Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография
.pdf
1.3. «Времени не будет…»
Наречие как-то, традиционно используемое в составе зачина для введе-
ния ремы, выделяет описываемое событие из череды привычных действий.
Соловецкой каторге противопоставляется освященное пространство монастыря, в котором разворачивается чудесное событие, изменяющее жизнь
главного героя. В реальном, зримом страдании святыни, обретаемой героем в
уничиженном, поруганном виде — «расколотой», лежавшей «в стороне от
дороги, в грязи», ощутимо являет себя господство разрушительного, небытийного начала в обмирщенном, десакрализованном мире.
С обретением иконы в пространство повествования входит новое нача-
ло — невидимое, но активно действующее. Субъект действия передается неопределенным референтным местоимением что-то:
Вскоре ему случилось проходить монастырским кладбищем, еще не вовсе
срытым. И вот видит: мотается на венке, на могильном кресте, на проволочке,
дощечка. Что-то толкнуло его подойти взглянуть… и, к удивлению своему,
узнает он другую половинку расколотой иконы! Не думая ни о чем, высвободил
он из проволочной петли ту дощечку
с. 424).
и видит еще три лика… (Шмелев, 2001,
Обретение второй половины иконы сопрягается с образом Креста
(«…мотается на венке, на могильном кресте…»), что максимально расширяет границы хронотопа, сообщая ему вневременнόе измерение. Крест — символ победы над властью греха и смерти — являет собой и свидетельство предельного уничижения, умаления Бога. Мотив безвинного страдания, средоточием которого выступает образ
Креста, сочетается в описании святой иконы с
идеей соучастия, сострадания.
Введение форм настоящего исторического глаголов видения в череду
предикатов прошедшего времени («Проходил… и видит», «Поднял дощечку,
смотрит…», «случилось проходить… “вот видит”», «толкнуло его подойти…
и… узнает», «высвободил… и видит») прерывает, как бы останавливает повествование. Это придает изображаемому наглядность, оттеняя
предельную
ценность того, что открывается взгляду героя. Сигнализируемое настоящим
историческим перенесение прошлого в настоящее имплицирует мысль о преодолении границ временных планов, происходящем в момент соприкосновения с иконой.
Категориальная семантика энергоцентричности, присущая предикату случилось, имплицирует неконтролируемость, непроизвольность событий, совершающихся «помимо воли человека» (Петрухина, 2009, с. 87). Логическая
необъяснимость
происходящего, его конечная непознаваемость передается
эпитетом странный — странность («необычный, удивительный»):
Тут в нем прояснилось нечто, мелькнуло мыслью — «какая странность!.,
указание, — что ли..?» — и он уже сознательно взял эту половинку. Что он чувствовал от этой «странной» находки, — неизвестно: он не рассказывал о чув-
ствах. <…> Одно только было в мыслях, — впоследствии признавался он, — что
61
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
«это не случайно». И решил — «непременно хранить эту икону». А зачем… — не
знал и предположений не высказывал. <…> Икону, конечно, расколол какой-то
кощунник, из тех… <…> Упавшую половинку кощунник зачем-то понес с собой
и… швырнул в сторону от дороги. Почему же швырнул? почему оставил другую
половинку?., почему не уничтожил «опиум
швырнул… — «а я вот ее нашел!..» И вот эта «странность», что кощунник не
истребил икону, а он, чужой всему этому, нашел ее в разных совсем местах… —
вызывала в нем «разные вопросы». Вызывала — и… «как-то укрепляла». Для него становилось ясным, что — “это не случайно”» (
»?.. Этого никто не знает. Словом —
Шмелев, 2001, с. 426—427).
Экспрессивность троекратного повтора вопросительных синтагм в восхо-
дящей градации («Почему же?.. почему?.. почему…») усиливает категоричность двойного отрицания: «Этого никто не знает», лаконичность которого
высвечивает ключевой для рассказа мотив необъяснимости происходящего.
Противоречивая «странность» становится залогом осмысленности совершающихся с главным героем событий («Это не случайно»). Осознание «неслучайности» обретения иконы предстает
источником надежды («странность…
“как-то укрепляла”). В этом добровольном отказе от логического обоснова-
ния происходящего являет себя первый опыт веры как «непытливого согласия» (Григорий Богослов, 2007, с. 21) — убеждения в реальности бытия иного мира — не нейтрально-пассивного, но соучаствующего, сострадающего.
Необъяснимо-неслучайным становится освобождение героя из соловецко-
го лагеря:
Прошло два с половиной месяца. Была осень 1928 года. И вот вызывают его в
«управление», и начальник объявляет ему приказ: «Забирай свое барахло!» Он
страшно испугался. <…> И никто не предположил, что это — конец каторге.
<…> Кто мог бы за него похлопотать?.. Никто. <…> Никого не было, кто мог
бы похлопотать (Шмелев, 2001, с. 427—428).
Эмфатический повтор местоимения никто в параллельных синтагмах ак-
центирует мысль о конечной беспомощности обычных, «естественных»
средств спасения.
Человеческому безразличию противопоставляется деятельное участие в
судьбе героя мира невидимого, являющего себя в обретенной иконе:
Швейцарец стал собирать свое барахло, увидел свою находку и… — «что-то
мелькнуло в мыслях, стал разглядывать лики угодников соловецких». Строго они
смотрели — «будто в себя смотрели, что-то тая в себе» (Там же, с. 427).
Момент первого осознанного созерцания иконы — «что-то мелькнуло в
мыслях, стал разглядывать лики угодников соловецких» — занимает в композиционной структуре рассказа центральное, кульминационное положение.
Физическому видению, поверхностный характер которого подчеркивается
глаголом разглядывать, противопоставляется сокровенная непознаваемость
иного мира. Метафора глубины — «словно в себя смотрели» — отсылает к
62
1.3. «Времени не будет…»
тайне святого образа. Природа этой тайны иносказательно раскрывается метафорами света: «тут в нем прояснилось нечто, мелькнуло мыслью…», «чтото мелькнуло в мыслях. <…> Но это лишь мелькнуло, не выразилось мыслью…». Энергоцентричный характер предикатов «мелькнуло», «прояснилось» эксплицирует внеположенность источника откровения. Многократный
повтор глагола мелькнуть, передающего идею мимолетного движения с не
известными точками начала и конца, имплицирует мысль о свободе Того,
Кто, открывая человеку истины, делая их «внутренне очевидными, явными,
почти осязаемыми — остается тем не менее как бы сокрытым» (Лосский,
2004, с. 209). Ответом героя на откровение становится действие: «Расколотые
половинки иконы он запрятал на дно мешка, в лохмотья. Их не дощупались»
(
Шмелев, 2001, с. 428).
Путь в Швейцарию становится для главного героя прощанием с прежним,
«давным-давно» знакомым ему миром, куда приехал юношей «искать счастья»:
Было это — «как сон». Двинулся он пешком, на Гатчину, таща свое барахло в
мешке. Погода была — золотая осень. И было это великое путешествие для него — «самым радостным путешествием за всю жизнь», — и самым легким,
«будто несло на крыльях». Питался спелой брусникой — много было ее! — и
была она ему слаще
они ему «несравненными ни с чем по вкусу». И странно: «Не хотелось с Россией
расставаться!» Смотрел на золотые березы большака и говорил с грустью: «Прощайте, милые!..» А они роняли на него золотые листья. Подвозили его суровые
русские мужики, жалели. <…> Помнил
«Ну, ничего… таперича до своего добьешся, молись Богу». <…> Помнил «ра-
достную реку Лугу»: радушно приняли его русские рыбаки. <…> Ласково проводила его Россия. <…> Проводила его Россия лаской (Там же, с. 429—430).
сахара. Пек рыжики и волнушки на угольках — и казались
швейцарец, как один старик… сказал:
Череда форм превосходной степени («самым радостным», «самым лег-
ким», «слаще сахара», «несравненными ни с чем») предваряет кульминационное восклицание, в котором впервые звучит имя прежнего мира — словосимвол Россия, противостоящее обезличивающим топонимам «советская
страна», «Советы». В пространстве памяти, намечаемом повтором предиката «помнил», образ России создается константами «природа» («золотые рус-
ские
березы») и «человек» («русские мужики», «русские рыбаки»), которые
объединяет общая идея радости («радостную реку», «радушно приняли»).
Дважды повторяемая в сильной, финальной позиции метафора-олицетворение «Ласково проводила его Россия… проводила его Россия лаской» высвечивает присущие слову ласка синкретичные со-значения «милость», «любовь».
Возвращение героя в Швейцарию становится
Вернулся он в родной Цюрих. Оставались еще какие-то родные, дальние. По-
дивились «выходцу с того света». Он рассказал им свою историю. Показал им
живым свидетельством о чуде:
-
63
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
икону: «она вывела меня из ада!» — так и сказал. Но они не поверили. Наводил
справки, кто же похлопотал о нем. Не мог ничего узнать: не знали и в самом
Берне. Но ему казалось, что он теперь знает все (Шмелев, 2001, с. 430).
Пережитое героем в момент освобождения неясное предчувствие чуда
сменяется самоочевидностью знания, предельный характер которого подчеркивает определительное местоимение всё («…он теперь знает всё»). Это знание-убеждение принимает форму открытого исповедания: «Она вывела меня
из ада!»
Глубина внутренней жизни души главного героя оттеняется параллельным повтором синтагм с подлежащим — отрицательным местоимением
никто — и созвучными предикатами видел — ведал: «Молился ей?.. Этого никто не видел: никто не ведал, что теперь стало в его душе». Не передаваемая
словом, благоговейно хранимая тайна отчасти приоткрывается действием:
«…почетно хранил икону “на полочке”, как православные». Обстоятельство
«на полочке» метонимически указывает на традиционный для русских домов
красный угол, имплицируя мысль о том, Кто становится для героя главной —
Абсолютной — ценностью. Смещенный эпитет «почетно хранил», одноко-
ренной глаголам чтить — чествовать, актуализирует идею почитаниямолитвы. Ее передает и предикат хранил, сквозь конкретно-акциональное значение которого («беречь») просвечивают эмотивно-аксиологические смыслы
(«сохранять, верно исполнять, Храни заповеди Господни» (Даль, 1956, т. 4,
с. 564)).
Обретенной героем вере противопоставляется неверие его швейцарских
родных, отрицающих саму возможность чуда:
Но они не поверили. <…> Русская благочестивая женщина, рассказавшая мне
эту историю, знала этого швейцарца. На ее просьбы отдать ей икону эту — она
предлагала ему деньги, — швейцарец решительно ответил: «Ни за что!.. Она вывела меня из ада! Но вы после моей смерти ее получите». И она, действительно,
получила её. <…> Ей
нам она не нужна» (Шмелев, 2001, с. 430—431).
сказали: «Возьмите икону, которую он вынес из России…
Сопряжение местоимения он с именами икона — Россия на фоне антитезы
«он — мы» указывает на сопричастность героя судьбе России — не физическому только пространству, но, скорее, тому идеальному миру, который простирается за пределы видимого бытия, преодолевая границы настоящего и
будущего, жизни и смерти.
Эпилог рассказа, имеющего кольцевую композицию, возвращает читателя
к началу произведения — созерцанию повествователем святого образа. Статичность, характерная для начальных строк рассказа, сменяется динамикой
диалога, собеседниками в котором являются повествователь («я») и те, чьи
«строгие лики» видит он на иконе:
64
1.3. «Времени не будет…»
Я вглядывался в строгие лики угодников соловецких, и они многое мне сказали. В этом, ими потайно сказанном, я постиг, что они вернутся в свою обитель.
Вернутся по воле Божией. Думалось мне, когда я вглядывался в лики: «Не втуне
написал неведомый архимандрит А. “на вечное время”: они вернутся» (Шмелев,
. 431—432).
2001, с
Молитва, образ которой благоговейно скрыт за метонимическим синони-
мом «вглядывался», вызывает ответ — «и они многое мне сказали». Троекратный повтор утверждения «они вернутся» образует восходящую градацию. Ее первое звено — «они вернутся в свою обитель» — указывает на восстановление освященного бытия, в котором место страданий («соловецкая
каторга») вновь становится местом молитвы
(«обитель»). Во втором звене
градации обстоятельство причины — «вернутся по воле Божией» — задает
телеологическую ось координат, при соотнесении с которой разрозненные
планы прошлого, настоящего и будущего обретают единство. Имплицируемая
рематическим положением обстоятельства антитеза «воля человеческая — воля Божия» высвечивает эсхатологическую перспективу происходящего, напоминая о совершенстве Промысла Того, Кто произвел всё
из небытия в бытие,
и Которым всё живет, и движется, и существует (ср. Деян. 17: 28). Заключительное утверждение — «они вернутся» — придает завершению рассказа широту предельного обобщения.
Темпоральная семантика предиката вернутся, не уточняемая лексическими маркерами, соотносится с будущим историческим и, одновременно, размыкается в будущее вневрéменное, открывая перспективу вечности. Место
имение дальнего дейксиса они указывает на все то, что было исключено из
десакрализованного пространства «советской страны», но остается неуничтожимой частью России. Определяемая как «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11: 1), вера предстает отказом от поиска опоры
в земных вещах и утверждением в Боге как бытии Абсолютном и вечном.
Результаты проведенного анализа свидетельствуют, что хронотопическая
архитектоника рассказа И.
С. Шмелева представляет собой сложное взаимо-
действие различных пространственно-временных реальностей. Событийный
ряд произведения разворачивается в микромире личного бытия героя, которое, охватывая ключевые этапы человеческой жизни (юность — зрелость —
смерть и ее преодоление), сопрягается с историческим существованием макромира в его прошлом, настоящем и будущем. Пространственные координаты повествования, усиливающие символическое
значение его временных вех,
эксплицируют череду ценностных антитез: Петроград (столица Российской
империи) — Ленинград (прецедентное имя эпохи); Соловецкая обитель (освя-
щенное бытие) — соловецкая каторга (десакрализованная действительность);
Россия (в ее непреходящей, идеальной сущности) — Швейцария (символ
«нейтральной», не затронутой политическими потрясениями Европы).
-
65
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
Единство разрозненных хронотопических планов восстанавливается в образе иконы, являющей собой средоточие повествовательной структуры произведения. Икона Угодников Соловецких, самим своим «неотразимым бытием» свидетельствующая о реальности иного мира (ср. Митрополит Вениамин,
2010, с. 316), приоткрывает таинственное присутствие Невыразимого в земной действительности. События прошлого и настоящего сопрягаются с планом будущего и размыкаются в атемпораль
ное пространство вечного бытия.
С обретением иконы, выражающей невидимое и делающей его «реально присутствующим, видимым и действующим» (Лосский, 2004, с. 245), жизнь главного героя преображается через сопряжение с Абсолютной ценностью. В словесной ткани текста этот мотив актуализируется на всех уровнях языковой
структуры: морфологическом (энергоцентричными и непредикативными констру
кциями, нелокализованными временными формами), лексическом (словами со значением «инаковости»), синтаксически (инвертированными и эмфатическими синтагмами, отсылающими к аллюзивному пространству Священного Предания). Образ «иконы-мученицы», «иконы — освободительницы
из уз тяжких» являет собой «Откровение вечности во времени» (Успенский,
1997), становясь зримым и действенным символом конечного преодоления
зла добром.
2.1. «Весна черная»
Часть 2
ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ В ПОЭЗИИ Б. Л. ПАСТЕРНАКА
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну,
Ты вечности заложник.
У времени в плену.
Б. Л. Пастернак
67
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
Стихотворения Б. Л. Пастернака «густо пронизаны темпоральностью»
(Жолковский, 2011, с. 152). В его текстах временные категории овеществля-
ются и превращаются в пространство, присутствуют и действуют, становятся
объектами размышления. Время не просто изображается, но преображается,
позволяя настоящему остановиться, а будущему проникнуть в настоящее и
прошлое. Многогранные темпоральные смыслы актуализируются в соотнесении с единым формально-
содержательным и аксиологическим центром — ли-
рическим героем, единственным в своем индивидуальном бытии.
Особенности времени в поэтическом мире Б.
Л. Пастернака глубоко и
разносторонне изучены (см.: Фатеева, 2003; Жолковский, 2011; Тюпа, 2011;
Малеваная-Митарджян, 2012; Шатин, 2010). В настоящей работе мы обращаемся к исследованию вопроса, до сих пор не получившего должного научного
освещения, а именно проблеме ценностного измерения темпорального опыта
в произведениях Б.
Л. Пастернака.
2.1. «Весна черная»: хронотопические ценности
в стихотворении «Февраль! Достать чернил и плакать»
Стихотворением «Февраль...» Б. Л. Пастернак открывал свои поэтические
сборники. Оно датировано 1912 г. Автобиографические параллели прослеживаются в письме Б.
поэт говорит об истоках самобытной индивидуальности своего творчества:
«Я был крещен своей няней в младенчестве... это… оставалось всегда душевной полутайной, предметом редкого и исключительного вдохновения, а отнюдь не спокойной привычкой. В этом, я думаю, источник моего своеобра-
зия.
Сильнее всего в жизни христианский образ мысли владел мною в 1910—
1912 годах, когда закладывались основы моего своеобразного взгляда на ве-
щи, мир, жизнь» (Пастернак, 1992, 166—167). 1910—1912 гг., о которых говорит в своем письме Б.
философа. В 1913 г. он окончил философское отделение филологического
факультета Московского университета с дипломом кандидата первой степени. Университетский курс включал глубокое изучение философских основ
христианства. На итоговом экзамене по древней и средневековой философии
Б. Л. Пастернак получил высший балл за ответ на вопрос «Патриcтическая
философия до Никейского собора. Элементы, входящие в состав мировоззрения первобытного христианства. Юстин мученик, Ириней, Тертуллиан, Климент Александрийский и Ориген» (Пастернак, 1997). Своеобразным указанием на этот период в жизни Б. Л. Пастернака являются следующие строки романа «Доктор Живаго»: «Миша Гордон избрал своей специальностью философию. На своем факультете он слушал лекции по богословию и даже подумывал о переходе впоследствии в духовную академию» (Пастернак, 1998,
т. 2, с. 79).
Отличительной чертой религиозности Б.
тельству современников, любовь к православному богослужению. Вспоминая
Л. Пастернака Ж. де Пруайяр от 2 мая 1959 г., в котором
Л. Пастернак, — время его становления как поэта-
Л. Пастернака была, по свиде-
68
2.1. «Весна черная»
в беседе с Е. Крашенинниковой посещения храма в детстве, поэт говорит:
«Каждое слово богослужения казалось мне непревзойденным, из-за формы:
смысл и слово совпадали; я как губка все впитывал. <...> Я и сейчас все прекрасно помню» (Крашенинникова, 1997). Как указывает сын и биограф поэта
Е.
Б. Пастернак, «Кроме запомненных с детства молитв, в бумагах Пастерна-
ка сохранились стертые на сгибах листки с выписками из служебных текстов,
которые он носил с собою в церковь и постепенно учил» (Пастернак, 1997,
с. 654).
Темпоральная отнесенность стихотворения «Февраль» задается начальным предложением первой строфы:
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Событийная сопряженность временных координат («Февраль») и внутреннего состояния души («Достать чернил и плакать!») приоткрывается в
контексте «христианского образа мысли» Б.
Л. Пастернака. На февраль (по
ст. ст.) приходится, как правило, начало Великого поста — его первая седмица, отличающаяся особой строгостью, молитвенной сосредоточенностью,
продолжительностью церковных служб. Преобладающим цветом этих дней
является черный (облачения церковнослужителей, убранство храма) — как
символ смирения, покаяния, отрешения от мира. Образ плача, вводимый в
первой строфе восклицанием «плакать!» и
усиливаемый во второй строфе
парафрастическим повтором «писать... навзрыд», раскрывает сущностное содержание этого времени. Начальные стихи «Февраля...» ассоциируются с
первыми строками покаянного канона св. Андрея Критского, читаемого в
первую седмицу Великого поста: «Откуда начну плакати окаяннаго моего
жития деяний; / кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию. Но яко
благоутробен даждь
ми прегрешений оставление» (Триодь Постная, 1992).
Заключительный оксюморон первой строфы — «весна черная» — метонимически указывает на время Великого поста. В образах слез, горения, черного
цвета этот образ вновь актуализируется в цикле 1914 г. «Весна»: «Весна! Не
отлучайтесь / Сегодня в город. <...> Чернеющие улицы, — / Им, ветреницам,
холодно. / По ним плывут, как спички, / Сгорая и
захлебываясь, / Сады и
электрички <...> / По городу гуляет грех / И ходят слезы падших»; «Город, как
болото, топок, / Струпья снега на счету, / И февраль горит, как хлопок, / Захлебнувшийся в спирту» (Пастернак, 1998, т. 2, с. 46—47).
Вторая строфа стихотворения «Февраль» создает иное настроение:
Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Ещё шумней чернил и слез.
69
Часть 2. Время и вечность в произведениях Б. Л. Пастернака
«Грохочущая слякоть» первой строфы сменяется «кликом колес». «Про-
летка», «благовест», «ливень» становятся знаками иного мира — гóрнего, не-
бесного. Слово благовест
2
— звуковой символ великопостного времени3 —
отсылает к надвременнóму пространству церковной службы. Категориальная
семантика «созерцательного» наклонения, присущая абсолютным инфинитивным конструкциям «достать пролетку», «перенестись», вводит мотив
стремительного «перехода в иное» (Жолковский, 2011, с. 212) временнόе пространство.
Символом его становится «ливень», который «еще шумней чернил и
слез». Смысловые компоненты «с небес», «обилие воды», «шум», входящие в
структуру
значения слова ливень, лежат в основе его метафорического прочтения. Слова шум и излияти многократно повторяются в праздничных песнопениях дня Святой Троицы, ср.: «Ныне Утешительный Дух на всякую
плоть излияся...» (из стихир Великой вечерни), «...егда Дух сниде Святый во
огненных языцех... собранным учеником Христовым, бысть шум, якоже носиму
дыханию бурну...» (из стихир утрени) (Триодь Цветная, 1992). Можно
предположить, что шум «ливня» метафорически указывает на творческую
силу Святого Духа, обновляющую мир в день Святой Троицы. Эта благодать
преодолевает и восполняет человеческую немощь и несовершенство (ср. Лосский, 2004, с. 318). «Ливень» становится не столько метонимическим указанием на природное время (май, позднюю весну
ния, полноты жизни, прообразом иной реальности — нового мира, вдохновения, творчества
4
.
), сколько символом обновле-
Мотив надежды усиливается в третьей строфе:
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.
Образ бесчисленного множества («тысячи») грачей, «вестников» настоящей весны, создает ощущение реальности обновления мира природы и человеческой души. Семантика разрыва, вводимая перфективными формами глаголов «сорвутся», «обрушат» и усиленная смысловым признаком «движение
2
Об ассоциациях, связанных со словом благовест в идиолекте Б. Л. Пастернака, сви-
детельствуют строки стихотворения «Улыбаясь, убывала...» (1916): «Улыбаясь, убывала / Ясность Масленой недели <...> / Капли благовеста маслом проникали до пред-
сердья» (Пастернак, 1998, т. 1, с. 507).
3
Ср. у И. С. Шмелева: «В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий
благовест — по-мни... по-мни... Это жалостный колокол, по грешной душе плачет.
Называется — постный благовест» (Шмелев, 2007, с. 14).
4
Ср. отождествление ливня и творчества в стихотворении «Косых картин, летящих
ливмя» (1921): «Когда у них есть петь причина, / Когда для ливня повод есть» (Пастернак, 1998, т. 1, с. 147).
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]