Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория литературы. Введение. Монография
.pdf
да, явно неспособная справиться с серьёзными проблемами капитализма во время жестокого кризиса, уступила откровенно правым
политическим режимам, чья цель состояла не просто в том, чтобы бороться с левыми ценностями, но в том, чтобы стереть их из
памяти. Под конец -х марксистская критика стремительно выхо-
дила из моды, в то время как мировая капиталистическая система,
экономически припёртая к стенке после нефтяного кризиса начала -х, агрессивно противостояла революционной освободительной борьбе в странах «третьего мира» и начала серию жестоких
атак на собственное рабочее движение и левые силы, на свободную мысль и просвещение в целом. Вдобавок, как будто всего это-
го было недостаточно, Всемогущий, видимо, недовольный культурной теорией, вмешался и поубивал одного за другим Ролана Барта,
Мишеля Фуко, Луи Альтюссера и Жака Лакана.
Тогда груз политической критики взял на себя феминизм, который быстро получил признание. Не случайно, что это был также
расцвет постструктурализма. Хоть у постструктурализма имелось
радикальное крыло, его политика в целом была несколько сдер-
жанной и уклончивой, и поэтому больше соответствовала постра-
дикальной эпохе. Последняя сохранила разрушительную энергию
более раннего периода, но соединила её со скептицизмом относительно точных истин и смыслов, хорошенько перемешав его с разочарованной либеральной чувствительностью. По сути, многие акценты, расставленные постструктуралистами: подозрение к семиотической закрытости и метафизическим основаниям, нелюбовь
к точным определениям и программным заявлениям, неприязнь
к представлению об историческом процессе, плюралистический
отпор доктринам, — слились с либеральными умонастроениями.
Постструктурализм во многих отношениях — более подрывное течение, чем либерализм, но, с другой стороны, он довольно ловко
вписался в общество, где инакомыслие ещё возможно, но уже никто
больше не верит в индивидуального или коллективного субъекта,
бывшего когда-то агентом инакомыслия, или в систематическую теорию, которая могла бы руководить действиями такого субъекта
.
Феминистская теория, как и сейчас, была практически в верх-
ней строке интеллектуальной повестки дня по причинам, которые
Показательное собрание постструктуралистских работ периода см. в: Post-
Structuralism and the Question of History, Attridge D. et al. (eds). Cambridge,
. Наиболее мощная критика постструктурализма прозвучала в: Frank M.
What is Neostructuralism? Minneapolis, .
.
лежат на поверхности. Из такого рода теоретических течений
она была глубже и теснее всего связана с политическими нуждами
и опытом более половины из тех, кто в то время обучался литера-
туре. Женщины могли теперь совершить единственное в своём ро-
де вторжение в предмет, который всегда был их предметом — если
не в теории, то на практике. Феминистская теория создала ценное
связующее звено между наукой и обществом, а также между пробле-
мами идентичности и теми политическими организациями, которые становились всё более и более редкими в эпоху возрастающего
консерватизма. Она не только породила сильное интеллектуальное
волнение, но и нашла место тому, что патриархальная высоколобая теория сурово исключала: удовольствию, опыту, телесной жизни, бессознательному, аффективному, автобиографическому и меж-
личностному, вопросам субъективности и повседневных практик.
Это была теория, нашедшая место для живой реальности, которую
она одновременно принимала и которой бросала вызов: она могла опустить на землю такие очевидно абстрактные темы, как эссен-
циализм и конвенционализм, структура идентичности и природа
Любая выборка из широкого поля работ феминистской критики будет более
или менее произвольной. Но, на мой взгляд, наиболее значительными произведениями периода являются: Armstrong N. Desire and Domestic Fiction.
Oxford, ; Showalter E. The Female Malady. London, и Sexual Anarchy:
Gender and Culture at the Fin de Siècle. New York, ; Gilbert S.M., Gubar S.,
No Man’s Land: Vol. , The War of the Words. New Haven, . Vol. , Sexchanges. New Haven, ; Parker P., Literary Fat Ladies. London, ; Felski R.Beyond
Feminist Aesthetics. Cambridge, Mass., ; Lauretis T. de. Alice Doesn’t: Feminism, Semiotics, Cinema. London, ; Feminist Aesthetics, Ecker G. (ed.). London, ; Jardine A. Gynesis. Ithaca, ; Kaplan C. Sea Changes: Culture and
Feminism. London, ; Miller N. K. The Poetics of Gender. New York, ;
Spencer J. The Rise of the Woman Novelist. Oxford, . Полезные антологии: The Feminist Reader, Belsey C. and Moore J. (eds). Basingstoke and London, ; Eagleton M. Feminist Literary Theory: A Reader. Oxford, и Feminist Literary Criticism. London, ; Making a Difference, Greene G. and Kahn
C. (eds). London, ; The New Feminist Criticism, Showalter E. (ed.). London,
; Feminist Criticism and Social Change, Newton J. and Rosenfelt D. (eds).
London, ; Feminist Readings/Feminists Reading, Mills S. et al. (eds). New
York, London, ; Gender and Theory, Kauffman L. (ed.). Oxford, ; Femi-
nisms: An Anthology of Literary Theory and Criticism, Warhol R., Price Herndl
D. (eds). New Brunswick, ; Feminist Criticism: Theory and Practice, Sellers S.
(ed.). New York, London, .
политической власти. И она, помимо прочего, предлагала некую
форму теоретического радикализма и политической ангажированности в период всё возраставшего скептицизма к более традиционным формам левой политики в обществах с весьма вялой памятью
о социализме — и не в последнюю очередь в Северной Америке. По
мере того как силы социалистов неуклонно истощались, политика
пола начала одновременно обогащать и вытеснять их. В начале -
х много говорили об отношениях между означающим, социализмом
и полом; в начале -х — об отношениях между означающим и полом, и, когда -е сменялись -ми, большинство разговоров сдвинулось в сферу сексуального. Теория почти в одночасье повернулась от Ленина к Лакану, от Бенвениста к телу, и даже если это было спасительным проникновением политики в те сферы, которых
она прежде не могла достичь, здесь частично сказалось и влияние
того безвыходного положения, в котором оказались другие формы
политической борьбы.
Впрочем, общий спад левой политики в конце -х и начале -
х затронул и теорию феминизма. По мере того как женскому движению давали отпор традиционалистские, сосредоточенные на семейных ценностях, пуританские новые правые, оно претерпевало
серию политических неудач, которые оставили отпечаток на самой
теории. Расцвет феминистской теории пришёлся на -е, которые
теперь уже на расстоянии нескольких десятилетий от нас. С тех
пор её поле было расширено бесчисленными отдельными произведениями как в рамках общих тем, так и в рамках интересов конкретных авторов. Но осуществилось очень мало именно теоретиче-
ских прорывов, способных сравниться с мыслью таких первопро-
ходцев, как Эллен Моэрс, Кейт Миллетт, Элейн Шоуолтер, Сандра
Гилберт и Сюзан Губар, Юлия Кристева, Люси Иригарэ, Элен Сиксу — с их пьянящей смесью семиотики, лингвистики, психоанализа,
политической теории, социологии, эстетики и практической критики. Это не значит, что с тех пор не было создано впечатляющих
теоретических работ — в том числе на плодородном поле феминизма и психоанализа
, — но, взятые в целом, поздние работы едва ли
сравнятся с интеллектуальным брожением ранних годов: его оказалось трудно воспроизвести. Дискуссии -х годов о совместимости или противоположности феминизма и марксизма в основном
стихли. К середине -х уже нельзя было предполагать, что предста-
В частности, см.: Rose J. Sexuality in the Field of Vision. London, ; Between
Feminism and Psychoanalysis, Brennan T. (ed.) London, .
.
витель феминизма, особенно в Северной Америке, имеет гораздо
больше знаний о социализме или симпатий к нему, чем, скажем, феноменолог. Даже в таких условиях феминистская критика в последние примерно десять лет упрочила своё положение в качестве, вероятно, самого популярного из новых подходов к литературе, используя более теории более ранних времён, чтобы пересмотреть
сам литературный канон и вырваться за его пределы.
То же самое едва ли может быть сказано о марксистской критике, которая, после своего апогея в середине -х, впала в некое подобие депрессии
. В этом отношении симптоматично, что работы
ведущего западного марксистского теоретика Фредрика Джейми-
сона, несмотря на то что он остаётся твёрдым марксистом, после
-х всё более сдвигаются в сферу теории кино и постмодернизма.
Спад марксизма начался задолго до ключевых событий конца -х
в Восточной Европе, когда неосталинизм, к облегчению всех демократических социалистов, был окончательно свергнут народными
революциями, которые западный постмодернизм самодовольно не
считал ни возможными более, ни желанными. Поскольку об этом
свержении господствующие течения западного марксизма кричали
в течение семидесяти лет, вряд ли причиной упадка марксистской
критики на Западе стало резкое разочарование в «реальном социализме» на Востоке. Падение популярности марксистской критики начиная с -х годов было следствием процессов, происходивших в так называемо «первом мире», а не во «втором». Частично
оно явилось результатом кризиса глобального капитализма, кото-
рый мы уже вкратце рассмотрели, частично — результатом критики, адресованной марксизму различными «новыми» политически-
См. ценную антологию Contemporary Marxist Literary Criticism, Mulhern F. (ed.).
London, New York, . Несмотря на свою относительную «немодность»,
марксистская критика в тот период продолжала развиваться в таких работах,
как: Burger Р. Theory of the Avant Garde. Manchester, ; Moretti F. The Way
of the World. London, ; Frow J., Marxism and Literary History. Oxford, ;
Williams R. Writing in Society. London, и The Politics of Modernism. London,
; Jameson F. The Ideologies of Theory. vols. London, и Late Marxism.
London, ; Eagleton T. The Function of Criticism. London, и The Ideology of the Aesthetic. Oxford, . Интересный сборник марксистской эстетической мысли: Marxism and the Interpretation of Culture, Nelson C., Grossberg L. (eds). London, .
См., в частности: Jameson F. Postmodernism, or, the Cultural Logic of Late Capi-
talism. London, и Signatures of the Visible. London, .
ми течениями (феминизм, права сексуальных меньшинств, эколо-
гия, этнические движения и прочие), которые поднялись вслед за
предшествовавшими выступлениями рабочего класса, национальными восстаниями, борьбой за гражданские права и студенческим
движением. Большинство из этих предыдущих проектов основывалось на вере в борьбу между массовой политической организацией с одной стороны и репрессивным государством с другой; большинство из них предполагало радикальное преобразование капитализма, расизма или империализма как целого, и поэтому мысль их
развивалась в смелых «тотализирующих» терминах. Но примерно
к году такой подход начал выглядеть очевидно устаревшим. Так
как государственная власть оказалась слишком устойчивой, чтобы
её свергнуть, на повестке дня появилась так называемая микрополитика. Тотализирующие теории и организованная массовая политика всё в большей мере ассоциировались с подавляющим разумом
патриархата или Просвещения. И если все теории, как полагали
некоторые, в своей основе являются тотализирующими, то новыми
теоретическими направлениями должны были стать разновидности
антитеории: локальные, дробные, субъективные, эпизодические,
автобиографические, а не объективные и всезнающие. Казалось,
теория, деконструировавшая абсолютно всё, наконец-то преуспела
в деконструировании себя самой. Идея стремящейся к изменениям,
самостоятельно определяющей свою судьбу человеческой личности
была отвергнута как «гуманистическая», чтобы быть смещённой текучим, подвижным, децентрированным субъектом. Больше не существовало логически последовательной системы единой истории,
против которой можно было выступить: только дискретный набор
властей, дискурсов, практик, нарративов. Эпоха революции уступила дорогу эпохе постмодернизма, и «революция» стала термином, используемым исключительно в рекламных целях. Родилось
новое поколение литературоведов и теоретиков, очарованных сексуальностью, но скучавших от социальных классов, воодушевлённых массовой культурой, но игнорирующих историю рабочего движения, увлекавшихся экзотической инаковостью, но лишь смутно
знакомых с воздействием империализма.
Итак, в течение -х Мишель Фуко быстро обогнал Карла Маркса в качестве главного политического теоретика, в то время как
Фрейд, интерпретированный Жаком Лаканом, всё ещё удерживал свои позиции. Положение Жака Деррида и деконструкции казалось несколько более неоднозначным. Когда эта книга впервые
была опубликована, указанное течение переживало пик своей по-
.
пулярности. Сегодня оно порядком вышло из моды, хотя то тут, то
там всё ещё проявляется его сильное влияние. Ранние захватываю-
щие и оригинальные работы Деррида («Голос и феномен», «О грамматологии», «Письмо и различие», «Диссеминация») сейчас, как
и пионерские исследования ранних теоретиков феминизма, отде-
лены от нас более чем четвертью века. Сам Деррида в -х и -х
продолжил писать остроумные произведения, но в них не было ни-
чего, равного по замыслу и глубине ранним плодотворным текстам.
Его письмо в целом стало менее программным и обзорным, более
разнородным и эклектичным. Усилиями некоторых его англосаксонских последователей деконструкция была сведена к чисто текстуальной форме анализа, способствуя популярности литератур-
ного канона, который она предполагала ниспровергнуть через не-
прерывное блуждание по его содержанию и попутному занятию
деконструкцией, — и поставляя, таким образом, новый изощрён-
ный материал для «индустрии критики». Сам Деррида всегда наста-
ивал на политической, исторической, институциональной приро-
де своего метода, но тот, пересаживаемый из Парижа в Йель или
Корнелл, оказался таким же неспособным переносить траспорти-
ровку, как изысканное французское вино, — и эта дерзко ниспро-
вергавшая стереотипы форма мышления легко ассимилировалась
формалистической парадигмой. Вообще, постструктурализм рас-
цветал пышнее всего, смешиваясь с каким-либо другим, более ши-
роким, проектом: феминизмом, постколониальными исследова-
ниями, психоанализом. К концу -х приверженцы деконструкции
выглядели как вид, находящийся под угрозой исчезновения, и не
в последнюю очередь в связи с драматизмом так называемого дела
де Мана года, когда мастодонт американской деконструкции
йельский критик Поль де Ман был разоблачён в размещении про-
германских и антисемитских статей в коллаборационистских бель-
гийских журналах во время Второй мировой войны
.
Накал страстей, последовавший за этим скандалом, был тесно
связан с самой судьбой деконструкции. Сложно не увидеть, что не-
которые из самых отважных защитников де Мана того времени,
включая самого Деррида, реагировали так бурно потому, что это
казалось им не только борьбой за репутацию уважаемого коллеги,
но и борьбой за последний шанс всей теории деконструкции. Дело де Мана, как будто движимое невидимой рукой истории, любо-
См.: Responses: On Paul de Man’s Wartime Journalism, Hamacher W. et al. (eds).
Lincoln, Nebr., London, .
пытно совпало с утратой этого последнего шанса и с тем, что даже
при положительном отношении нельзя воспринять иначе, как панику припёртой к стенке теории. Так или иначе, деконструкцию обвиняли, помимо прочих грехов, в антиисторическом формализме;
и на протяжении всех -х, в том числе Соединённых Штатах, в теории литературы накапливались изменения, снова толкнувшие её
к одному из вариантов историзма. Впрочем, в изменившихся политических обстоятельствах не было места уже определённо дискре-
дитированному историзму Маркса и Гегеля с его предполагаемой ве-
рой в великие единые нарративы, с его телеологическими надеждами, иерархией исторических обстоятельств, реалистической верой
в детерминированность исторических событий, чётким различием
между центральными и периферийными процессами истории. Вместе с так называемым «новым историзмом» в -х на сцену вышел
стиль исторической критики, построенный на жёстком неприятии
всех этих доктрин. Это было историографическим соответствием
эпохе постмодерна, где даже упоминания об исторической истине,
о причинной обусловленности, моделях, целях и направлениях развития чем дальше, тем чаще оказывались под огнём.
Новый историзм, в значительной степени сфокусированный
на периоде Ренессанса, соединил эпистемологический скептицизм
в отношении точной исторической истины с заметной боязнью
великих нарративов. История оказалась не сплетением причин
и следствий, а полем случайной, непредвиденной игры сил, в котором причины и следствия создаются наблюдателем, а не принимаются как должное. Теперь это была путаница рассеянных нарративов, где ни один из которых не более значим, чем любой другой,
а всё знание прошлого искажено интересами и желаниями настоящего. Больше не существовало строгого разделения между историческими магистралями и узкими тропинками, а также чёткого про-
Типичные работы в русле нового историзма: Greenblatt S. Renaissance Self-
Fashioning from More to Shakespeare. Chicago, (рус. пер. фрагментов:
Гринблатт С. Формирование «я» в эпоху Ренессанса: от Мора до Шекспира
(главы из книги) Новое литературное обозрение. № . . С. –), Rep-
resenting the English Renaissance. Berkeley, и Shakespearean Negotiations.
Oxford, . См. также: Goldberg J. James I and the Politics of Literature. Balti-
more, и Voice Terminal Echo: Postmodernism and English Renaissance Texts.
New York, London, ; The New Historicism, Veeser H. A. (ed). New York, Lon-
don, . Замечательная критика этого направления дана в: Norbrook D. Life
and Death of Renaissance Man Raritan. Vol. . No. . Spring. .
.
тивопоставления факта вымыслу. Исторические события тракто-
вались как «текстуальный» феномен, в то время как литературные
произведения рассматривались как материальные события. История стала формой повествования, обусловленной личными предубеждениями и пристрастиями повествователя, и, таким образом,
разновидностью риторической беллетристики. Нет единственной
установленной истины для конкретного повествования или собы-
тия, есть лишь конфликт интерпретаций, чьи результаты в конеч-
ном итоге предопределяются властью, а не истиной.
Такое употребление термина «власть» напоминает о работах
Мишеля Фуко. Действительно, во многом новый историзм был
приложением фукольдианских тем к (по большей части) анализу
культурной истории Ренессанса. Это выглядело довольно странно: если поле повествования и в самом деле открыто, как настаивает новый историзм, почему же тогда раскрываемые нарративы
в основном столь предсказуемы? Допускается обсуждение сексуальности, но не общественных классов; этнической принадлежности, но не труда и материального воспроизводства; политиче-
ская власть обсуждается свободно, а экономика — недостаточно;
то же с культурой и религией, соответственно. Не будет сильным
преувеличением заявить, что новый историзм был готов исследовать любую тему в плюралистическом духе при условии, что она
уже поднята где-то в работах Мишеля Фуко или имеет до известной степени прямое отношение к тяжёлому положению современной американской культуры. В конце концов, он меньше озабочен
государством Елизаветы I или двором Якова I, чем судьбой бывших радикалов в нынешней Калифорнии. Патриарх школы Стивен Гринблатт перешёл от влияния Реймонда Уильямса, чьим учеником когда-то был, к идеям Мишеля Фуко, и это, помимо прочего,
было движением от политических надежд к политическому пес-
симизму, которое хорошо отразило изменение настроений -
х, в том числе и в рейгановских Соединённых Штатах. Итак, новый историзм, безусловно, судил о прошлом в свете настоящего,
но совсем не обязательно теми способами, которые делают ему
честь, теми, которые подходили бы для самокритики или для исторических размышлений о самом себе. Прописная истина: последнее, что историзмы готовы представить на суд истории — их
собственное историческое положение. Как многие другие постмо-
дернистские формы мысли, новый историзм имплицитно пред-
лагал в качестве универсального императива — например, в ви-
де общего правила не делать обобщений — то, что, как легко уви-
деть с некоторого расстояния, исторически характерно лишь для
отдельной фракции западных левых интеллектуалов. Возможно,
в Калифорнии легче, чем в некоторых менее привилегированных
местах, почувствовать, что история случайна, бессистемна и не
имеет направления, — как Вирджинии Вулф было легче, чем её
слугам, почувствовать, что жизнь обрывочна и расплывчата. Новый историзм выдвинул свою критику с редкой дерзостью и блеском, бросив вызов многим шибболетам в исторической науке;
но его отказ от макроисторических схем тревожно близок к банальному консерватизму, у которого есть свои политические причины пренебрегать такими понятиями, как исторические структу-
ры и долгосрочные тенденции.
Британским ответом новому историзму стал противоположный
ему принцип культурного материализма, который — благодаря обществу с более сильными социалистическими традициями — про-
демонстрировал политическую остроту, которой так недоставало
его трансатлантическому двойнику. Фраза «культурный материализм» была введена в -е ведущим британским социалистическим критиком Реймондом Уильямсом, чтобы описать форму анализа, с помощью которой культура исследовалась не как набор изолированных памятников искусства, а как материальная структура,
с собственными способами производства, властным влиянием, социальными отношениями, определёнными аудиториями, исторически обусловленными формами мышления. Это был способ применить неприкрытый материалистический анализ для того, чтобы
обратить внимание на «культуру» как измерение социального существования — «культуру», которая мыслилась традиционной кри-
Устойчивое выражение, взятое из Библии, согласно которой его использовал
один из судей израильских, с тем чтобы после битвы вычислять и добивать
врагов, которые были неспособны из-за разности фонетического строя диа-
лектов произнести твёрдое «ш» и своим «с» выдавали себя. Обычно использу-
ется в значении «характерная и трудно скрываемая черта, выдающая принад-
лежность к определённой общности». Здесь, видимо, имеются в виду убежде-
ния историков, указывающие на их идеологическую принадлежность. — Прим.
перев.
См.: Williams R. Marxism and Literature. Oxford, ; Problems in Materialism
and Culture. London, и Culture. London, . Также: Dollimore J., Sinfi eld A. Political Shakespeare: New Essays in Cultural Materialism. Manchester,
; Sinfi eld A. Literature, Politics and Culture in Post-War Britain. Oxford, .
Обобщающее исследование: Milner A. Cultural Materialism. Melbourne, .
.
тикой в качестве самой антитезы материальному; и замысел здесь
был не в том, чтобы установить связь между «культурой» и «обществом» в стиле раннего Уильямса, а в том, чтобы исследовать культуру как всегда социальную и материальную по своему происхождению. Кроме того, культурный материализм можно рассматри-
вать и как обогащение, и как ослабление классического марксизма:
обогащение — потому что он смело привнёс материализм в «духов-
ность»; ослабление — потому что при этом он размыл жизненно
важное для ортодоксального марксизма различие между экономи-
кой и культурой. Этот метод, как заметил сам Уильямс, «совместим»
с марксизмом; но он спорил с тем марксизмом, который придаёт
культуре второстепенный статус, воспринимает её лишь как «надстройку», — и имел сходство с новым историзмом в своём отказе
обеспечивать соблюдение подобных иерархий. Культурный мате-
риализм близок новому историзму и в своём стремлении охватить
все те разнообразные темы — прежде всего сексуальность, феми-
низм, этнические и постколониальные вопросы, — которым марксистская критика традиционно уделяла мало внимания. В этом
смысле культурный материализм выстраивал подобие моста меж-
ду марксизмом и постмодернизмом, в корне пересматривая пер-
вый и в то же время с осторожностью подходя к подверженным
моде, некритичным, антиисторичным аспектам последнего. Такую
позицию, пожалуй, занимает большинство левых критиков в со-
временной Британии.
Постструктурализм не только всё острее воспринимался как антиисторическая теория, что бы ни стояло за этим обвинением: после -х стал очевидным провал его попыток воплотить свои политические обещания. Несомненно, в некотором смысле он от-
носился к левому политическому лагерю; но в целом он не был
заинтересован в том, чтобы говорить о конкретных политиче-
ских проблемах, даже если проводил ряд актуальных социальных
концепций, от психоанализа до постколониализма, с целым рядом вызывающих, даже революционных идей. Возможно, именно
эта необходимость заниматься политическими проблемами более
открыто вдохновила Жака Деррида выполнить давнее обещание
и поставить вопрос о марксизме
; но к тому времени было уже
слишком поздно. -е были прагматичным периодом быстро сме-
нявшихся точек зрения и трезвого матриального расчёта, периодом, в котором личность была скорее потребителем, чем творцом,
См.: Деррида Ж. Призраки Маркса. М.: Logos altera, .
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]