Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография
.pdf
2.5. Вечное настоящее исторического времени в стихотворении «Неоглядность»
черкивающего предельно высокую аксиологическую отнесенность служения
великих адмиралов, восходит к евангельской заповеди о крестном пути жизни: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй
за Мною.
Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет
душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Мк. 8: 34—35; ср. Лк. 9:
23—26; Мф. 10: 37—39).
В темпоральном пространстве шестой и седьмой строф сопрягаются два
временных плана — историческое прошлое, образ которого актуализируется
формой совершенного вида «дали чести образец» и деепричастием «
лев сердец», и современность, к которой отсылают формы актуального настоящего «сверкают темой для романа»
12
, «след лежит неизгладимо». Пяти-
не пожа-
кратный повтор отрицательной частицы не- подчеркивает причинно-следственное единство временного и вечного: самоотверженные подвиги, совершенные однажды во времени («подвиг неустанный», «не пожалев сердец»),
не исчезают в небытии («жизнь не промелькнула», «не затерялась»), но пребывают в вечности («их след лежит неизгладимо»).
В
восьмой, девятой и десятой строфах жизнь и деятельность прославленных
адмиралов предстают как совершающиеся в пространстве вечно настоящего:
Они живут свежо и пылко,
Распорядительны без слов,
И чувствуют родную жилку
В горячке гордых парусов.
12
Метафора «сверкают темой для романа» получила свое воплощение в творчестве
писателя, д-ра ист. наук, проф. В. Ганичева, председателя Союза писателей России
(1994—2018), автора романа «Адмирал Ушаков». В 1995 г. В. Ганичев обратился с
просьбой к патриарху Алексию II о рассмотрении возможности канонизации
Ф.
Ф. Ушакова: «Ваше Святейшество! <...> Ф. Ф. Ушаков был самый выдающийся
русский военно-морской начальник за всю историю отечественного флота. Нет сомнения, что все сорок кампаний, которые он завершил, были победоносны по промыслу Божию. Федор Ушаков был глубоко верующим, на кораблях его флотилии
ежедневно совершались богослужения. <...> Он постоянно заботился о людях, добывал для них
ралтействе, он отдавал свои, которые ему часто не возвращали. <...> Завершив свой
боевой путь, Ушаков поселился у стен Санаксарского монастыря и усиленно молился
сам и вместе с братией. Имя его и после смерти являло чудесные представления.
Вроде бы забытый и
народу нашему, армии и флоту в годину смертельных испытаний и вдохновил их на
победу против антихристианского воинства. По свидетельству монахов, было немало
чудес вокруг захоронения Ф. Ушакова. <...> Все это позволяет обратиться к Вам и
Священному Синоду с просьбой изучить этот вопрос. Нет
шие церковные инстанции пришли к выводу о возможности причисления Федора
Ушакова к лику святых Русской Православной Церкви, то наш флот, миллионы плавающих и служащих на нем получили бы достойного духовного покровителя, как и
все русские люди» (Ганичев, 2001, с. 105).
пропитание, одежду, а в случае отсутствия денег у государства, в Адми-
ушедший с исторической сцены и памяти, он вдруг явился
сомнения, если бы Выс-
91
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
На боевой морской арене
Они из дымовых завес
Стрелой бросаются в сраженье
Противнику наперерез.
Бегут в расстройстве стаи турок.
За ночью следует рассвет.
На рейде тлеет, как окурок,
Турецкий тонущий корвет
13
.
Экзистенциальный корень жиз-, объединяющий словесное пространство
предшествующих, шестой («Вся жизнь их...») и седьмой («Их жизнь...»),
строф, реализуется в восьмой строфе в форме личного предиката — «Они
живут». Глагол высвечивает динамическую природу бытия — непрестанно
совершающегося действия. Стремительный, молниеносный характер последнего оттеняют метафорические образы огня — «живут… пылко», «в горячке… парусов».
Глаголы несовершенного
вида живут, чувствуют, бросаются, бегут
представляют действие в процессе его протекания, изображают ситуацию без
ее временных границ (Петрухина, 2009, с. 66). Присущая этим формам категориальная семантика одновременности события с моментом речи свидетельствует о том, что описываемые исторические события имеют «статус актуальной действительности» (Там же, с. 125). В этом преодолении границ
двух
13
В девятой и десятой строфах описывается одно из важнейших морских сражений
Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. — бой у мыса Калиакрия. «31 июля 1791 г. на
подходах к мысу Калиакрия Ушаков обнаружил турецкий флот, стоявший в линии на
якоре под прикрытием береговых батарей. Появление русской эскадры было для турок полной неожиданностью — их охватила
канаты и ставить паруса. При этом несколько кораблей, не справившись с управлением на крутой волне при порывистом ветре, столкнувшись друг с другом и получили повреждения. Ушаков, будучи на ветре и пользуясь неразберихой в стане неприятеля, принял изумительное по находчивости решение и повел
рецкими кораблями и беспрестанно палящей береговой батареей, отрезая корабли от
берега. Бой разгорелся с потрясающей силою. Боевая линия турок была разбита, их
корабли были настолько стеснены, что били друг в друга, укрываясь один за другого… Русские корабли, окружив противника, буквально осыпали его ядрами. Турецкий
флот был “совершенно уже разбит до крайности” и в очередной раз бежал с поля
боя. А в Константинополе, не имея известий о происшедшем морском сражении,
праздновали курбан-байрам и радовались; но вскоре “сверх чаяния сия радость обратилась в печаль и страх”, вызванные появлением у крепостей Босфора остатков эскадры… Вид
го Сеит-Али (главнокомандующего турецкой эскадрой), войдя на рейд, стал на виду
у всех тонуть и пушечными залпами просить о помощи…» (Святый праведный воин
Феодор, 2001, с. 13—14).
92
пришедших кораблей был ужасен…; в довершение всего корабль само-
паника. Турки в спешке стали рубить
свой флот между ту-
2.5. Вечное настоящее исторического времени в стихотворении «Неоглядность»
темпоральных планов — прошлого и настоящего — раскрывается реальность
инобытия: самоотверженное служение, совершавшееся некогда во времени,
продолжается вечно.
В заключительной, одиннадцатой строфе во всей полноте раскрывается
глубинный смысл вынесенного в заглавие стихотворения слова неоглядность
(«неоглядное пространство, какое нельзя окинуть взором» (Даль, 1956, т. 2,
с. 525)):
И, все препятствия осилив,
Ширяет флагманский фрегат,
Размахом вытянутых крыльев
Уже не ведая преград.
Метафора свободного полета, вводимая глаголом ширять («плавно лететь, парить» (Даль, 1956, т. 4, с. 634)) и усиливаемая сочетанием размах вытянутых крыльев, создает картину безбрежного небесного пространства «без
края и конца». Семантика итога, свойственная синонимичным обобщающим
утверждениям «все препятствия осилив», «уже не ведая преград», актуализирует мысль о начале иного, качественно нового бытия
. Образ небесной шири
(ср. Пастернак, 1998, т. 1, с. 415) символизирует собой торжествующую реальность «победившего раздолья» (Там же, с. 406) — неоглядность вечности.
2.6. Временное и вечное в цикле стихотворений Юрия Живаго
Представление о человеческой личности как центре, где время соприкасается с вечностью, было предметом напряженных размышлений Б. Л. Пастернака в течение всего его творческого пути (Бёртнес, 1994). С наибольшей силой убеждение в том, что «жизнь и бессмертие — одно» (Пастернак, 1998,
с. 538) и бытие человека есть воплощение вечного во временном, выразилось
в заключительной, семнадцатой главе романа «Доктора Живаго», составленной из стихотворений главного героя, Юрия Живаго. В настоящей работе
проблема соотношения времени и вечности в пространстве художественного
текста рассматривается на примере трех произведений цикла — «На Страстной» (1946), «Рождественская звезда» (1947) и «Рассвет» (1947).
2.6.1. Художественный образ Вселенной
в первой строфе стихотворения «На Страстной»
Стихотворение «На Страстной», написанное в 1946 г., является третьим в
заключительной, семнадцатой главе романа «Доктор Живаго». Название стихотворения — «На Страстной» — указывает на единственный по своему событийному наполнению период — «последнюю неделю Великого Поста, перед Светлой, посвященную памяти Страстей, страданий Господних» (Даль,
93
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
1956, т. 4, с. 336). Метонимически отождествляя время и событие, вынесенный в заглавие хрононим Страстная с самого начала выводит поэтический
нарратив стихотворения за границы природной, физической темпоральности
и помещает его в контекст освященного литургического времени, в котором
Евангельские события являют себя «не как воспоминание, а как соприсутствие и переживание» (Мечев, 2001, с. 193).
В прозаической части романа
Сима Тунцева, размышляя над значением молитв Страстной семдицы, поясняет: «Страсть по-славянски… значит прежде всего страдание, страсти
Господни, “грядый Господь к вольной страсти” (Господь, идучи на добровольную муку)» (Пастернак, 1998, т. 2, с. 418). Приводимый Симой Тунцевой
стих восходит к песнопениям утрени Великого Понедельника: «Грядый Господь к
вольной страсти, апостолом глаголаше на пути: се восходим во Иерусалим, и предастся Сын Человеческий...» (стихира на хвалитех, гл. 1). Отсылка к богослужениям Страстной седмицы, являющим собой «раскрытие во
времени тайн вечности» (Мечев, 2001, с. 170), сообщает художественному
тексту вневременнόе измерение.
События, происходящие «на Страстной», преломляются в содержатель-
ном пространстве первой строфы
Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтири.
стихотворения:
Первое слово строфы — наречие еще — вводит проспективную точку отсчета и соотносит темпорально-смысловой центр художественного нарратива
с планом будущего. Эмфатический повтор лексемы еще в сочетании с наречием преждевременности рано подчеркивает отдаленность дейктического
центра. Предельные антитезы «ночь — день» (1—4 стихи), «небо — земля»
(3—5 стихи) подчеркивают необычайность событий, которые должны совершиться
.
Во втором стихе слово-символ мир («вселенная») помещается в нехарактерную позицию вторичного наречия времени, что приводит к проецированию свойственного хронониму рано значения начала на максимально широкое онтологическое содержание. Присущие лексеме рано смыслы рубежаграницы, усиливаемые эмфатическим наречием так («настолько»), соотносятся с образом «момента-грани», который, не
имя измерения или длительности, являет собой «прорыв в вечность» (Лосский, 2004, с. 406). Можно предположить, что слова «Еще так рано в мире» отсылают к началу времен, к
первым мгновениям бытия Вселенной, которую символизируют небо 3-го
стиха и земля 5-го стиха.
94
2.6. Временное и вечное в цикле стихотворений Юрия Живаго
В онтологическом контексте начала приоткрываются иносказательные темпорально-событийные смыслы первого предложения стихотворения. В церковнославянских текстах слово-символ мгла обозначает «тьму, туман, облако» (Дьяченко, 2007, с. 300) как видимые знаки незримого присутствия Божия (ср. «Господь рече еже обитати во мгле» (Исх. 19: 16)). Образ ночной
мглы напоминает о темноте, в которую была
погружена Вселенная в начале
своего существования.
От созерцания первых мгновений Вселенной лирический герой обращает
свой взгляд на картину ночного небосвода: «...Что звездам в небе нет числа / И каждая, как день, светла». Образ беспредельности звездного неба, создаваемый гиперболой звездам нет числа, восходит к начальной строфе созданной в 1743 г.
М. В. Ломоносовым оды «Вечернее размышление о Божием
величестве»: «…Открылась бездна, звезд полна; / Звездам числа нет, бездне
дна» (Духовная поэзия, 1990, с. 42). Ломоносовские строки представляют собой амальгаму двух стихов псалма 146: «Исчитаяй множество звезд и всем им
имена нарицаяй. Велий Господь наш и велия крепость Его, и разума Его
несть числа» (Пс. 146: 4—5). Двойная
аллюзия, скрытая в синтагме звездам
нет числа, — имплицитное утверждение величия Того, Чья творческая сила и
свободная воля привели из небытия в бытие весь видимый и невидимый мир.
В следующем, четвертом стихе плеонастическое сравнение «каждая
[звезда] как день светла» создает образ «кипящего» от света ночного неба.
Местоимение каждая передает значение «собирательной
дискретности»,
подчеркивая неповторимость небесных светил и, одновременно, их стройное
единство. Аксиологические смыслы чистоты и непорочности, ассоциативно
связанные с семантикой света, напоминают о первозданной красоте мира,
ещё не искаженного грехом.
Соположение в третьей и четвертой строках слов-символов звезда — день —
свет[ла] имплицирует интертекстуальные параллели со стихами ветхозаветной паремии, читаемой
за богослужением в Великий Четверг: «Егда сотворены быша звезды, восхвалиша Мя гласом велиим вси ангели Мои. <...> Или
при тебе сотворих свет утренний, денница же весть чин свой...» (Иов 38: 7, 12).
Актуализируя образы первых дней творения, когда «светозарной силой» творческого Божественного слова происходит упорядочивание видимого мира
(Лосский, 2004, с. 139), ветхозаветные аллюзии подчеркивают
сверхистори-
ческий масштаб событий Страстной седмицы.
Картине пронизанного светом звездного неба в 5—7 стихах противопоставляется образ спящей земли: «И если бы земля могла, / Она бы Пасху проспала / Под чтение Псалтири». Космогоническая антитеза «неба — земля» высвечивает в семантической структуре слова земля значение «планета», «наш
мир». В естественно-природном прочтении земля
обозначает «всякое твердое,
нежидкое тело» и, метонимически, созданное из праха земного «тело человека», ср. Земля еси и в землю отъидеши (Быт. 3: 19) (Даль, 1956, т. 1, с. 678).
Метафора сна — «Она [земля] бы Пасху проспала» — актуализирует идеи
забвения, забытья. Темпоральный контекст поэтического нарратива — дни
95
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Страстной седмицы — высвечивает аллюзивные смыслы этого иносказания,
в котором слышатся отзвуки тропаря Великого Понедельника: «Се, Жених
грядет в полунощи, и блажен раб, его же обрящет бдяща: недостоин же паки,
его же обрящет унывающа. Блюди убо, душе моя, не сном отяготися, да не
смерти предана будеши...» (утреня Великого Понедельника, тропарь, гл. 8).
Видовое
значение длительности преломляется в семантической структуре
глагольной формы проспала бы как указание на привычность сна греха,
инертность которого земля не в силах преодолеть самостоятельно.
Ключевой хрононим строфы — Пасха — указывает на причину внезапного пробуждения земли от сна греха и безверия. Внутренняя форма др.-евр.
phesach («переход») отсылает к прецедентному событию
Священной истории —
исходу народа израильского из египетского рабства в обетованную землю
Ханаана (Дьяченко, 2007, с. 409). Имплицитное указание на ветхозаветную
Пасху как Пасху Исхода содержится в прозаической части романа: «За рекой… показывалась кирпичная стена Воздвиженского монастыря. <...> Вратную икону на арке входа полувенком обрамляла надпись золотом: “Радуйся
живоносный кресте, благочестия непобедимая победа
”. Была зима в исходе,
Страстная, конец Великого поста» (Пастернак, 1998, т. 2, с. 317). Предваря-
ющие определение-обстоятельство в исходе слова стихиры Недели Крестопоклонной — «Радуйся Живоносный Кресте, благочестия непобедимая победа...» — и следующее за ним подлежащее Страстная раскрывают символическое значение ветхозаветной Пасхи как прообраза страданий Сына Божия,
Который принес Себя на
Кресте в жертву за грехи мира и «страданием Своим
открыл… переход от смерти к жизни, и от земли к небу» (Дьяченко, 2007,
с. 410). Модальная семантика невозможности, присущая форме ирреального
наклонения «Если бы земля могла...», указывает на то, что Крестные страда-
ния, смерть и Воскресение Сына Божия полностью изменяют мир, не позволяя ему больше оставаться в состоянии сна безверия.
Как свидетельствует анализ, авторский темпоральный опыт, эксплициро-
ванный в начальной строфе стихотворения Б.
Л. Пастернака «На Страстной»,
сосредоточен вокруг единственных в истории человечества событий — Пасхи Крестной и будущего Воскресения. На языковом уровне актуализация аксиологических смыслов произведения происходит в рамках единого «верти-
ми аллюзиями, представляющими собой «смысловой ключ» к пониманию
авторского замысла.
2.6.2. «Таинство странное вижу и преславное…»:
время и вечность в стихотворении «Рождественская звезда»
Стихотворение «Рождественская звезда» было задумано в Рождественский Сочельник 6 января 1947 г. на именинах Е. К. Ливановой. Стихотворение было послано поэтессе В.
раля — пианистке М.
96
В. Юдиной. Ответ М. В. Юдиной был восторженным:
К. Звягинцевой 7 февраля 1947 г., а 9—10 фев-
2.6. Временное и вечное в цикле стихотворений Юрия Живаго
«О стихах и говорить нельзя... Если бы Вы ничего кроме Рождества не написали в жизни, этого было бы достаточно для Вашего бессмертия на земле и на
небе» (Гардзонио, 2008).
Спустя десять лет, в 1957 г., для предполагаемой публикации «Рождественской звезды» в «Литературной Москве» Э. Казакевич предложил Пастернаку дать стихотворению
название «Старые мастера». «Стихи мгновенно
становились проходимыми — без жертв: вся вещь, как целое, сразу перемещалась из сферы религиозного сознания в сферу изобразительного искусства!
Однако этого-то и не захотел принять Пастернак. “Ему привиделось предательство веры”, — пересказывал Казакевич» (Данин, 1996, с. 78). Таким образом, сам Б.
Л. Пастернак воспринимал стихотворение как исповедание ве-
ры, и оно было ему особенно дорого.
Проследим, как вечность и время, атемпоральное и историческое сопря-
гаются в художественной ткани стихотворения «Рождественская звезда».
Заглавие стихотворения — Рождественская звезда — как бы аккумулирует в себе тайну, является предельно емким словесным ее выражением. Восходящее к эллиптическому
имени Рождество прилагательное рождествен-
ская указывает на событие, навсегда изменившее ход человеческой истории —
Рождение Бога во плоти. Экстенсионал второго слова — звезда — предельно
сужен и замыкается на единственной сущности — небесном теле, явление
которого сопровождало Рождество Христово (Мф. 2: 1—10).
Начальная строфа стихотворения запечатлевает первые мгновения земной
жизни Богомладенца:
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Лексемы «зима», «ветер», «холодно» глубоко символичны. Помещая
описываемое событие в конкретное — физическое и темпоральное — пространство истории, они одновременно создают картину враждебной человеку
и безраздельно властвующей над миром стихии. Наряду с прямым темпоральным значением существительное «зима» обладает и иным, иносказательным смыслом, восходящим к патристической экзегетической традиции, в которой
слово «зима» выступает именем неверия. Подобный смысл хрононим
«зима» реализует и в гимнографических текстах Рождества Христова, ср.
«Обуревает зима сопротивных помышлений смиренное сердце мое...» (22 дек.,
утр., К. предпразднства, 6 п., богородичен).
Во второй строфе земные «ветер» и «холод» как бы ослабевают, вытесняются живым земным теплом, согревающим Рожденного Младенца. Оксюморон «домашние звери» сообщает описанию неожиданную мягкость, почти
нежность. Прозрачная ясность и простота повествования оттеняют необыкновенную высоту происходящего:
97
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере.
Над яслями теплая дымка плыла.
В третьей строфе радиус видения постепенно расширяется. От яслей
взгляд поэта движется к пастухам, которые, согласно евангельскому повествованию, первыми узнают о Рождении Спасителя мира и приходят поклониться Ему (ср. Лк. 2: 8—20):
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Темпоральным прилагательным полночный впервые уточняется время
Рождества Христова. Наречие «[смотрели] спросонья», вынесенное в начальную акцентированную позицию четвертого стиха, подчеркивает неожиданность, внезапность пробуждения пастухов. Его причина, благоговейно не
названная в стихотворении, восстанавливается в событийном контексте Священного Писания — как ангельское благовестие пастырям о рождении Богомладенца (ср. Лк. 2: 8—12). Синкретичное слово
даль отсылает к иному тем-
поральному пространству, обозначенному в следующей, четвертой строфе:
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.
Лексема «погост» («сельский приход; отдельно стоящая церковь с клад-
бищем»), словосочетания «поле в снегу», «оглобля в сугробе» именуют современные автору реалии русской действительности. Поэт сополагает в едином
семантическом пространстве четырех начальных строф разновременные планы. Событие Рождества Христова, произошедшее во времени, но пребывающее в вечности, развертывается одновременно и
в пространстве Священной
истории — «в Вифлееме иудейском во дни царя Ирода» (Мф. 2: 1) — и в индивидуально-авторском хронотопе Б.
Л. Пастернака.
В пятой строфе возникает центральный, давший заглавие стихотворению,
образ звезды Рождества:
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
98
2.6. Временное и вечное в цикле стихотворений Юрия Живаго
Противительный союз «а» и пространственное наречие «рядом» оттеняют
близость и, одновременно, внеположенность «обычному» миру той звезды,
которая «мерцала… по пути в Вифлеем». Определение «неведомая» подчер-
кивает ее необъяснимость, «инаковость». Дейктическая конструкция «перед
тем» имплицитно указывает на связь времени появления звезды с описываемым в начальных строфах событием — Рождением Богомладенца. Значение
«
малости», оттеняемое тремя диминутивами в персонифицирующем сравнении «застенчивей плошки в оконце сторожки», подчеркивает незаметность
первого явления звезды во Вселенной. В отличие от других небесных светил
(«звезд» четвертой строфы), новая звезда не-безымянна, но именуется она
«функционально»: обстоятельственный оборот «по пути в Вифлеем» харак-
теризует звезду через ее необычное, единственное
в своем роде предназначе-
ние — быть «путеводной».
Внутренняя форма топонима «Вифлеем», указывающего на место рождения Того, «Которого происхождение от начала, от дней вечных» (Мих. 5: 2),
глубоко символична. Имя «Вифлеем» (евр. «дом хлеба») прообразовательно
указывает на Христа — Того, Кто именуется в Евангелии от Иоанна сшедшим с небес хлебом живым (Ин. 6: 35, 48—51, 58).
Образ хлеба получает свое дальнейшее развитие в череде развернутых
сравнений и метафор, описывающих звезду Рождества в шестой и седьмой
строфах:
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой Вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Ключевой элемент образного ряда этих строф составляют метафоры огня —
«пламенела», «отблеск поджога», «в огне», «пожар», «[возвышалась] горящей скирдой», «зарево». Эти метафоры подчеркивают, что «действительное
таинство Вифлеема не есть пастораль или семейное умиление... но огненная
тайна Боговоплощения» (Флоровский, 1991, с. 460). Они перекликаются с
ветхозаветным образом Неопалимой Купины — явленного пророку Моисею
на
горе Синае тернового куста, горевшего, но не сгоравшего (Исх. 3: 2).
Неопалимая Купина, названная в прозаической части романа «Доктор Живаго» первой в ряду перечисляемых Симой Тунцевой ветхозаветных прообразов Боговоплощения, иносказательно указывает на «Пресвятую Деву, в Которую вселился Бог Слово, Огонь Божественный, и оставил Ее нетленной и
непорочной» (Митрополит Вениамин, 2007, с
. 6). Являющий собой трепетно
хранимую Церковью особую тайну веры, этот образ характерен для гимно-
99
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
графии Рождества Христова. Ср. «Исаие, ликуй, слово Божие восприем, прорцы Отроковице Марии, купине горети, и огнем не сгарати зарею Божества» (20 дек., утр., 3-я стихира на стиховне, гл. 4).
Сравнения «как стог», «[как] пожар на гумне» и метафора «возвышалась... скирдой соломы и сена» представляют собой ключ к символическому
содержанию
стихотворения. В семантике слов стог («хлеб в кладях»), гумно
(«площадка для молотьбы сжатого хлеба»), скирда («долгая и большая кладь
хлеба»), солома («остатки после обмолоченного хлеба, одни стебли») общей
является идея сжатого и обмолоченного хлеба.
Глубинный смысл этих тропов раскрывается в контексте церковнославянской поэзии, заново «открытой», подобно древнерусской иконописи, русски
ми модернистами. В богослужебных песнопениях Дева Мария уподобляется
невозделанному хлебному полю, на котором неумопостижимо родился ненасеянный хлеб — Христос. Буквальные текстовые аналогии существуют между метафорами «Рождественской звезды» и стихирой предпразднства Рождества Христова: «Стог гуменный Твое чрево, Всенепорочная Богородице, показуется, Клас невозделанный, паче ума и слова носящо неизреченно»
(21 дек., 2-я стихира на Господи, воззвах, гл. 4). Рождение воплощенного Сына Божия от Пречистой Девы-Матери благоговейно и целомудренно уподобляется здесь тому, как зрелое зерно покидает колос.
Конструкция «в стороне от неба и Бога» и сравнение «как хутор» («обособленный земельный участок с усадьбой владельца») объединены общей
идеей отстраненности,
обособленности. Семантика удаленности высвечивает
мысль о том, что «соделывание» Слова «плотью» не вмещается в категории
неизменной и вечной Божественной природы. «Сын остается Богом в лоне
неизменной Троицы, но что-то добавляется к Его Божественной природе: Он
становится человеком. <...> Воплощение создает как бы некое “расстояние”
между Отцом и Сыном, некое пространство для
свободного подчинения Слова, ставшего плотью, создает как бы духовное место искуплению» (Лосский,
2004, с. 459, 490).
В восьмой и девятой строфах метафорическое описание звезды вводит
образ волхвов, которых «зов небывалых огней» ведет на поклонение Богомладенцу:
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
В десятой строфе темпоральная перспектива смещается. Пространственно-временной синкретизм наречия вдали подчеркивает единство хронотопи-
-
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]