Университетская реформа 1863 года в России. Учебное пособие

Как бы ни было, просвещенный министр делал все, что можно было делать для пользы университетов. Благодаря его стараниям, было усилено изучение древних языков, обогатились кабинеты, би­блиотеки и т. п. Но никакие меры правительства на заменяли самодея­тельности ученого сословия, без которой внутренняя жизнь универси­тетов лишена содержания. Общественное влияние этих заведений не возвысилось с изданием нового устава. Где управлял округом умный попечитель, где являлись от времени до времени способные профес­соры, — там еще наука шла вперед и возбуждала сочувствие. Но на эти случайности трудно было рассчитывать. Вообще университеты с 1835 до 1847 года далеко не принесли той пользы, какой от них можно было бы ждать при более свободном устройстве. Все, что сделано ими в это время для Русского просвещения, зависело от доброй воли и энергии некоторых людей, посвятивших жизнь свою науке. Замечательно, что служение на этом поприще не представляло тогда никаких особенных выгод, даже было неудобным во многих отношениях. Звание профес­сора не пользовалось почетом, особенно в провинции. Общественные предубеждения против этого звания высказывались в самой наивной форме. Здесь не место для анекдотов. Мы побережем их до другого случая, а теперь проследим в нескольких словах дальнейшую судьбу Русских университетов.

более стеснялись права и ограничивалась власть коллегий, чем менее правительство оказывало к ним доверия, тем скорее и глубже падали университеты. Читатели могли убедиться в этом даже из нашего крат­кого очерка. Кому известна подробная история просвещения в Рос­сии, тот наверное будет с нами согласен. Возьмем, например, власть попечителя. Можно привести бесчисленные факты в доказательство того, что ее законное, отрицательное вмешательство останавливало злоупотребления в университетах, и напротив, что ее положительное, административное влияние было источником произвола и злоупо­треблений. Вообще границы власти попечительской, с расширением ее в 1835 году, сделались неясными и загадочными. Между тем обо­значить их с точностью больше всего необходимо. Главные органы и представители университетов — ректор, совет, правление, факуль­теты — должны действовать свободно в своей сфере: иначе им трудно отвечать за свои действия. Если же попечитель должен быть истин­ным начальником и руководителем университета, то он имеет полную возможность управлять им из своей канцелярии. В Харькове, напри­мер, так и было на самом деле с 1847 до 1855 года: от правителя попе­чительской канцелярии зависели все распоряжения по университету; без согласия этого влиятельного лица ничто не происходило; никто не получал профессорской должности. В Киеве, где также управлял округом генерал-губернатор, в его канцелярии сосредоточивалась власть и сила по ученой и учебной части. Вообще до издания нового устава, попечитель не входил в подробности университетского управ­ления, а стоял от него далеко, на возвышенной независимой точке. Его власть можно было назвать скорее генерал-прокурорской, чем начальнической властью. Напротив, с 1835 года, и даже несколько прежде (именно, когда первый устав de facto потерял силу), ее харак­тер совершенно изменился, по крайней мере в провинциях. Она втор­глась в область, собственно предназначенную для университетских органов, и чувствительнее всего в деятельность ректора. В ее руки, мало-помалу, перешли все ветви администрации, надзора, дисци­плины, суда и полиции. По-видимому, с этим вместе на все следовало бы возложить полную ответственность. Но на практике было не так. Беспорядки и неустройство всегда можно было объяснить ошибками ректора, слабостью правления, дурным составом совета: они счита­лись как бы двигателями университета, а между тем были связаны по рукам и по ногам, не могли почти ничего решать сами, словом сдела­лись орудиями страдательными. Воля попечителя была признана за­коном в университетском управлении, от нее только ждали порядка;

без приказаний, наставлений или инструкции попечителя никто не решался действовать.