бессонниц, указывающая на «нимб» в изображении святых («в церковной росписи»), имплицирует мысль о преодолении
«вечного сна», смерти (Даль, 1956, т
. 4, с. 270). Сближаясь по своему аксио-
логическому наполнению с устойчивыми сочетаниями венец жизни («бессмертие») (Клименко, 2008, с. 114), она символически отсылает к совершившейся в Воскресении Христовом победе жизни над смертью.
В шестой строфе пространственно-временные образы приобретают предельно высокую ценностную отнесенность:
Как будто внутренность собора —
Простор земли, и чрез окно
Далекий отголосок хора
Мне слышать иногда дано.
-
16
Слово «схимники», обозначающее тех, кто «дал особые обеты в... достижении иде-
ала христианской святости», подчеркивает светлую «инаковость» святых, которые «в
мире, но не от мира» (Осипов, 1995, с. 14—15).
123
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Полисемантичное существительное собор («собрание; храм» (Дьяченко,
2007, с. 627)) высвечивает мысль об освященной природе земного бытия. Метафора окна продолжает мотив проникновения в иное, намеченный в третьей
(«[небо празднично] в прорывах»), четвертой («просвечивает... в цветном
стекле») и пятой («[в церковной росписи] оконниц») строфах стихотворения.
Многозначная метафора «Далекий отголосок хора / Мне слышать иногда
дано» указывает на сопряжение небесного и земного, категорий «время» и
«вечность». Имплицируемая словом хор мысль о стройной гармонии одухо-
творенного пения высвечивает торжествующе-радостный характер этой иной,
надмирной реальности. Пассивная конструкция «мне слышать... дано» подра-
зумевает того, кто дает или кем дается. Бог остается здесь, по словам М. Л. Гаспарова, «благоговейно неназванным» (Гаспаров, Подгаецкая, 2008, с. 92).
Синкретичное наречие иногда («порою» (Даль, 1956, т. 2, с. 45)), указывая
на повторяемость события, сохраняет вместе с тем генетическую связь с прилагательным иной (иногда — «в иное время» (Там же)). В контексте стихо-
творения наречие иногда указывает на иное, особое — праздничное — время,
которое, по мысли
Г.-Г. Гадамера, останавливает обычное время (Гадамер,
1991, с. 311).
В кульминационной седьмой строфе звучит мотив благоговейного предстояния человека и всей Вселенной в «едином и вечном… славословии» (Мечев, 2001, с. 160):
Природа, мир, тайник вселенной,
Я службу долгую твою,
Объятый дрожью сокровенной,
В слезах от счастья отстою.
Человек предстает здесь «на грани» двух миров — физического и духовного, «соединяясь с одним своим видимым телом и восходя к другому через
свой невидимый бессмертный дух» (Мечев, 2001, с. 202). Образ служения
природы Творцу, впервые намеченный в посвященном Троицыному дню стихотворении «Воробьевы горы»
17
, приобретает здесь необычайную широту.
Отчетливая адресованность строфы (Ковтунова, 1986, с. 113) свидетельствует
«о расширенных масштабах восприятия вообще, о необычном диапазоне
видения и о необычно глубокой связи поэта с миром» (Там же, с. 100).
Эмфатически выделенная в конце строфы глагольная форма «отстою»
(«В слезах от счастья отстою») указывает на слияние планов настоящего
и
будущего: выражаемое действие «как бы исходит из настоящего времени,
17
Ср.: «Дальше служат сосны. <...> Дальше воскресенье» (1917). Устремленные
ввысь сосны уподобляются молящимся в стихотворении «На Страстной» (1946):
«И лес раздет и непокрыт, / И на Страстях Христовых, / Как строй молящихся, стоит /
Толпой стволов сосновых» (Пастернак, 1998, т. 2, с. 418).
124
2.7. «Ты вечности заложник…»
простираясь в будущее в завершительных моментах процесса, в его результате» (Петрухина, 2009, с. 164). Открытое завершение, свидетельствующее о
конечном преодолении временных и пространственных границ, высвечивает
символические смыслы названия стихотворения. Обращенная своей семантикой в будущее темпоральная конструкция «Когда разгуляется» указывает на
тот таинственный миг последнего свершения времен, когда в открывающейся
вечности
«вся совокупность мироздания войдет в полное единение с Богом»
(Лосский, 2004, с. 305).
2.7.3. «Время стало…»: художественный образ
прецедентного события в стихотворении «Единственные дни»
Стихотворение «Единственные дни», завершающее цикл «Когда разгуляется», было написано в январе 1959 г. Написанное за год до смерти, стихотворение приоткрывает глубины мировидения поэта, до конца сохранившего
верность Тому, Кто «значил всё» в его «судьбе» («Рассвет»)
18
.
Темпоральная отнесенность первой строфы стихотворения предопределяет его аксиологическую маркированность:
На протяженьи многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счета.
Сугубая значимость для поэта «дней солнцеворота» подчеркивается двукратным (в первой и третьей строфах) повторением сочетания «Я помню».
Необычное употребление отыменного предлога «на протяженьи» в сочета-
нии с формой глагола настоящего времени приводит к децентрации, раздвоению субъекта, «который оказывается и в некоем протяженном прошлом, и в
настоящем, приобретающем вневременное значение
» (Бобылев, 2009, с. 215).
Смысловые признаки «поворот», «возвращение», содержащийся в русской
лексеме «солнцеворот» («поворот солнца, на прибыль дня» (Даль, 1956, т. 4,
с. 266)) делает возможным расширение ее экстенсионала на дни, когда солнце
начинает набирать силу — «возвращаться». Можно предположить, что словосочетание «дни солнцеворота» метонимически указывает на любимое вре-
мя поэта — праздник Рождества Христова и
Святки19.
18
Известен факт, что по желанию Б. Л. Пастернака его предсмертная исповедь была
передана Е. Крашенинниковой московскому священнику, протоиерею Николаю Голубцову (†1963) (Мудрый сердцем, 2001, с. 67).
19
Описанию дней Рождества и Святок посвящены, в частности, глава романа «Доктор
Живаго» «Елка у Свентицких» (фамилия Свентицкий созвучна польскому święto —
праздник), стихотворения «Рождественская звезда» (1947), «Снег идет» (1957).
125
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
В надвременном контексте прецедентного события Рождества Христова
разрешается логический конфликт третьей и четвертой строк стихотворения:
«И каждый был неповторим / И повторялся вновь без счета». Внутренняя
неповторимость и циклически-календарная повторяемость реально присутствуют в дне праздника, который есть не воспоминание события, но событие
вновь и вновь происходящее, вбирающее и реальность
прошлого, и неповто-
римость настоящего, и простор вечности.
Во второй строфе инвертированный порядок слов и двойной синтаксический перенос (Бобылев, 2009, с. 216) свидетельствуют о высокой аксиологической наполненности вынесенного в заглавие стихотворения словосочетания единственные дни:
И целая их череда
Составилась мало-помалу —
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.
Эпитет «единственные» — «только эти», «выдающиеся» (Ожегов, Шведова, 1995, с. 182) — подчеркивает выделенность рождественских дней из
круга обыденного времени: с Рождеством Христовым наступает новая эра —
Лето Господне. Отличительная особенность «единственных дней» Рождества
и Святок передается глагольной формой «(время) стало», совмещающей в
себе значения двух омонимичных лексем — «остановиться, прекратить движение» (Там же, с
совсем весна стала» (Там же)). Как отмечает Б.
. 753) и «совершиться, оказаться, сделаться» (ср. «На дворе
Г. Бобылев, видо-временная,
фонетическая и лексическая сопряженность-созвучие глагольных форм «(череда) составилась» и «(время) стало» усиливает бытийное значение глагола
«стать»: «Время стало — ...время приобрело свойство существующего, сущего. Остановившись, время становится вечностью» (Бобылев, 2009, с. 216).
В стихотворении Б.
Л. Пастернака видимым отражением происходящего
становится атмосфера мирной тишины, наполняющая третью и четвертую
строфы:
Я помню их наперечет:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течет,
И солнце греется на льдине.
И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.
126
2.7. «Ты вечности заложник…»
Единение небесного и земного раскрывается лексемами «на деревьях в
вышине», «крыши», «скворешни», в которых семантика высоты имплицитно
сопрягается с образом земли и дома (крыши — метонимический символ дома, скворешни — образ освоенной, прирученной природы).
Символом «единственных дней» становится образ солнца. Согласно
В. Далю, «Солнце правды — Богочеловек Иисус Христос» (Даль, 1956, т. 4,
с. 265). «Простой
народ называет сей святой день Рождества Христова новым
солнцем» (Митрополит Вениамин, 2008, с. 234). Персонификация близкого,
«своего» солнца в метафоре заключительного стиха третьей строфы «солнце
греется на льдине» вводит образ праздника Богоявления. Льдина метонимически указывает на иордань — купель крестообразной формы, вырубаемую
во льду для освящения воды в праздник Крещения Господня. Гиперболический парадокс «солнце греется на льдине» подчеркивает небывалую силу
крещенских морозов.
В четвертой строфе атмосфера солнечного тепла передается синкретической метафорой «теплых» скворечников: «И на деревьях в вышине / Потеют
от тепла скворешни». Ласковость пронизывает и едва-едва намеченные,
прозрачные образы близких («И любящие, как во сне, / Друг к другу тянутся
поспешней»).
В заключительной, пятой строфе стираются грани времени:
И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.
Употребление лексемы объятье в нехарактерной для современного русского языка форме единственного числа
20
выводит ее из привычного употребления, уподобляя ее церковнославянскому существительному «объятие» —
«целование, приветствие» (Дьяченко, 2007, с. 370). Глубинная семантика существительного «объятье» раскрывается Б.
Л. Пастернаком в стихотворении
«Магдалина» (1949, цикл «Стихотворения Юрия Живаго»): «Брошусь на зем-
лю у ног распятья, / Обомру и закушу уста. / Слишком многим руки для объятья / Ты раскинешь по концам креста» (Пастернак, 1998, т. 2, с. 452). В дан-
ном контексте заключительная строка стихотворения получает предельно
высокое ценностное содержание: некончающееся объятье — образ вечной
Божественной любви к человечеству. Начавшееся с Рождеством Христовым
новое время — это день, длящийся «дольше века» — вечно. Содержательная
глубина заключительной строфы раскрывается в контексте Священного Предания, в котором слово-символ день предельно насыщено ценностными
смыслами: «Все годы Твои одновременны и недвижны: они стоят... “Годы
20
Ср. дружеские, жаркие, крепкие объятия (Ожегов, Шведова, 1995, с. 433).
127
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
твои как один день” (2 Пет. 3: 8), и день этот наступает не ежедневно, а сегодня, ибо Твой сегодняшний день не уступает места завтрашнему и не сменяет
вчерашнего. Сегодняшний день Твой — это вечность; поэтому вечен, как и
Ты, Сын Твой, Которому Ты сказал: “Сегодня Я породил Тебя“ (Пс. 2: 7)»
(Аврелий Августин, 1999, с. 293).
Своеобразие темпорального опыта Б.
Л. Пастернака, художественно вы-
раженного в стихотворении «Единственные дни», обусловлено характером
отраженного в нем прецедентного события. Восприятие прецедентного события, сопереживание ему, его оценка и вызываемый им эмоциональный отклик
объективируются в поэтическом тексте в художественной форме, на образном и словесном уровне произведения. Само прецедентное событие остается
при этом «благоговейно неназванным» (М.
Л. Гаспаров). Центром смыслово-
го пространства стихотворения «Единственные дни» выступает имплицитно
представленное событие Богоявления, данного в единстве событий Рождества и Крещения Спасителя мира. Вновь и вновь совершающиеся в мире в
момент праздничного богослужения, они являют собой воплощение вечного
во времени (ср. Бердяев, 1990, с. 405).
Заключение
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Время, многогранное в своих проявлениях, как и сама жизнь, темпоральную ткань которого оно составляет, не безлико-нейтрально, но всегда аксиологически отмечено — каждое его мгновение заключает в себе ценностный
потенциал, раскрывающийся в ответ на усилия проживающего его человека.
Ценность связывает время с вечностью — атемпоральной метафизической
реальностью, в которой раскрывается
каждого мгновения.
Неуловимая сущность времени, раскрывающаяся в опыте, но ускользающая от теоретического понимания, бесчисленное множество раз становилась
предметом художественного и научно-философского осмысления. В этой небольшой книге мы сделали попытку приблизиться к пониманию ценностного
измерения времени в художественных мирах двух гениальных русских авторов минувшего столетия — И. С. Шмелева (1873—1950) и Б. Л. Пастернака
(1890—1960). Разделенные и родом литературы, и кругом общения, и самим
местом, и временем, в которых протекал их творческий путь, они необыкновенно близки в своем понимании жизни и природы темпорального опыта.
Убежденный в том, что «для вне-материального нет и времени», И.
лев стремился «показать, что для духа нет ограничений во времени и пространстве: все есть и всегда будет» (Шмелев, 2003, т. 1, с. 441). «Заложником
вечности» «у времени в плену» называл художника Б.
нак, 1998, т. 1, с. 473).
Способность созерцать вечность во времени, столь редкая для авторов
ХХ столетия, в котором элиминация надвременнóй основы жизни и почти
полный отказ от метафизики божественного привели к абсолютизации временности как единственной реальности бытия, по-разному отражается в образно-словесном строе рассмотренных в настоящей
произведений И.
Произведения И.
С. Шмелева и Б. Л. Пастернака.
С. Шмелева не знают однородного математического
времени, протекающего независимо от предметной действительности. В романе «Лето Господне» темпоральный опыт находит свое выражение в конкретных, «окачествленных» временах, преломляясь в художественных образах праздников-радостей. В очерке «Старый Валаам» — это будни, пронизанные «лучами» вечности. В повести «Куликово поле», рассказах «Еловые
» и «Угодники Соловецкие» идея «проницаемости» земного бытия для
лапы
вечности приобретает глубину философского обобщения.
подлинная сущность каждой вещи и
С. Шме-
Л. Пастернак (Пастер-
книге художественных
129
Заключение
В поэтических текстах Б. Л. Пастернака, достигшего в философии «почти
профессиональной высоты» (Лихачев, 1989, с. 8), время всегда многомерно,
оно не ограничивается настоящим и не сводится к историчности. Его произведения — как ранние, переполненные «чувством жизни» «импрессионистические» образы «Февраля» и «Воробьевых гор», так и поздние, лаконичнопрозрачные стихотворения цикла «Когда разгуляется», — пронизаны ощущением надвременной природы
бытия. Вневременность и безграничность не
имеют при этом характера нейтрально-безличной длительности, они «живы… моментами ценностного смысла, который им присущ», «загораясь» «ценностным светом» (Бахтин, 1996, с. 126) в соотнесении с уникальной человеческой личностью художника.
Источником этого «ценностного света», никогда не иссякающим, высту-
пает для обоих авторов устремленность к Абсолютной
ценности — благобытию, данном в Боге (Лосский, 2000, с. 69). Открыто исповедуемое в прозе
И.
С. Шмелева («выше всего на свете… — Святое, Бог!» (Шмелев, 2007,
с. 218)), Имя Того, Кто произвел все из небытия в бытие, остается в стихотворениях Б. Л. Пастернака «благоговейно неназванным» (Гаспаров, Подгаецкая, 2008, с. 92). Ценностное пространство произведений И.
С. Шмелева
упорядочивают интертекстуальные параллели — стихи богослужебных песнопений, вводимые в форме прямых цитат, сообщают художественным образам глубину вечности, преодолевающей временность земного бытия. Б.
Л. Пас-
тернак, который «так много мыслей скрыл в тот век бескрылый» (Пастернак,
1998, т. 1, с. 540), говорит о вечности «чужим словом» (Бахтин, 1975), впле-
тая в ткань своих стихотворений многочисленные аллюзии на Священное Писание и Предание — тексты Нового и Ветхого Завета, гимнографические и
святоотеческие творения.
В этом стремлении к вневрѐменному и
Б.
Л. Пастернак являются продолжателями традиций русской мысли, во всей
неизменному И. С. Шмелев и
своей полноте раскрывшейся в художественном творчестве их великих
предшественников — А.
философских исканиях их современников — И.
С.
Л. Франка. Поэт, утверждавший, что «сила… дается свыше…» (Пастернак,
С. Пушкина, Ф. И. Тютчева, Ф. М. Достоевского, и в
А. Ильина, Н. А. Бердяева,
1997, с. 690), и писатель, признававшийся, что цель жизни — «в вере» (Иль-
ин, 2000, т. 3, с. 222), воспринимали свой художественный талант как дар.
Это понимание рождало то свойственное всей русской литературе чувство
долга, которое поднимает искусство слова на высоту служения и делает художника «служителем»,
призванным быть до конца ответственным перед Богом. «То, что художник дает людям, есть прежде всего и больше всего некий
глубокий, таинственный “помысл” о мире, о человеке, о Боге, о путях Божиих и о судьбах человека и мира» (Ильин, 1996, с. 58).
Тема аксиологии времени в литературном произведении, лишь обозна-
ченная в
настоящем исследовании, остается открытой и требует дальнейшего
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]