Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография
.pdf
1.1. «Праздниками озаренные будни»
ления черный («черный воз можжевельника», «черные листочки берез», «черно-мохнатый воз»), пронизана предчувствием неизъяснимого, чудесного. Это
чувство эксплицирует эпитет таинственный, оттененный аллитерацией [т]
(«что-то таинственное», «темный, таинственный тихий»). Атмосферу
тайны привносят и слова семантики неопределенности — местоимение чтото («что-то таинственное», «пахнет… чем-то сладким
», «все ждет чего-
то»), метафорическое определение смутный («смутные еще березы»), частица словно («словно ждет...»), глагол казаться («воз можжевельника кажется мне мохнатою горою»; «кажется, зацветают яблони»). Описание
раннего утра наполнено усиливающимся ощущением близости чуда. Состояние надежды, передаваемое глаголом ожидать в описании «первой травки»,
переходит в уверенность в заключительном
утверждении «Сейчас привезут
Владычицу».
Постепенное приближение момента встречи святыни намечается событи-
ями-приготовлениями:
Василь-Василич, в праздничном пиджаке, с полотенцем через плечо, дает
последние приказания. <...> Стерегут на крышах, откуда до рынка видно. Из булочной, напротив, выбегли пекаря, руки в тесте. Несут Спасителя и НиколуУгодника от Казанской, с хоругвями, ставят на накрытые простынями стулья —
встречать Владычицу. С крыши кричат — «Едет!» <...> Видно передовую
шестерки, покойной рысью, с выносным на левой... голубую широкую карету.
<…> Выносной забирает круто на тротуар, с запяток спрыгивает какой-то высокий с ящиком и открывает дверцу. В глубине смутно золотится (Шмелев,
2007, с. 85).
пару
Конкретности глаголов действия («забирает на тротуар», «спрыгива-
ет», «открывает») противопоставлена обобщенность энергоцентричного
бессубъектного предложения «В глубине смутно золотится». Предикат золотится, указывающий на святую икону метонимически, через упоминание
драгоценного оклада, подчеркивает тайну святыни. Ее удаленность от внешних, посторонних глаз образно передается пространственным обстоятельством «в глубине».
Картина встречи святого образа
открывается стихом молебного запева —
«Пресвятая Богородице, спаси нас», который сообщает повествованию вневременное измерение:
...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас... Отец и Василь-Василич, часто крестясь, берут на себя тяжелый кивот с Владычицей. Скользят в золотые скобы полотенца, подхватывают с другого краю, — и, плавно колышась, грядет Царица
Небесная надо всем народом. Валятся, как трава, и Она тихо идет над всеми.
надо мной проходит, — и я замираю в трепете. Глухо стучат по доскам над
И
лужей, — и вот уже Она восходит по ступеням, и лик Ее обращен к народу, и вся
Она блистает, розово озаренная ранним весенним солнцем (Там же, с. 86).
21
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
Преодоление границ между видимым и невидимым, происходящее в про-
странстве веры, проявляет себя в тождестве иконы и ее Первообраза («Отец и
Василь-Василич… берут на себя тяжелый кивот с Владычицей»). Церковнославянский глагол грядет, отсылающий к прецедентным текстам Священного Писания (ср.: Мф. 21: 4; Откр. 4: 8), переносит картину народного молебна
из плоскости бытописания в план символический. Непостижимая тайна явления невидимого мира, становящегося «присутствующим, видимым и действующим» (Лосский, 2004, с. 245), оттеняется глаголами физического движения «грядет», «идет», «проходит», «восходит», которые уподобляют пе-
ренесение святого образа торжественному шествию. Пространственная антитеза «верх — низ», намечаемая однородными синтагмами с предлогом над
(«грядет Царица Небесная надо всем
народом», «Она тихо идет над всеми.
И надо мной проходит»), актуализирует смысловую вертикаль «небесное —
земное», оттеняя непостижимую высоту святыни. Повтор графически выделенного личного местоимения Она в контрастном соположении с обобщающим определительным местоимением все имплицитно указывает на единственность Той, Которая явила Собой «абсолютное осуществление красоты мироздания» (Там
же, с. 252).
Принадлежность святой иконы миру небесному подчеркивается словами
световой семантики. Передавая различные оттенки света как «воплощенной
благодати, ее физического проявления» (Колесов, 2004, с. 299), они символически указывают на величие славы Божией Матери, ставшей «образом совершенной красоты» (Лосский, 2004, с. 252):
Под легкой, будто воздушной сенью, из претворенного в воздух дерева, бли-
стающая в огнях и солнце, словно в текучем золоте, в короне из алмазов и жемчугов, склоненная скорбно над Младенцем, Царица Небесная — над всеми (Шме-
лев, 2007, с. 86).
Прозрачная невесомость резной сени, оттеняемая эпитетами «легкая, буд-
то воздушная», «из претворенного в воздух дерева», подчеркивает над-мирность святого образа, его «онтологическое пребывание вне здешнего» (Осипов, 1995, с. 15). Контрастом отзывается последнее из череды определений —
«склоненная скорбно над Младенцем», вводящее в повествование образ
Крестных страданий.
Кульминацией главы становится картина всеобщей
молитвы, в которой
преодолевается разделение между земным и небесным:
Вся Она — свет, и все изменилось с Нею, и стало храмом. Темное — головы
и спины, множество рук молящих, весь забитый народом двор… — все под Ней.
Она — Царица Небесная. Она — над всеми. <…> Вижу, как встряхивают волосами, как шепчут губы, ерзают бороды и руки. Слышу я, как вздыхают: «Матушка… Царица
Небесная» (Шмелев, 2007, с. 86—87).
22
1.1. «Праздниками озаренные будни»
Семантика темпоральной нелокализованности, присущая безглагольным
утверждениям «Вся Она — свет… Она — Царица Небесная. Она — над всеми», актуализирует логически непостижимый образ вечности, в которой пре-
одолеваются временные границы. Метафора «всё изменилось с Нею, и стало
храмом» приоткрывает тайну преображения земного мира через молитву к
Божией Матери, Которая «перешла грань, отделяющую нас
от будущего века» (Лосский, 2004, с. 253). Вневременное пространство молитвы охватывает
всю совокупность бытия. Значение собирательности, присущее существительному народ, формам «головы и спины», «бороды и руки», «множество
рук», неопределенно-личным предикатам «встряхивают волосами», «вздыхают», отражает идею соборной целостности. Образ единства во множестве
оттеняется многократным повтором местоимения весь («надо всем
народом»,
«над всеми», «все мы», «всё это»).
Молитвенное поклонение святому образу, которое не имеет характера исключительно человеческого, но «совершается для всего мира и во всем мире
находит себе отклик» (Мечев, 2001, с. 144), включает земную, привычнобытовую действительность в освященное пространство Божиего мира:
Берись... — слышен шепот Василь-Василича. Она наклоняется к народу...
Она идет. <…> тихо обходит Она весь двор, все его закоулки и уголки, все переходы и навесы, лесные склады... <…> Идет к конюшням... Старый Антипушка, похожий на святого, падает перед Ней в дверях. За решетками денников постукивают копыта, смотрят из
продвигают краем, Она вошла. Ей поклонились лошади, и Она освятила их. Она
же над всем Царица, Она — Небесная (Шмелев, 2007, с. 87).
темноты пугливо лошади, поблескивая глазом. Ее
Перечисление глаголов конкретного действия («наклоняется», «идет»,
«обходит», «вошла») в параллельных предложениях с единым смысловым
центром — подлежащим Она — замедляет течение времени, оттеняя тайну
соприкосновения земного и небесного.
Благоговейное почитание, окружающее святую икону, распространяется и
на все связанные с нею предметы, делая и их объектом внимания:
Народ стережет священную карету. На ее дверцах написаны царские короны,
золотые. Старушки крестятся на Ее карету, на лошадей; кроткие у Ней лошадки,
совсем святые (Там же, с. 88).
Определения священная, святые, указывающие на «отрезанность от мира,
от повседневного, от житейского» (Осипов, 1995, с. 15), подчеркивают «инаковость» всего того, что, соприкасаясь со святыней, оказывается выделенным
из привычной действительности. Семантика эмпатии, присущая уменьшительно-ласкательной форме лошадки, передает чувство умиления, смягчая высокое прочтение прилагательного святые.
23
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
Описание праздничного молебна завершается картиной прощания-про-
водов:
Голубая карета едва видна, а мы еще все стоим, стоим с непокрытыми головами, провожаем… — Помолемшись… — слышатся голоса в народе. <…> Ну,
помолились, братцы… завтра, благословясь, начнем. Весело говорят: — Дай
Господи (Шмелев, 2007, с. 88).
Эпаналептический повтор сказуемого «стоим» подчеркивает значитель-
ность последних минут соприкосновения со святыней. Созерцание удаляющейся «голубой кареты» расширяет хронотоп праздника, конечная граница
которого намечается ретроспективно-результативной семантикой утверждения «Помолемшись…». В следующих предложениях смысловой центр сме-
щается из настоящего в будущее («Завтра, благословясь, начнем»). Молитвенное пожелание «Дай, Господи» помещает
наступающие будни в контекст
благодатного освященного времени.
Вечер праздничного дня, описываемый в заключительной части очерка,
пронизан светом прошедшего торжества:
Вечер, а все еще пахнет ладаном и чем-то еще... святым? Кажется мне, что во
всех щелях, в дырках между досками, в тихом саду вечернем, — держится голубой дымок, стелются петые молитвы, — только не слышно их. Чудится мне, что
на всем остался благостный взор Царицы (Там же, с. 89).
Наречное сочетание всё еще указывает на неразрывную связь прошлого и
настоящего. Синестезическое уподобление «пахнет ладаном и чем-то еще…
святым» передает почти осязаемое присутствие в окружающем мире освящающей Божественной силы. Неагентивные предикаты «Кажется мне...»,
«Чудится мне...», объединенные семантикой неконтролируемости действия,
оттеняют непостижимость чуда. В синкретичной семантике незаметного всеприсутствия, присущей сочетаниям «во всех щелях», «в дырках между досками», приоткрывается сущность молитвы, которая, оставаясь невидимой для
внешнего наблюдения («только не слышно их»), незримо преображает мир.
Антиномическое соположение темпоральных смыслов настоящего («стелят-
ся») и прошедшего («петые молитвы») эксплицирует логически необъяснимое действие молитвы, которая, совершившись однажды, уже не исчезает, но
преодолевая временные границы, продолжает освящать пространство повседневного бытия — праздниками озаренные будни (ср. Ильин, 1996, с. 383).
Очерк «Царица Небесная» имеет открытое завершение. Метонимическое
упоминание Троице-Сергиевой лавры («К Троице бы вот сходить надо») имплицитно отсылает к дню Пятидесятницы, который являет собой «завершение» годичного круга праздников и, одновременно, его «
начало» (Митропо-
лит Вениамин, 2007, с. 124). Семантика временной полноты, присущая соче-
,
24
1.1. «Праздниками озаренные будни»
танию круглый год («Там уж круглый год моленье, благолепие...»), максимально расширяет границы повествования, которые в образе праздника Троицы охватывают все пространство «лета Господня».
Как свидетельствует анализ, в очерке «Царица Небесная» находят свое
художественное воплощение внутренний опыт автора и опыт национальный.
Хронотоп праздника, преображенный через соотнесение с Абсолютной ценностью
, разворачивается в пространстве веры. Здесь преодолевается разделе-
ние между временным и вневременным, материальным и метафизическим и
открывается логически непостижимый образ вечности, в которой уничтожаются темпоральные границы. Происходящее в хронотопе праздника освящение мира, в котором «быт насыщается бытием» (Ильин, 1959, с. 142), эксплицирует природу национальных идеалов — фундаментальных аксиологических моделей
культуры.
1.1.3. Образ Крестного хода в очерке «Крестный ход. Донская»
Среди событий, воссоздаваемых И. С. Шмелевым в «Лете Господнем», от-
дельное место занимает Крестный ход, совершавшийся в праздник Донской
иконы Божией Матери. О желании создать художественный образ Крестного
хода И.
“Св. Руси”. Они (интеллигенты. — М.
С. Шмелев сообщает И. А. Ильину в мае 1935 г.: «Дайте же еще о
К.) не знают “церковного народа”,
крестноходного народа, тяги к святыням, этого благоговения перед подвигами святости — устремлений к благодати, глубин народной русской души!
Сколько об этом есть у Ключевского даже… Какие подвижники! Сергий Радонежский, Серафим Саровский, Тихон Задонский, Митрофаний Воронежский, — да сколько их! Вот — Крестный Ход напишу — “Донскую”» (11.05.35;
Ильин, 2000, т. 2, с. 67).
К работе над очерком И.
пишет И.
А. Ильину в декабре 1938 г.: «Ах, дорогой Иван Александрович, не
С. Шмелев приступает через три года, о чем он
упрекайте: болел… <…> Следующее пишу — “Крестный ход”, или — подзаголовок —“Донская”» (08.12.38; Ильин, 2000, т. 2, с. 246). В качестве отдельного произведения «Крестный ход. Донская» был опубликован 6 января 1939 г.
в газете «Возрождение» и впоследствии был включен во вторую часть романа
«Лето Господне. Праздники-радости».
Центральную идею очерка «Крестный ход. Донская» И. С. Шмелев рас-
крывает в письме О.
А. Бредиус-Субботиной от 12 июня 1942 г.: «В литерату-
ре такого никто не давал и не даст. Дано мною, и — исчерпано. <…> Я дам
родную, светлую стихию, нашу “святую силу”, — Крестный ход… Смотр
святынь! Встреча Господа и Пречистой, “смотр” земной жизни: “пойду погляжу, как на моей земле люди живут” — скажет Господь, и
пойдет, и все
праведники и преподобные, и все святые с Ним...” — говорит Горкин. И тут
читатель увидит... — “земное”... грязь, злобу, недостоинства... и... — при
всем этом “беспутстве” — живую душу, порыв к Небу! — да, Оля... кажется,
25
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
мне удался этот труднейший “опыт”. Встанут перед слушателями все храмы
Замоскворечья и Кремля — в их “знаменах”. И — будет двигаться ход...
смотр земного» (Шмелев, 2005, т. 2, с. 204—205).
Глава «Крестный ход. Донская», представляющая собой самостоятельный, законченный по форме и содержанию художественный текст, создает
художественный образ молебного шествия, который в течение почти трех
столетий
ежегодно совершался из Кремля в Донской монастырь 19 августа
(ст. ст.) в память о чудесном избавлении Москвы от крымского хана КазыГирея в 1591 г. В образе Крестного хода, освящающем все пространство
«красавицы-Москвы», писатель воссоздает утраченные величие и красоту
России (Мосалева, 2017).
Имя собственное «Донская», указывающее на чудотворный образ Божией
Матери, молитвами перед которым Москва была спасена тогда от гибели,
отсылает к знаменательной победе в Куликовской битве, одержанной русским воинством под предводительством великого князя Дмитрия 8 сентября
1380 г. Победа, совершившаяся в верховьях Дона и Непрядвы, связывается в
православном народном сознании
с заступничеством Божией Матери по молитвам преподобного Сергия Радонежского. Совершившееся однажды во времени, это прецедентное для исторического бытия русского государства событие выходит за границы линейного времени, ежегодно являя себя в благоговейном праздновании-почитании Пресвятой Богородицы в Ее чтимой иконе.
Описание Крестного хода в романе «Лето Господне» включает
три части —
преддверие праздника, сам праздник и вечер праздничного дня. Структура
повествования соотносится, таким образом, с трехчастным строением наиболее почитаемых, двунадесятых праздников Церкви, включающих предпразднство, сам день праздника и период попразднства.
Начальное слово главы, хрононим завтра, эксплицирует ключевой для
первой части главы мотив ожидания-приготовления: «Завтра у нас
Донская».
Событийное наполнение имени «Донская» раскрывает следующее, развернутое сложносочиненное предложение:
Завтра Спас Нерукотворный пойдет из Кремля в Донской монастырь крест-
ным великим ходом, а Пречистая выйдет Ему навстречу в святых воротах. И по-
клонятся Ей все Святые и Праздники, со всех хоругвей (Шмелев, 2007, с. 208).
Здесь впервые возникает ключевой мотив небесной встречи-сретения
(«Спас Нерукотворный пойдет… а Пречистая выйдет Ему навстречу...»).
Совершающаяся во вневременном хронотопе гόрнего мира ангелов и святых
встреча-сретение разворачивается в мире земном в координатах священного
пространства Церкви («из Кремля в Донской монастырь», «в святых воротах») и вовлекает множество человеческих личностей,
как призванных по
обетованию Божию к наследию Царствия небесного:
...Встретятся у донских ворот, Пречистая со Спасителем! и все воспоют... и
певчие чудовские, и монахи донские, и весь крестный ход — «Царю Небесный...»
26
1.1. «Праздниками озаренные будни»
а потом — «Богородице Дево, радуйся...»! И все-то хоругви, и Святые, и Празд-
ники, в золоте-серебре, в цветочках... все преклонятся пред Пречистой… Цветоч-
ки-то почему? А как же, самое чистое творение, Архангел Гавриил с белым цве-
точком пишется (Шмелев, 2007, с. 208—209).
Однородные подлежащие, вводимые соединительным союзом «и», соби-
рательно указывают на участвующих в торжестве Церковь земную («и певчие
чудовские, и монахи донские, и весь крестный ход») и Церковь небесную («и
Святые, и Праздники»). Вводимые здесь начальные слова молитвы Святому
Духу («Царю Небесный...») и архангельского благовестия («Богородице Дево,
радуйся!») подчеркивают причастность грядущего
праздника вневременнόй
реальности богослужения, в котором «стираются грани времени и открывается тайна вечности» (Мечев, 2001, с. 162). В праздничном событии, описываемом формами совершенного вида «пойдет», «выйдет навстречу», «покло-
нятся», «встретятся», «воспоют», «преклонятся», будущее становится
вневременным настоящим. Идея всеобщего единения, актуализируемая в тексте четырехкратным повтором определительных местоимений «весь», «все»,
связывается
с образом благодарного поклонения Той, Чьим заступлением
была некогда спасена русская земля от войск Мамая: «...все преклонятся пред
Пречистой». Встреча-сретение, совершающаяся в двуедином, объединяющем
земное и небесное, временное и вечное, в хронотопе праздника, соотносится
в народном сознании с темпоральным планом истории Отечества.
Начальная временная граница самого дня праздника намечается
эмфатической местоименной конструкцией «вот и», оттеняющей желанную бли-
зость давно ожидаемого события: «Вот и “Донская” наступила».
Величественное шествие Крестного хода, торжественное в своем плавном
течении, предстает в непосредственной близости живого созерцания («я знаю
их», «Я вижу»). Первые хоругви — из родной для И.
С. Шмелева церкви Ка-
занской иконы Божией Матери у Калужских ворот:
Мальчик, в бело-глазетовом стихаре, чинно несет светильник, с крестиком,
на высоком древке. Первые за ним хоругви — наши, казанские, только что в ход
вступили. Сердце мое играет, я знаю их (Шмелев, 2007, с. 217).
Ощущение сопричастности, соучастия в происходящем передается эмфа-
тически обособленным определением «родная» («...смотрит в небо, в золотую
хоругвь, родную: Светлое Воскресение Христово») и притяжательным местоимением «наш» («хоругви — наши, казанские...», «она убрана цветами, наши-
ми георгинами и астрами»). Повторяемые наречие «трудно» («трудно ему
идти», «должно быть, трудно»), прилагательное «тяжелый» («несет тяже-
лую
, старую хоругвь», «несет другую тяжелую хоругвь нашу») эксплици-
руют значение Крестного хода как служения-подвига, как «святого дела»,
связываемого с мыслью о предельной, абсолютной ценности:
27
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
Слезы мне жгут глаза: радостно мне, что это наши, с нашего двора, служат
святому делу, могут и жизнь свою положить, как извозчик Семен, который упал в
Кремле за ночным Крестным ходом, — сердце оборвалось. Для Господа ничего
не жалко. Что-то я постигаю в этот чудесный миг... — есть у людей такое...
всего на свете... — Святое, Бог! (Шмелев, 2007, с. 218).
выше
В значении темпоральной неограниченности, недискретности, свойствен-
ном неоднократно повторяемым в тексте предикатам несовершенного вида
«благословляют», «плывут», находит свое имплицитное выражение идея
вневременности. В пространстве физической реальности Крестный ход становится явлением вечности, откровением Церкви небесной, торжествующей:
Колышется-плывет сонм золотых хоругвей, благословляет нас всех, сияет
Праздниками, Святыми, Угодниками, Мучениками, Преподобными... (Там же,
с. 219).
Темпоральная ткань Крестного хода соткана из различных временных
пластов. Современная повествователю действительность купеческой Москвы
сопрягается с прошлым. В настоящем неотъемлемо присутствует многовековая история. Чин шествия хоругвей — живых, зримых свидетелей старины —
связывает настоящее с живым историческим прошлым:
А эта при французах еще была, горела — не сгорела, Преображения на Болвановке… <...> Пятницы-Параскевы, редкостная хоругвь, с Бориса Годунова... а
рядышком, черная-то хоругвь... темное серебро в каменьях... страшная хоругвь
эта, каменья с убиенных посняты, дар Малюты Скуратова, церкви Николы на
Берсеновке, триста годов ей, много показнил народу безвинного...
гляди, не под силу... смокнул весь... ах, ревнутель, литейный мастер Овчинников
(Там же).
несет ее... ох,
Прецедентные имена метонимически актуализируют образы драматиче-
ских периодов в истории России, периодов народных испытаний и сугубой
народной молитвы — опричнины 1565—1572 гг. («дар Малюты Скуратова… триста годов ей»), Смутного времени начала XVII в. («редкостная хоругвь, с Бориса Годунова...»), Отечественной войны 1812 г. («при французах
еще была»).
Воплощением древней, великокняжеской Руси становятся святыни крем
левских соборов — живые свидетели далекого прошлого. Шествие кремлевских хоругвей предваряет образ великомученика Георгия — святого покровителя Москвы:
На конике-то белом... смотри-смотри... — Георгий-Победоносец, что в Яндове... Никола Голутвинский... Косьма-Дамиан... Вознесения на Серпуховке... Воскресение Словущего, в Монетчиках... Гляди, гляди... кремлевские начинают
надвигаться!.. (Там же, с. 219—220).
-
28
1.1. «Праздниками озаренные будни»
Двойной повтор перцептивных глаголов в форме императива-обращения
«смотри-смотри...», «гляди-гляди...» создает ощущение замедления времени,
подчеркивая величие древних святынь. Составное сказуемое «начинают
надвигаться», привносящее ассоциации с образом военных дружин — вели-
кокняжеских полков, шествующих под боевыми знаменами, имплицирует
мысль об исконном значении Кремля как первоначала московского государства — «хранителя
славы, святынь российских, хранителя былых страданий»
(Шмелев, 1998, с. 204):
Тяжелые, трудные хоругви. Их несут по трое, древки в чехлы уперты, тяжкой
раскачкой движутся, — темные стрелы-солнца, — лучи из них: Успение, Благовещение, Архангелы, Спас на Бору, Спас-Золотая Решетка, Темное Око, строгое... Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча... — древняя старина
(Шмелев, 2007, с. 220).
Имена хоругвей, вводимые однородными сказуемыми («Успение, Благо-
вещение, Архангелы, Спас на Бору, Спас-Золотая Решетка»), метонимически
указывают на древние кремлевские соборы — Успенский (1475—1479), Благовещенский (1489), Архангельский (1508), Спасо-Преображенский (1330),
Верхоспасский (1635—1636). Отсутствие глагольных сказуемых оттеняет
вневременной характер созерцаемых святынь, в которых разделение разрозненных темпоральных пластов прошлого, настоящего и будущего преодолевается всецелым
устремлением к вечной, неизменной Истине. Имя «Темное
Око» перекликается с названием пребывающей в Успенском соборе чтимой
иконы Спаса Вседержителя «Спас Ярое Око» (XIV в.). Обособленное определение строгий («Темное Око, строгое»), вынесенное в сильную позицию
конца предложения, раскрывает эсхатологический смысл слова-символа Око
в именовании иконы Спасителя. Синонимичное эпитету ярый («пылкий,
гневный
, суровый»), оно раскрывает представления о правде Божией, отсылая к образу грядущего Страшного Суда, который совершится на грани исторического времени и вечности.
Кульминацией Крестного хода становится явление Нерукотворенного об-
раза Спасителя:
А вот и духовенство, несут Спаса Нерукотворенного, образу сему пять сот
лет, а то и боле. Великая Глава Спаса: темная, в серебре, тяжелая икона. На холстине Его несут. Певчие, в кафтанах, — цветных, откидных, подбитых, — и великое духовенство, в серебряных и злаченых ризах: причетники, дьяконы, протопопы в лиловых
ках лики крылатых херувимов, дикирии и трикирии, кадила... — и вот, золотится
митра викарного архиерея. Поют «Царю Небесный» (Там же, с. 221).
камилавках, юноши в стихарях, с рипидами: на золоченых древ-
Завершает главу видение Крестного хода, являющееся во вневременном
пространстве памяти:
...До сего дня живо во мне нетленное: и колыханье, и блеск, и звон, — Праздники и Святые, в воздухе надо мной, — небо, коснувшееся меня. И по сей день,
29
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
когда слышу светлую песнь — «...иже везде сый и вся исполняяй...» — слышу в
ней тонкий звон столкнувшихся хоругвей, вижу священный блеск (Шмелев,
2007, с. 223).
Обстоятельство «до сего дня», анафорически повторяемое, оттеняет един-
ство прошлого — трепетное чувство пережитой в детстве радости праздника,
и настоящее — благоговейную память о нем. Значение «открытости актуального бытия» (Петрухина, 2009), привносимое граммемой настоящего времени
перцептивных глаголов «слышу», «вижу», высвечивает мысль о происходя-
щем в пространстве праздника преодолении раздробленности земного, фрагментарного времени
(Бердяев, 1990, с. 56). Слова молитвы — «...иже везде сый
и вся исполняяй...», свидетельствующие о всепроникающей силе Святого Духа,
о всеприсутствии Того, Кто «не есть Бог мертвых, но живых» (Лк. 20: 38), подчеркивают сопричастность планов прошлого и настоящего подлинной и пребывающей действительности — вечности. Это есть та реальность благобытия, которая, по мысли Н.
А. Бердяева, являет собой целостное время, вечный
сегодняшний день, в котором все свершается ныне и в котором есть «одно
лишь истинное настоящее» (Бердяев, 1990, с. 55).
Как свидетельствует проведенный анализ, в художественном образе
Крестного хода, созданном И.
С. Шмелевым в романе «Лето Господне», со-
прягаются категориальные смыслы врéменного и вневрéменного: в хронотопе
земной, физической реальности крестный ход предстает как явление вечности, откровение Церкви небесной, торжествующей, помощи которой испрашивает Церковь земная. Мир горний, вечный мир святых, соприкасается в
Крестном ходе с миром дольним, человеческим. Развернутая
картина крестного хода в «Лете Господнем» максимально детализирована, открывая перед
читателем самые разные — индивидуально-личные, семейные, общинные,
народные грани осмысляемого явления. Церковно-народный, свидетельствующий о всеобщем благоговении перед святыней и историей, Крестный ход
предстает во вневрéменной реальности непосредственного созерцания, становясь отражением живой веры русского человека в
то, что «вечное является
во времени, вечное может быть во времени воплощено» (Там же, с. 405).
1.2. Время «за гранью мира»: аксиология повседневности
в повести «Старый Валаам»
Образ Валаамского монастыря входит в жизнь И. С. Шмелева в самом
начале его творческого пути. В августе 1895 г. Иван Сергеевич вместе с молодой женой, Ольгой Александровной (в девичестве Охтерлони), отправляются в Валаамский Свято-Преображенский монастырь на Ладоге. Впечатления от этого путешествия И.
скалах Валаама. За гранью мира». Опубликованные в 1897 г., они приносят
автору «и радость, и тревоги» (Шмелев, 2001, с. 168).
С. Шмелев описывает в путевых очерках «На
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]