Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 45 / 145 6 7 8 9 10 11 12 13 14 > Следующая >>>

1.3. «Времени не будет…»

относится с пространством истории, символом которой выступает Куликово поле. Обстоятельство-метоним «в канун Димитрия Солунского» указывает на

субботу, предшествующую празднику великомученика Димитрия Мироточивого — покровителя великого князя Дмитрия Донского, что соотносит историческую память с атемпоральной реальностью Церкви. Завершает фрагмент развернутое толкование-пояснение:

Как известно, Димитриевская суббота установлена в поминовение убиенных

на Куликовом поле, и вообще усопших, и потому называется еще родительская.

Обстоятельство цели в поминовение, вводящее образ церковного богослужения, в котором «уничтожаются грани времени» и где «все пребывает в настоящем, потому что в нем все в вечности», имплицирует мысль о «вечной памяти Божией» (Мечев, 2001, с. 159, 163).

Преподобный Сергий предстает Василию Сухову в образе старца-странника:

По виду, из духовных: в сермяжной ряске, лыковый кузовок у локтя, прикрыт дерюжкой, шлычок суконный, седая бородка, окладиком, ликом суховат, росту хорошего, не согбен, походка легкая, посошком меряет привычно, смотрит с приятостью (Шмелев, 2001, с. 79).

Во внешнем облике Святого подчеркивается легкость, «сухость» как про-

тивоположность «плотяной» земной тяжести. Эта надмирность, неотягощенность привязанностью к дольнему вещному миру фонетически оттеняется аллитерацией глухих [к], [с] и сонантов [л], [р], сообщающих звучащему тексту светлую прозрачность. Краткие динамичные синтагмы, смысловая емкость и выразительность которых оттеняется бессоюзием, характеризуются регрессивной

последовательностью элементов — обратным порядком слов. Устойчивая инверсия, помещающая в акцентированную позицию определение («ликом суховат», «росту хорошего», «смотрит с приятностью»), восходит к стилю русских толковых иконописных подлинников, что подчеркивает истинность («подлинность») художественного изображения святого. Иконографическая точность описания сочетается с ласковой мягкостью народной речи, с характерными для нее диминутивами («

в ряске», «кузовок», «дерюж-

ка», «бородка»).

Перечисляя внешние, доступные видению черты облика Преподобного Сергия, рассказчик благоговейно умалчивает о чудесной природе бывшего ему откровения. Внутренняя тайна произошедшего как «знаменного явления» приоткрывается в слове лик, ситуативное значение которого («лицо, облик») уступает место специальному — «икона»: «Такой лик, священный… как на иконе пишется, в

себе сокрытый» (Шмелев, 2001, с. 79). Узнавание святого через отождествление с иконографическим образом-образцом происходит на основе того признака, который определяется апофатически — метафорой

Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева

глубины «в себе сокрытый». Слова «в себе сокрытый» открывают в явив- шемся чудесном старце того, кто непрестанно предстоит в умном молитвенном делании перед Лицом Превечного Бога.

Словесным выражением реальности горнего мира предстает в повести речь Преподобного Сергия. Слова приветствия, произносимые Преподобным, представляют собой начальный возглас церковной службы. Бесконечно широкие

референциальные границы темпоральной синтагмы «всегда, ныне и

присно и во веки веков» охватывают совокупное пространство прошлого,

настоящего и будущего, преодолевая «времени текущее естество» (ср. Мечев, 2001, с. 127). Прославление имени Превечного Творца, Который «вчера и се-

годня и во веки Тот же» (Евр. 13: 8), освящает все наличествующее бытие, вводя в исторический хронотоп повествования

вневременное измерение. Подобно тому, как узнавание святого происходит через соотнесение с иконописным образом, восприятие его речи происходит сквозь призму языка богослужения: «Старец говорил “священными словами, церковными, как Писание писано”» (Шмелев, 2001, с. 80).

Речь Преподобного Сергия, прозрачно-лаконичная, отсылает к образу

вечности самим своим морфологическим строем. В ней преобладают

конструкции, отличающиеся атемпоральной обобщенностью — бытийные, напр. «Мой путь», инфинитивные, напр. «Вотчину свою проведать», неопределенно-личные, напр. «Знают на Посаде». В этой сверхвременности преодолевается раздробленность земного времени, выражением которой является речь Василия Сухова. Для нее характерны отрывистые, синтаксически неоднородные предложения, в которых смешиваются разновременные планы прошлого («допрежде

у господ жил...»), настоящего («а нонче, — у кого и живу — не знаю») и потенциального будущего («и надругаться могут, и самого-то замотают»).

В центре «недолгой, но примечательной» беседы Преподобного Сергия с Василием Суховым — образ Креста, обретенного на Куликовом поле. Мысль Василия Сухова обращена ко Кресту как священному предмету, в

детальном описании которого — «литой», «медный», «давнишний», «старинный» — сквозит восприятие его как знака «старинных времен», как отражения «самой-то истории». Ассоциации, имплицируемые подтекстом, связывают Крест, «наперсный», с «ясным рубцом» в месте, где «секануло… татарской саблей», с павшим в Куликовской битве дружинником Дмитрия Донского, потомком которого был Георгий Андреевич Среднев.

В словах

Преподобного Сергия открывается таинственно-вневременное

значение Креста: «Милость дает Господь, Светлое Благовестие. Крест Гос-

подень — знамение Спасения» (Там же, с. 81). Метафора дара («Милость дает Господь...») высвечивает онтологическую природу Креста как знака «при-

сутствия Божия» (ср. Isaac Syr. Hom. II 11. 3—4, цит. по: Алфеев, 2021). Принимая у Василия Сухова Крест, чтобы отнести «благовестие» в Сергиев

По-

сад Георгию Андреевичу Средневу, Преподобный Сергий выступает посред-

1.3. «Времени не будет…»

ником между миром горним, Церковью небесной, и миром дольним, страдающим. Зримо свидетельствующий о неизменной действенности Евангелия — «Светлого Благовестия» о конечной победе добра над злом, Крест соединяет реальность настоящего времени с «будущим веком» (Шмелев, 2001, с. 80).

Явление Преподобного Сергия в его «вотчине», Сергиевом Посаде, в до-

ме Георгия Андреевича

Среднева и его дочери Ольги, описывается в другой системе временных координат, отличной от традиционной для дореволюционной России:

Случилось это в конце прошлого октября, или — по новому стилю — в первых числах ноября. Оба помнили, что весь день лил холодный дождь, «с крупой», — как и на Куликовом поле! — но к вечеру прояснело и захолодало. Тот день оба хорошо помнили: как раз праздновалась 8-ая годовщина «Октября», день был «

насыщенный» (Там же, с. 111).

Уточняющее дополнение «по новому стилю», интонационно и графиче-

ски выделенное, помещает описываемое в контекст «нового», начавшегося после революции, времени. Это «новое» время содержательно противопоставлено прежнему времени и прежнему миру. Двукратный повтор синтагмы «оба помнили» отсылает, как и слова «Сухов помнил...», к пространству памяти, но в центре этого пространства

— иное событие: «…8-ая годовщина “Ок-

тября”».

Описание «насыщенного» дня выдержано в бравурно-декларативном сти-

ле клишированных политико-агитационных текстов:

Загодя объявлялось плакатами и громкоговорителем наступление великой даты: «Всем, всем, всем!!!» Совсюду било в глаза настоятельное предложение «показать высший уровень революционного сознания, достойный Великого Октября», всем решительно принять активное участие в массовой манифестации, с плакатами и знаменами, с оркестром и хором, по всему городу, и присутствовать массово на юбилейном рищи-ораторы из Москвы (Там же, с. 111—112).

собрании в «Доме Октября», где произнесут речи това-

Повтор местоименной основы все («Всем, всем, всем», «совсюду», «всем

решительно», «по всему городу») и слов с синонимичным корнем масс- («в массовой манифестации», «массово») в сочетании с параллелизмом побудительных конструкций с объектным инфинитивом («[предложение] пока-

зать, …принять, …присутствовать») и парными дополнениями («с плакатами и знаменами, с оркестром и

хором») подчеркивает оглушающе-

обезличивающий характер нового праздника.

Явление Преподобного Сергия в доме Георгия Андреевича Среднева про-

исходит в пространстве иного — освященного — времени, звуковым символом которого становится бой курантов на колокольне закрытой Троице-Сергиевой лавры:

Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева

Слышали оба, как в Лавре пробило — 7. Среднев читал газету. Оля прилегла на диване, жевала корочку. Вдруг — кто-то постучал в ставню, палочкой, — «три раза, раздельно, точно свой». <...> Оля приоткрыла форточку… — постучали как раз в то самое окошко, где форточка! — и негромко спросила: «Кто там?..» <...> На оклик Оли кто-то ответил Куликова Поля. <...> — Войдите-войдите, батюшка… — прошептала она, с поклоном. <...> Старец одет был бедно, в сермяжной ряске, и на руке лукошко

(Шмелев, 2001, с. 112—114).

«приятным голосом» — так говорил и Сухов: — С

Хронотоп явления Преподобного Сергия в доме Средневых соотносится с

прецедентными событиями русской истории:

Старец… помолился на образа Рождества Богородицы и Спаса Нерукотворенного — по преданию из опочивальни Ивана Грозного, — и, «благословив все», сказал: — Милость Господня вам, чада. <…> Радуйтеся Благовестию. Раб Божий Василий, лесной дозорщик, знакомец и доброхот, обрел сей Крест Господень на Куликовом Поле и волею Господа посылает во знамение Спасения

(Там же

, с. 114; выделение автора — И. С. Шмелева).

Первая из упоминаемых икон отсылает к Куликовской битве, произо-

шедшей 8/21 сентября 1380 г. в праздник Рождества Пресвятой Богородицы. Второй образ — «Спаса Нерукотворенного» — напоминает об одноименной хоругви-знамени, вдохновлявшей войска Дмитрия Донского в решающие часы Куликовского сражения, и, одновременно, связывается с именем царя Иоанна IV, покорителя Казанского и Астраханского ханств — преемников Золотой Орды

Для Ольги Георгиевны Средневой, которая «образа… пишет» (Там же,

с. 82), «ключом» к постижению чуда — явления Святого — становится икона Преподобного Сергия. Иконописный образ эксплицирует невысказанное и делает зримым то, что доступно внутреннему, сердечному видению:

Лампадок они не теплили, гарного масла не было; но она вспомнила, что получили сегодня подсолнечное масло, и она налила лампадку. И когда затеплила ее — «вот эту самую, голубенькую, в молочных глазках… теперь негасимая она…», — озарило ее сияние и она увидала — Лик. Это был образ Преподобного Сергия (Там же, с. 116).

Категориальная семантика мгновенности, присущая глаголу озарить

(«…озарило ее сияние»), оттеняет внезапность чуда как явления вечности во времени. Атемпоральный хронотоп чуда тождественен моменту-грани, стоящему вне длительности:

...«было это, как миг… будто пропало время». <...> Я уже не осознавала себя, какой была… будто я стала другой, вне обычного-земного… будто — уже не я, а… душа моя (Там же, с. 117).

1.3. «Времени не будет…»

Вечность открывается Ольге Средневой как бесконечная, неуничтожимая

жизнь, совершающаяся в «полной свободе от временных определений» (Лосский, 1999, с. 11—12). На словесном уровне уверенность в «имманентности прошлого и будущего в настоящем» (Лосский, 2000, с. 49) эксплицируется посредством кратких параллельных синтагм — бытийных конструкций с максимально ослабленной временной отнесенностью:

Ей «все вдруг осветилось, как в откровении». Ей открылось, что — все — живое, все — есть: «будто пропало время, не стало прошлого, а все — есть!» Для нее стало явным, что покойная мама — с нею, и Шура, мичман, утопленный в море, в Гельсингфорсе, единственный брат у ней, — жив, и — с нею; и все, было в ее жизни, и все, что она помнила из книг, из прошлого, далекого — «все родное наше», — есть, и — с нею; и Куликово Поле, откуда явился Крест, — здесь, и — в ней! Не отсвет его в истории, а самая его живая сущность, живая явь. Она страшилась, что сейчас забудет это миг»… боялась шевельнуться, испугать мыслями… — но «все становилось ярче… светилось, жило…» (Шмелев, 2001, с. 119).

чудесное чувство, что это «дано на

что

Слово-символ откровение — славянское имя последней книги Нового За-

вета — Откровения Иоанна Богослова (греч. αποκάλυφις), символически повествующей о Страшном Суде и вхождении преображенной Вселенной в жизнь вечную. Семантика неконтролируемости, спонтанности, присущая безличным утверждениям — метафорам «Ей… осветилось», «Ей открылось», «Для нее стало явным», подчеркивает чудесный характер нового, внезапно обретенного

героиней видения мира. Широкозначное утверждение все —

есть, троекратно повторяемое, и синтаксически тождественная ему синтагма все — живое, уточняемая и усиливаемая пятикратным повтором синкретичной основы жив- / жизн- («в ее жизни», «Шура… — жив», «живая сущность, живая явь», «...жило»), приоткрывают внутреннюю природу вечности

как реальности неразрушимого бытия, над которым не властны

смертность и

тление временного мира. Троекратный концевой повтор обстоятельства с нею, указывающий на преодоление трагедии одиночества («…покойная ма-

ма — с нею... Шура… — жив, и с нею... все родное наше, — есть, и с нею»), предваряет кульминационную синтагму — «Куликово Поле, откуда явился Крест, — здесь, и — в ней». Утверждающие непреложную реальность вечного бытия, в котором преодолеваются границы земных пространства и времени, эти слова перекликаются с евангельским Откровением: «Се бо Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17: 20).

Рассказ Ольги Георгиевны завершается прямой цитатой Послания апо-

стола Павла к Римлянам:

Она хотела мне объяснить, как она чувствовала тогда, но не могла объяснить словами. И прочла на память из ап. Павла к Римлянам: — …и потому, живем ли, или умираем, всегда Господни. — Понимаете, все живет! У Господа ничто не умирает, а все — есть! Нет утрат… всегда, все живет (Шмелев, 2001, с. 119).

Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева

Категориальная семантика неограниченности, актуализируемая непре-

дельными формами настоящего времени «все живет», «все — есть», и максимальная широта временного охвата наречия всегда передают невыразимое

«чувство вечной жизни» (Лосский, 2004, с. 320), утверждающейся в Том «Едином и Вечном» (Житие, 2010, с. 76), Кто «не есть Бог мертвых, но жи-

вых» (Лк. 20: 38).

Тождеством двух противоположных по прецедентной

природе дней, объединенных чудом явления Преподобного Сергия, преодолевается неверие Георгия Андреевича Среднева:

Но это… 7 ноября!.. — крикнул он в раздражении не то в досаде и растерянно посмотрел вокруг. — Да!.. 25 октября, по-церковному!.. В родительскую суб- боту!.. В церкви были тогда, 7 ноября… поминала… ты ходил по Посаду!.. — выкрикивала, задыхаясь, Оля. — В ту же субботу, как там, на Куликовом Поле!.. В <…> Среднев смотрел, бледный, оглушенный, губы его сводило, лицо перекосилось, будто он вот заплачет. Он едва выговорил: — В тот же… вечер… (Шмелев, 2001, с. 129).

тот же вечер… больше четырехсот верст отсюда!.. В тот же вечер!

Тождество двух суббот — субботы 7 ноября и святой субботы — вос-

принимается героями повести как «великое знамение обетования»:

Мелькавшие в мыслях две субботы — слились теперь в одну, так порази- тельно совпали, такие разные! Два празднования: там — и здесь, Неба — и зем- ли. Света — и тьмы. И как наглядно показано. <...> Особенно поражало нас в нами воссозданном: «суббота 7 ноября», сомкнувшаяся со «святой субботой», ею закрытая. Оля видела в этом «великое это, как и она (Там же, с. 130, 132).

знамение обетования», и мы принимали

Тройственная антитеза «там — и здесь, Неба — и земли. Света — и

тьмы», противопоставляющая аксиологические полюса «ценность — антиценность», подчеркивает контраст горнего и дольнего, временного и вечного. Хрононим 7 ноября выступает метонимическим символом трагической действительности послереволюционной России. Его контекстуальный антоним, имя святая суббота, вводит образ иной, освященной, реальности, которая онтологически утверждена

в Боге (ср. Осипов, 1995, с. 18). Синонимические метафоры тождества-замещения «сомкнувшаяся… ею закрытая», отте- няя хронологическую кореферентность двух суббот, актуализируют идею победы-преодоления. Слово-символ знамение именует явление, чья чудесная «инаковость», «выделенность» из естественного течения событий делает его знаком бытия иного мира. В ключевом сочетании «великое знамение обетования» пространство

настоящего, освященное «явлением Святого», размыкается в будущее, в котором должно совершиться конечное торжество правды над ложью, добра над злом.

1.3. «Времени не будет…»

В повествовании Сергея Николаевича, свидетеля чудесного события, «жи-

вая сущность» вечности раскрывается через оксюморон «будущего не будет»:

А что пережил тогда в миг неизмеримый… — выразить я бессилен. Как передать душевное состояние, когда коснулось сознания моего, что времени не ста- ло… века сомкнулись… будущего не будет, а все — ныне, — и это меня не удивляет, это в меня вместилось?!. Я принял это как самую живую сущность (Шме лев, 2001, с. 86).

Сочетание миг неизмеримый указывает здесь на находящееся вне дли-

тельности и вне времени кратчайшее мгновение-грань, во внезапности которого происходит «прорыв в вечность» (Лосский, 2004, с. 406). Результативная семантика формы «времени не стало» соотносит явление вечности с момен- том «здесь и сейчас», помещая события в «настоящее без измерения» (Там же). Парадоксальность тавтологической антиномии «будущего не будет», от- сылающей к стиху Апокалипсиса «времени не будет» (Откр. 10: 6), отражает непостижимую реальность «упразднения» времени как потока непрестанно сменяющих друг друга мгновений прошлого, настоящего и будущего. В кульминационной синтагме «все — ныне» определительное местоимение все — именует совокупность видимого и невидимого мира, который, будучи вызван из небытия творящим «Да будет!» (Быт. 1), в небытие возвратиться не может. Наречие ныне указывает на пространство «необъективированного вечно настоящего времени» (Бердяев, 1935, с. 31—32), в котором происходит «победа вечности над временем» (Там же, с. 31).

Явление Преподобного Сергия имеет открытое временнόе завершение.

Святой приходит «с Куликова Поля» в субботний вечер, в канун воскресного дня, о чем напоминают слова «Завтра день недельный».

Преподобный пребывает в доме Георгия Андреевича и Ольги Средневых «до утра» воскресе- нья. Воскресенье, являющее собой «день первой и последней грани» (Лосский, 2004, с. 407), знаменует собой полноту времен, напоминая о символическом восьмом дне, когда по окончании земной истории весь мир приобщится к Божественной вечности. В прощальном благословении Преподобно го — «Завтра отыду рано. Пребудьте с Господом» — план настоящего размыкается в бесконечное пространство грядущей вечности.

Проведенное исследование позволяет заключить, что в темпоральном опыте героев повести «Куликово поле» сопрягаются несколько хронотопических планов — прошлое, настоящее и будущее, мгновение «здесь и сейчас» и логически непостижимая вечность. На уровне сюжета идея проникновения вечного во временное раскрывается через постепенное развертывание «следствия о чуде» (Ильин, 2000, т. 3, с. 24), утверждающего реальность существования иного мира, в котором преодолеваются законы земных пространства и времени. Символом единства различных темпоральных измерений — прошлого, настоящего, будущего — выступает обретенный на Куликовом поле

Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева

Крест, знаменующий собой победу жизни над смертью. Единый «вертикальный» контекст, в рамках которого актуализируется аксиологическое измерение темпорального опыта, намечается в повести посредством аллюзий на тексты Священного Писания и прецедентные для русской картины мира имена.

1.3.2. Хронотоп сретения в рассказе «Еловые лапы»

В основу рассказа «Еловые лапы» положено реальное событие — «случай в Москве», о

котором писателю сообщила княгиня С. Е. Трубецкая летом 1947 г. Служащие антирелигиозного музея, в котором находились изъятые из монастыря святые мощи преподобного Серафима Саровского, стали свидетелями того, «как глубокий старец, в лаптях, 3 года приходил с мешком и выкладывал на пол у “экспоната” — ворох еловых лап и сосновых сучьев “с батюшкиного леску”» (Шмелев, 2004, с. 633; выделения автора — И. С. Шмелева). О замысле будущего рассказа И. С. Шмелев пишет О. А. Бредиус-Субботиной: «Но что это за свет! что за жемчужина!.. Я должен о сем написать, сжато и крепко. Нет, далеко не изжит “нравственный запас”! Пешком, с-под Сарова… Искал и нашел (!) батюшку. Чудо сердца и — благодарения. Чудо — верности. Всего не упишу. Сам скажу. Вот, что дает силу жить

ждать» (Там же; выделения автора — И. С. Шмелева).

О работе над рассказом И.

А. Ильину: «В томленьи писал “Еловые лапы”. Послал... и отменил, дал

И.

С. Шмелев сообщает 29 июля 1947 г.

второй список. Ведь боялся приступать... и вдруг 21 июля, в Казанскую, в день рождения Оли, вскочил! Срок!! 1 авг. — день рождения Серафима Преп. И — одолел, пре-одолел... Малый рассказ, но как я истомился!... хотел дать “без точек”, бесстрастно, благоговейно... душу русскую

дать... — детскую, благостную... — воздух Батюшки-Серафима. И как же было трудно! — умирять страсти, вдруг заполыхавшие!.. Я скрутил себя. И ночь провел над правками, и другую — над 2 списком... Ну, судите... лучше, истомленный, не мог» (Ильин, 2000, т. 3, с. 160—161).

Хронотопические координаты событийного пространства рассказа наме-

чаются его начальным предложением:

День был будний, метельный, музейные посетители были редки, и появление старика… привлекло любопытство музейских и хорошо запомнилось (Шмелев, 2001, с. 414).

Определение «будний» помещает происходящее в контекст повседневно-

го, привычно-обыденного течения жизни. Второе определение — «метель- ный» — метонимически уточняет природно-календарное время действия. Вводя прецедентный для русской литературной традиции образ вьюги — знака злой, противоестественной силы (ср. Нагина, 2011), слово метельный символически напоминает о деформации пространства и потере пути.

1.3. «Времени не будет…»

Место действия повествования обозначается определением музейный

(«музейные посетители были редки»). Оно соотносит линейный хронотоп

повествования с институциональным пространством «овеществленной» памяти. Частью музейного пространства являются сотрудники, обобщенно обозначаемые эллиптически-разговорным субстантивированным прилагательным «музейские». Их обезличенность подчеркивают метонимические дее- причастные сочетания и окказиональные отглагольные существительные, именующие человека по выполняемой

им функции, напр., «выдававшая вход-

ные ярлычки» («выдавальщица»), «барышня, пробивавшая ярлычки» («барышня-пробивальщица»), «дававшая объяснения посетителям, “ответственная”».

Привычно-будничное течение «музейного» времени нарушает появление

главного героя — «старика… с мешком за спиной». Анахроничность его внешнего вида, подчеркиваемая многократным повтором слова старый в окружении близкозначных определений — «в ветхом полушубке

», «согбенный»,

«заросший, как моховой», свидетельствует о принадлежности героя к иному —

прежнему, «старому» — времени.

Первые же слова старика в ответ на вопрос «откуда он, и что ему тут

нужно» вводят в повествование образ иной, не-музейной реальности: «Из-под Сарова, пришел Батюшке Серафиму поклониться» (Шмелев, 2001, с. 414). Топоним Саров метонимически указывает на

Свято-Успенскую Саровскую пустынь — мужской монастырь на северо-востоке Тамбовской губернии, прославившийся как место молитвенных подвигов преподобного Серафима, Саровского чудотворца (1754—1833). Имя Преподобного, данное в форме благоговейно-ласкового обращения — «Батюшка Серафим», — сопрягает хронотоп повествования с вневременной тайной святости.

Вопрос старика «…где тут у вас Батюшка Серафим?» строится на антите-

зе высокого

и низкого. Локативное наречие тут имплицирует мысль о несоответствии места действия Тому, Кто в нем находится. Дейктическое местоименное сочетание «у вас», с присущей ему семантикой дистанцирования, отчуждения, усиливает контраст между «своим» (Батюшка Серафим) — «чужим» (музей). Соположение несопоставимых экзистенциальных планов — секуляризированного госучреждения и метафизического мира святости — подчеркивает противоестественность происходящего

. Тем самым актуализируется исторический предтекст повествования — трагические события декабря 1921 г., когда в рамках кампании по ликвидации святых мощей нетленные останки преподобного Серафима были насильственно изъяты из Саровского монастыря и перевезены в Москву, где находились в одном из анатомических музеев.

Повествование, развертывающееся с документальной последовательно-

стью,

движется по своеобразной вертикали: с нижнего этажа старик «по лестнице» поднимается к «верхней площадке», где в одной из комнат («там») пребывают святые мощи. Направленность движения может быть прочитана символически — как постепенное восхождение героя рассказа к миру иному, высшему.

Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева

В беседе с «барышней, пробивавшей ярлычки», старик раскрывает цель

своего прихода:

Пришел пешком, по обещанию; от Сарова верстов сот пять, шел боле месяца,

«все было хорошо, задачливо»; а пришел — «по маменькину наказу, для памяти» (Шмелев, 2001, с. 415).

Пассивной безжизненности памяти музейной здесь противопоставляется «память в действии, в деле» (Даль, 1956, т. 3, с. 14). Уточняющие дополнения «по маменькину наказу», «по обещанию» вводят структурообразующий для

рассказа хронотоп памяти, в котором осуществляется «связь настоящего и будущего с прошлым» (Бердяев, 1969, с. 90).

Темпоральный опыт героя сосредоточен вокруг памяти о чуде:

Как маменька помирала, — наказала: «помни, Ваня… вымолила я тебя у Батюшки Серафима...» — «отмолила, стало-ть, маменька меня...» — «воздвиг тебя Батюшка Серафим». <...> Мальчонком, был он дюже болен, вот помрет; ни рукой — ни ногой, сразу с чего-то сталось. Все слезы маменька выплакала, все ходила к Батюшке Серафиму на рафим воздвиг его (Шмелев, 2001, с. 415—416).

могилку, от их села верстов сорок. И Батюшка Се-

Образ молитвы («отмолила… маменька меня») соотносит описываемое

событие с пространством веры, которая «есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11: 1). Семантика интенсивности, присущая приставочным формам вымолила, выплакала и эмфатическому местоимениючастице все / всё, подчеркивает постоянство веры, проистекающей из сердечного обращения к реальности иного мира. Чудесным явлением этого преображенного благобытия

становится «Батюшка Серафим-Угодник», непреложная святость которого, онтологически пребывающая «вне здешнего», выступает доказательством «полной достоверности Вечности» (Фудель, 2001, с. 454).

В хронотопе чуда вечность «вторгается» в земную действительность сверхъестественным исцелением неизлечимо больного мальчика. Соединительный союз и, связывающий две части повествования — «до» и «после», оттеняет причинно-следственную зависимость между молитвой

к святому — «Все слезы маменька выплакала...» — и чудом как ответом на нее — «И Батюшка Серафим воздвиг его». Троекратный повтор «…воздвиг тебя» — «как воздвиг» — «воздвиг его» высвечивает в описываемом событии вневременнόе начало — исцеление как возвращение от смерти к жизни, как прообраз будущего воскресения (ц.-сл. воздвигнути — «воскресить»). Группа сказуемого

«воздвиг его» отсылает к евангельскому повествованию об исцелении отрока: «…и бысть яко мертв, якоже мнозем глаголати, яко умре. Иисус же емь его за

руку, воздвиже его: и воста» (Мк. 9: 26—27). Новозаветная аллюзия помещает чудесное спасение мальчика в единое над-историческое пространство Священного Предания.

<<< < Предыдущая 1 2 3 45 / 145 6 7 8 9 10 11 12 13 14 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]