Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественные миры И. С. Шмелева и Б. Л. Пастернака аксиосфера времени. Монография
.pdf
1.1. «Праздниками озаренные будни»
Метафорическим преддверием Рождества становится праздник Введения
во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября / 4 декабря). Напоминание о будущем Рождестве звучит здесь уже отчетливо в пении ирмосов рождественского канона, первые стихи которого вводит И.
Введенье вступать станет — сразу нам и засветится. — Чего засветится? —
А будто звезда засветится, в разумении. Как-так, не разумею? За всеношной воспоют, как бы в преддверие, — «Христос рождается — славите... Христос с не-
бес — срящите...» — душа и воссияет: скоро, мол, Рождество (Шмелев, 2007, с. 288).
С. Шмелев в повествование:
Троекратный повтор глагольной формы засветится и основы разум- (в ра-
зумении, разумею) отсылает к начальным стихам тропаря Рождества Христо-
ва — «Рождество Твое, Христе, Боже наш, воссия мирови свет разума».
Структурное единство глагольных форм [за всенощной] воспоют — [душа и]
воссияет приоткрывает словесную природу праздника, его экспликацию в
церковном песнопении. Радость (только разумей
и радуйся) рождается от
слышания («За всеношной воспоют... “Христос рождается — славите... Христос с небес — срящите...” — душа и воссияет»).
Кульминацией метафорического пути к празднику предстает Сочельник,
когда приближение прецедентного события Рождества Христова переживается во всей полноте соприсутствия и сопереживания:
В Сочельник, под Рождество, — бывало, до звезды не ели. Кутью варили, из
пшеницы, с медом; взвар — из чернослива, груши, шепталы... Ставили под образа, на сено. Почему?.. А будто — дар Христу. Ну... будто, Он на сене, в яслях
(Там же, с. 117).
Синкретичный бытийный союз будто символически указывает на при-
сутствие в земной действительности реальности надмирной, участие в которой становится возможным в пространстве веры, которая есть «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11: 1).
Зримым знамением приближения Рождества становится загорающаяся в
вечернем небе звезда, которая выступает — через имплицитное соотнесение с
первой, явившейся
волхвам звездой Вифлеема — метонимическим символом
тайны и чуда праздника:
Бывало, ждешь звезды, протрешь все стекла. На стеклах лед, с мороза. Вот,
брат, красота-то!.. Елочки на них, разводы, как кружевное. Ноготком протрешь —
звезды не видно? Видно! Первая звезда, а вон — другая... Стекла засинелись.
Стреляет от мороза печка, скачут тени (Шмелев, 2007, с. 117).
Окказиональная форма начинательного вида [стекла] засинелись передает
едва уловимый момент наступления времени праздника, предваряя кульминационное описание звездного неба в ночь перед Рождеством:
А звезд все больше. А какие звезды!.. Форточку откроешь — резанет, ожжет
морозом. А звезды..! На черном небе так и кипит от света, дрожит, мерцает.
11
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
А какие звезды!.. Усатые, живые, бьются, колют глаз. В воздухе-то мерзлость,
через нее-то звезды больше, разными огнями блещут, — голубой хрусталь, и синий, и зеленый, — в стрелках (Шмелев, 2007, с. 117).
Восторженное звучание, создаваемое анафорическим повтором именного
восклицательного предложения А (какие) звезды!, усиливает ощущение непосредственной близости, осязаемости перенасыщенного светом (кипит от света) неба, живость звезд в котором подчеркивается персонифицирующей се-
мантикой грамматически неоднородных сказуемых (усатые, живые, бьются,
колют глаз, в стрелках). Объединяющая их семантика резкости оттеняет вне-
запность и
силу открывающегося взгляду света. Вершиной описания звездного неба становится синестезический зрительно-слуховой образ праздничного звона, рождающегося из кипения звездного света:
И звон услышишь. И будто это звезды — звон-то! Морозный, гулкий, — прямо, серебро. Такого не услышишь, нет. В Кремле ударят, — древний звон, степенный, с глухотцой. А то — тугое серебро, как бархат звонный. И все запело,
тысяча церквей играет. Такого не услышишь, нет. Не Пасха, перезвону нет, а
лет звоном, кроет серебром, как пенье, без конца-начала... — гул и гул. <…>
Выйдешь — певучий звон. И звезды. <...> Звездный звон, певучий, — плывет, не
молкнет; сонный, звон-чудо, звон-виденье, славит Бога в вышних, — Рождество... (Там же, с. 117—118).
сте-
Существительное звон, в котором пространственные семы высоты и уда-
ленности сочетаются с категориальной семантикой временнόй неограниченности действия (без конца-начала), оттеняет мысль об онтологической внеположенности источника праздника, его надмирности. Персонифицирующая
метафора [звон] славит Бога в вышних, отсылающая к словам ангельского
благовестия «Слава в вышних Богу, и на земле мир
, в человецех благоволение» (Лк. 2: 14), соотносит художественную реальность с многомерным пространством Священного Предания, перенося описание праздника из плана
прошлого, воспоминаний, в план вечно настоящего времени.
Начальная граница общецерковного празднования-торжества Рождества
Христова намечается метонимически — предложным обстоятельственным
сочетанием ко всенощной:
Ко всенощной. Валенки наденешь, тулупчик из барана, шапку, башлычок, —
мороз и не щиплет. <…> Идешь и думаешь: сейчас услышу ласковый напевмолитву, простой, особенный какой-то, детский, теплый... — и почему-то видится кроватка, звезды.
Рождество Твое, Христе Боже наш,
Возсия мирови Свет Разума...
И почему-то кажется, что давний-давний
И будет (Там же, с. 117—118; курсив автора — И.
тот напев священный... был всегда.
С. Шмелева).
12
1.1. «Праздниками озаренные будни»
Введение начальных строк рождественского тропаря — Рождество Твое,
Христе Боже наш, возсия мирови Свет Разума... — соединяет реальность
повествования с атемпоральным бытием Церкви, в котором стираются временные границы. Сопряжение форм прошедшего (был всегда) и настоящего
(и будет) оттеняет мысль о том, что Рождество Христово, совершившееся однажды в историческом времени мира, не ушло в прошлое, но пребывает в
вечности и каждый год является в настоящем.
Граница между предпраздничным временем и праздником, обозначенная
началом всенощного бдения (ко всенощной), разделяет хронотопическое пространство бытия на две части — «до» и «после», «прежде» и «теперь». Содержание праздничной поры раскрывают слова-символы святой — новый, подчеркивающие сущностное отличие явившегося в церкви иного бытия (Все —
другое) от того, что было прежде:
Идешь из церкви. Все — другое. Снег — святой. И звезды — святые, новые,
рождественские звезды. Рождество! Посмотришь в небо. Где же она, та давняя
звезда, которая волхвам явилась? Вон она: над Барминихиным двором, над садом! Каждый год — над этим садом, низко. Она голубоватая. Святая. Бывало,
думал: «Если к ней идти — придешь
сте с пастухами Рождеству! Он — в яслях, в маленькой кормушке, как в конюшне... Только не дойдешь, мороз, замерзнешь!» Смотришь, смотришь — и думаешь: «Волсви же со звездою путеше-эствуют!..» (Шмелев, 2007, с. 118).
туда. Вот, прийти бы... и поклониться вме-
Отождествление двух временных планов — прошлого, к которому отсы-
лает сочетание дальнего дейксиса «та давняя звезда», и настоящего, пред-
ставленного современными мальчику-повествователю реалиями («над Бар-
минихиным двором, над садом»), свидетельствует о совершающемся в хронотопе праздника преображении мира через явление в нем вечности. Зримым ее
знамением становится «каждый год» появляющаяся
звезда, единственность
которой оттеняется многократным повтором подлежащего она в кратких безглагольных синтагмах (Где же она…, Вон она, Она голубоватая. Святая).
Стих рождественского кондака с интонационно выделенной формой настоящего времени путеше-эствуют оттеняет мысль о проникновении в пространство настоящего надвременнόй реальности праздника, в котором все
пребывает в атемпоральном
Волсви?.. Значит — мудрецы, волхвы. А, маленький, я думал — волки. Тебе
смешно? Да, добрые такие волки, — думал. Звезда ведет их, а они идут, притихли. Маленький Христос родился, и даже волки добрые теперь. Даже и волки
рады. Правда, хорошо ведь? Хвосты у них опущены. Идут, поглядывают на звезду. А та
кормушка с сеном, светлый-светлый мальчик, ручкой манит?.. Да, и волков...
всех манит. Как я хотел увидеть!.. Овцы там, коровы, голуби взлетают по стропилам... и пастухи, склонились... и цари, волхвы... И вот, подходят волки. Их у
ведет их. Вот и привела. Ты видишь, Ивушка? А ты зажмурься... Видишь —
теперь:
13
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
нас в России много!.. Смотрят, а войти боятся. Почему боятся? А стыдно им...
злые такие были. Ты спрашиваешь — впустят? Ну, конечно, впустят. Скажут: ну,
и вы входите, нынче Рождество! И звезды... все звезды там, у входа, толпятся,
светят... Кто, волки? Ну, конечно, рады (Шмелев, 2007, с. 118—119).
Настоящее время повествования и двойной повтор глагольной формы ви-
дишь («Ты видишь, Ивушка? Видишь…») оттеняют реальность соучастия в
событии Рождества, соприсутствия и сопереживания тому, что «существовало от века, затем дано было во времени и теперь дается… опять во времени,
но как вечное» (Мечев, 2001, с. 148). Развернутый образ «добрых» волков
становится аллюзией
на читаемое в Навечерие Рождества пророчество Исаии
о рождении Мессии, в Царствии Которого «волк будет жить вместе с ягнен-
ком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол
будут вместе, и малое дитя будет водить их» (Ис. 11: 6, 7).
Всеобщность праздника и праздничного богослужения, которое не
имеет
характера исключительно человеческого, но «совершается для всего мира и
во всем мире находит себе отклик» (Мечев, 2001, с. 144), передается определительными местоимениями всё — всех — вся в метафорическом обобщении
вся тварь играет (букв. «всё творение ликует»), отсылающем к гимнографии
праздника
А это про звон он. Мороз, ночь, ясные такие звезды, — и гу-ул... всё будто небо
звенит-гудит, — колокола поют. До того радостно поют, будто вся тварь играет:
и дым над нами, со всех домов, и звезды в
<…> и дым будто Славу несет с земли... играет ка-ким столбом! (Шмелев, 2007,
с. 306—307).
1
:
Вы прислушайте, прислушайте... как всё играет!.. и на земле, и на небеси!..
дыму, играют, сияние от них веселое.
Сущностное своеобразие времени праздника Рождества Христова символически передается цветовой гаммой описаний природы: здесь цвет сливается со светом — белизна, приобретающая блистающий, прозрачно-светящийся
оттенок, напоминает о присутствии в пространстве праздника нетварного
света святости, сияния вечной жизни и чистоты:
Рождество… Чудится в этом слове крепкий, морозный воздух, льдистая чистота и снежность. Самое слово это видится мне голубоватым. Даже в церковной
песне — Христос рождается — славите! Христос с небес — срящите! — слы-
шится хруст морозный (Там же, с. 124).
Идея надмирности, имплицируемая внутренней формой предикатов чу-
дится (чудо), видится (видéние), усиливается их энергоцентричным характером, оттеняющим неконтролируемость, непостижимость праздника (ср. Пет-
1
Ср.: «Ликуют ангели вси на небеси, и радуются человецы днесь, играет же вся тварь
рождшагося ради в Вифлееме Спаса Господа» (25 дек., стихира на литии, глас 6).
14
1.1. «Праздниками озаренные будни»
рухина, 2007, с. 87—90). Двойной повтор лексемы слово, с его намеренным
выделением во втором предложении (самое слово...), приоткрывает другую
грань времени праздника: его явление — экспликацию — в имени, в слове,
воспринимаемом органами чувств: слухом (слышится), зрением (видится
голубоватым), осязанием ([чудится в слове] морозный воздух, льдистая чистота).
Пространственно-временная реальность праздника, который «есть
не чтото самозамкнутое, но активная сила, имеющая глубокое преображающее воздействие на человека и мир в целом» (Осипов, 1995, с. 15), распространяется
на всю окружающую действительность, прежде всего на дом как прообраз
живой, освоенной Вселенной:
И в доме — Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой. Лампы
не горят, а все лампадки. Печки трещат-пылают. Тихий свет, святой. В холодном
зале таинственно темнеет елка, еще пустая, — другая, чем на рынке. За ней чуть
брезжит алый огонек лампадки, — звездочки, в лесу как будто... А завтра!..
(Шмелев, 2007, с. 120).
Завершающим абзац восклицательным предложением А завтра! настоя-
щее — канун праздника — сопрягается с будущим — утром Рождества.
Грань между ними прозрачна: будущее наступает уже сейчас, что подчеркивает повтор темпорального маркера завтра в начальном указательном предложении следующего абзаца:
А вот и — завтра. Такой мороз, что все дымится. На стеклах наросло буграми. Солнце над Барминихиным двором — в дыму, висит пунцовым шаром. Будто
и оно дымится. От него столбы в зеленом небе (Там же, с. 120—121).
Необычайная насыщенность светом и цветом, оттеняемая метафорами го-
рения (пунцовый шар, дымится, столбы в небе), выделяет образ солнца из
пространства привычного, физического мира. В этом образе, символически
отсылающем к иносказательным именам воплотившегося Спасителя мира в
гимнографии Рождества (Солнце правды, Солнце славы), происходит сопря-
жение видимого и невидимого мира, временного и вечного, прошлого, будущего и настоящего.
Синеватый рассвет белеет. Снежное кружево деревьев легко, как воздух.
Плавает гул церковный, и в этом морозном гуле шаром всплывает солнце. Пламенное оно, густое, больше обыкновенного: солнце на Рождество. Выплывает
огнем за садом. Сад — в глубоком снегу, светлеет, голубеет. Вот, побежало по
верхушкам; иней зарозовел; розово зачернелись галочки, проснулись; брызнуло
розоватой пылью, березы позлатились, и огненно-золотые пятна пали на белый
снег. Вот оно, утро Праздника, — Рождество.
В детстве таким явилось — и осталось (Там же, с. 124).
15
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
Герменевтический анализ отдельных глав романа «Лето Господне» свиде-
тельствует, что явление праздника получает здесь свою экспликацию в имени, в самом слове Рождество, и воспринимается всеми органами чувств:
слухом (ср. плавает гул церковный; печки трещат-пылают), зрением (...ша-
ром всплывает солнце. Пламенное оно, густое, больше обыкновенного: солнце на Рождество), обонянием
(пахнет... елкой), вкусом (...густые запахи
Рождества, домашние), осязанием («Бушуйка!»… Полижет руку, будто скажет: да, Рождество. И — на душе тепло, от счастья). Многочисленные
интертекстуальные включения переводят описание праздника из плана прошлого, воспоминаний, в план вечно настоящего времени богослужения.
В надвременнóй реальности праздника всё и везде пребывает в атемпоральном теперь (ныне, нынче). Пространственно-временная реальность праздника
объемлет весь мир, преломляясь в образах природы: белизна, приобретающая
блистающий, прозрачно-светящийся оттенок, символически напоминает о
присутствии в хронотопе праздника нетварного света святости.
1.1.2. Хронотоп праздника в очерке «Царица Небесная»
Наряду с описанием общецерковных праздников И. С. Шмелев создает в
романе «Лето Господне» художественные образы праздников личных, семейных. Повествующие об опыте индивидуальном, они конкретны и, вместе с
тем, предельно обобщены, отражая традиции, формировавшиеся на протяжении нескольких поколений. Один из таких праздников — принесение в дом
Шмелевых чудотворной Иверской иконы Божией Матери — описывается
писателем в главе «Царица
Небесная».
В виде самостоятельного произведения очерк «Царица Небесная» был
опубликован в парижской газете «Возрождение» 18 ноября 1928 г. и впоследствии включен в первую часть романа «Лето Господне» — «Праздники».
Очерк «Царица Небесная» еще раз входит в судьбу писателя в трагическом 1943 г., в разрушаемом бомбежками союзников Париже — не литературным только текстом,
ство об этом событии находим в письме И.
но живым и деятельным «знамением». Свидетель-
А. Ильину от 4 апреля 1945 г.:
«Много испытан, хватило бы на тысячу жизней. В кольце взрывов — 6 бомб
упало округ, ближайшие — в 3—9 мтр. ... а я лежал в постели... и все окна и
двери мои были сорваны, а я засыпан осколками стекла и поранен сквозь ватное одеяло! Было сие утром 3 сентября 43 г.
И было знамение — потом! — на
календарном листке 3-го сентября, — оторванном после многих дней, оказался
отрывок из очерка моего “Царица Небесная” — из книги “Лето Господне” —
со словами: “спаси от бед рабы Твоя, Богородице...” — и далее. И еще: в миг
взрывов, сквозь искореженные жалюзи из планок деревянных, через миллиметровую щелку — ?! — влетел ко мне снимок с копии известной картины
А. Бальдовинетти — “Дева с Младенцем Иисусом”, — сорванный с кнопок,
16
1.1. «Праздниками озаренные будни»
из какой-то развеянной французской квартиры! — следы кнопок ясны. Это
двойное знамение принял я на сердце. И еще было... но и сего довольно: “да веру
емлю!”» (Ильин, 2000, т. 2, с. 305—306; выделение автора — И.
С. Шмелева).
В центре содержательного пространства главы «Царица Небесная» —
описание молебна в доме Шмелевых перед чтимым образом Пресвятой Богородицы. Автор обращается здесь к традиции принесения в частные дома
москвичей Иверской иконы, находившейся в часовне у Воскресенских ворот
Китай-города. Среди сохранившихся упоминаний об этом обычае, существовавшем со второй половины
XVII в., — свидетельство Е. Поселянина: «Икону… возят почти круглые сутки по домам людей, желающих принять ее у
себя. Во всякий час вы можете встретить тяжелую, громадную, влекомую
шестью лошадьми карету, в которой на передней стороне помещена… икона,
с зажженным пред ней большим, утвержденным в полу фонарем. Чем-то отрадным,
счастливым веет на вас при всякой такой встрече. И когда икону
вносят в дома, проходящий народ поспешно к ней подбегает и прикладывается. <…> Поздней ночью, после полуночи, икона возвращается… к часовне.
<…> Побывав какие-нибудь полчаса в часовне, икона опять увозится. Желание принять ее у себя так велико у москвичей,
пред ночными часами» (Погожев, 2002). В романе И.
что они не останавливаются
С. Шмелева картина
этой встречи, показанная «из сердечной глубины верующего ребенка» (Ильин, 1959, с. 177), изображает русского человека «в центральные, существенные миги» его жизни — «в его обращении к Богу» (Там же, с. 174, 184).
В название главы вынесено одно из личных имен, усвоенных в православной традиции Божией Матери. Обращение Царица Небесная объединяет
в своей смысловой структуре представления о полноте верховной власти, ассоциирующейся со славой и величием, с чувствами благоговения и надежды.
«Символически существенное» (Там же, с. 159), заглавие с самого начала соотносит повествование с метафизическим пространством иной, атемпоральной реальности.
Начальная временная граница действия намечается хрононимом Фомина
неделя, указывающим на следующее
С Фоминой недели народу у нас все больше: подходят из деревни ездившие
погулять на Пасху, приходят рядиться новые (Шмелев, 2007, с. 77).
воскресенье после Пасхи:
Обстоятельство «с Фоминой недели» соотносит происходящее с периодом попразднства Пасхи, когда Церковь живет «отраженным светом» (Мечев,
2001, с. 162) Воскресения Христова. Действие главы происходит на грани
праздника и повседневности, в период «горячего» (Шмелев, 2007, с. 78) времени весенних послепасхальных будней.
Начальной вехой этой трудовой поры становится молебен перед чудотворным образом Божией
Матери, первое упоминание о котором дается в фор-
ме диалога:
17
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
Суббота у нас завтра… Иверскую, Царицу Небесную принимаем. Когда
назначено? Горкин кладет записочку: — Вот, прописано на бумажке. Монах сказывал — ожидайте Царицу Небесную в четыре… а то в пять, на зорьке. Как, говорит, управимся. — Хорошо. Помолимся — и начнем. Как, не помолемшись! —
говорит Горкин и смотрит в углу на образ. —
не приглашал… какой пожар-то был! Помолемшись-то и робятам повеселей, духу-то послободней (Шмелев, 2007, с. 80—81).
Наше дело опасное. Сушкин летось
Деловитая сухость кратких страдательных причастий намечено, прописа-
но и едва уловимый официальный оттенок императива ожидайте оттеняют
размеренную привычность установленного порядка принесения святыни. Лаконичное обстоятельственное предложение «Как <…> управимся» указывает
на то, что для сопровождающих икону служителей («Монах сказывал...») посещение дома Шмелевых стоит в ряду многих предшествующих и последующих
событий. Этот событийный предтекст оттеняет обобщенный, архети-
пичный характер создаваемого автором художественного образа.
Трехчастный хронотоп главы включает подготовительный период — ка-
нун праздника, сам праздник — встречу чудотворной иконы и молебен, и
краткие часы «попразднства» — окончание праздника.
Темпоральное пространство предпразднества, с доминирующим в нем
мотивом приготовления-ожидания, структурируется антитезами «старое —
новое», «прежнее — нынешнее
Двор и узнать нельзя. Лужу накрыли рамой из шестиков, зашили тесом, и по
ней можно прыгать, как по полу, — только всхлипывает чуть-чуть. Нет и грязного сруба помойной ямы: одели ее шатерчиком, — и блестит она новыми досками,
и пахнет елкой. <…> Откатили задки и передки, на которых отвозят доски, отгребли мусорные кучи и посыпали красным песком — под елочку. Принакрыли
рогожами навозню, перетаскали высокие штабеля досок, заслонявшие зазеленевший садик, и на месте их, под развесистыми березами, сколотили высокий
помост с порогом (Там же, с. 82—83).
», «обычное — необычное»:
Группа сказуемого «узнать нельзя» выражает идею новизны, которая от-
теняется эмфатической частицей и, подчеркивающей категоричность отрицания привычно-прежнего. Перечисление однородных сказуемых в череде неопределенно-личных предложений (накрыли, зашили, одели; откатили, от-
гребли; принакрыли, перетаскали, сколотили) рисует картину постепенного
преображения будничного пространства в праздничное.
Идея обновления эмоционально насыщена, сопряжена с
чувством радост-
ной полноты:
Новым кажется мне наш двор — светлым, розовым от песку, веселым. Я рад,
что Царице Небесной будет у нас приятно. Конечно, Она все знает: что у нас под
шатерчиком помойка, и лужа та же, и мусор засыпали песочком; но все же и Ей
18
1.1. «Праздниками озаренные будни»
приятно, что у нас стало чисто и красиво, и что для Нее все это. И все так думают. Стучат весело молотки, хряпкают топоры, шипят и вывизгивают пилы. Бегает суетливо Горкин: — Так, робятки, потрудимся для Матушки-Царицы Небес-
ной... лучше здоровья пошлет, молодчики! (Шмелев, 2007, с. 83).
Внутренний монолог, построенный на анафорическом нанизывании крат-
ких утвердительных синтагм, содержательная простота которых оттеняется
многосоюзием (что…, и…), отражает детскую непосредственность восприя-
тия окружающего мира. Стилистическая однородность личных местоимений,
именующих онтологически и иерархически нетождественные референты —
мир горний («Она», «Ей», «для Неё») и мир дольний («я», «у нас»), — подчеркивает предельную близость
небесного и земного. Идея всеведения («Конечно, Она всё знает...») пронизана верой в силу милующей, снисходительно-терпеливой любви, которая противопоставляет внешнее, несовершенное
(«…и лужа та же») внутреннему — искреннему чувству («но все же <…> для
Неё все это»). Благоговейное обращение Матушка эксплицирует центральную для всего очерка смысловую вертикаль «Мать — дети».
Средоточием предпраздничного хронотопа, охватывающего «малый»
мир — дом, двор, сад, — становится часовенка, приготовленная для встречи
святыни:
Ступени высокого помоста накрыты красным сукном — с «ердани», и даже
легкую сень навесили, где будет стоять Она: воздушный, сквозной шатер, из тонкого воскового теса, струганного двойным рубанком, — как кружево! Легкий
сосновый крестик, будто из розового воска, сделан самим Андрюшкой, и его же
резьба навесок — звездочками и крестиками, и точеные
загляденье. И даже «сияние» от креста, из тонких и острых стрелок, — совсем
живое! (Там же).
столбушки из реек, —
Возвышенное расположение помоста и форма сени — резного «ша-
тра» — символически указывают на выделенность часовенки из обычной,
буднично-бытовой жизни. Определение воздушный привносит коннотации
нежной, бестелесной прозрачности; прилагательное сквозной рождает мысль
о пронизывающем весь мир солнечном свете. В сравнении «как кружево»
семантика легкости сопрягается с идеями изящества, художественной соразмерности. Мягкость линий
оттеняется двойным повтором метафорического
сравнения «из тонкого воскового теса», «будто из розового воска». Легкость,
невесомость помоста-часовенки подчеркивается диминутивами «звездочками
и крестиками», «точеные столбушки», сообщающими описанию нежную ласковость.
В предпраздничном пространстве открывается чудо преображения мира,
являемое в образе резного голубка:
— Так, ладно... — говорит он (Андрейка. — М. К.) с собой, прищурясь, несет
в мастерскую дранки, свистит веселое, — и вот, на моих глазах, выходит у него
19
Часть 1. Время и вечность в произведениях И. С. Шмелева
птичка с распростертыми крыльями — голубок? Трепещут лучинки-крылья, —
совсем живой! Его он вешает под подзором сени, крылышки золотятся и трепещут, и все дивятся, — какие живые крылья, «как у Святого Духа!». Сквозные,
они парят (Шмелев, 2007, с. 84).
Перечисление акциональных глаголов «говорит», «несет», «свистит»,
соотносимых с простыми, привычными действиями, оттеняет неожиданность
появления птички-голубка. Значение непроизвольности, присущее абстрактному предикату «выходит у него птичка», эксплицирует непостижимую природу творчества-вдохновения как независимой от человека «данности». Семантика непосредственного зрительного восприятия, присущая местоименному наречию «и вот» и синонимичному сочетанию
«на моих глазах», отте-
няет чувство изумления от личного соприсутствия чуду. Идея необыкновенного, чудесного еще раз эксплицируется обобщающим утверждением «и все
дивятся».
В смысловой структуре эпитета живой, двукратно повторяемого в описании голубка, значение истинности («настоящий») сочетается с многогранными бытийными смыслами. Синкретичное слово-символ живой становится
своеобразной аллюзией
на восьмой стих Символа веры: «…в Духа Святаго,
Животворящего». Вневременное значение усиливается бытийно-статальным
предикатом в заключительном предложении «Сквозные, они парят». Значение настоящего расширенного, в котором преодолеваются границы краткого
мгновения «здесь и сейчас», соотносится здесь с мыслью о полноте совершенства.
Темпоральное пространство самого дня праздника разделяется на три со
держательно различных периода: ожидание святой иконы, молебен и проводы-воспоминание.
Встрече святыни предшествуют краткие предрассветные часы, описание
которых построено на антитезах «ночь — день», «тьма — свет», «прошлое —
настоящее — будущее»:
Чуть светает, я выхожу во двор. Свежо. Над «часовенкой» — смутные еще
березы, с черными листочками-сердечками, и что-то таинственное во всем. Пахнет еловым деревом по росе и еще чем-то сладким: кажется, зацветают яблони.
Перекликаются сонные петухи — встают. Черный воз можжевельника кажется
мне мохнатою горою, от которой священно
принесенной в корзинах и ожидающей. Темный, таинственный тихий сад, черные
листочки берез над крестиком, светлеющий голубок под сенью и черномохнатый воз — словно все ждет чего-то. Даже немножко страшно: сейчас привезут Владычицу (Там же).
пахнет. Пахнет и первой травкой,
Едва уловимая грань между ночью и днем намечается союзом-наречием
чуть. Категориальная семантика начала, присущая формам «светает», «зацветают», «встают», имплицирует идею обновления-новизны. Прозрачная
темнота предрассветного часа, оттеняемая многократным повтором опреде-
-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]