Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория литературы. Введение. Монография
.pdf
:
сделать. В некоторых ситуациях самой продуктивной методикой может быть исследование того, как знаковые системы «литературно-
го» текста производят определённый идеологический эффект; то
же может быть проделано с голливудскими фильмами. Такие про-
граммы могут доказать практическую важность обучения детей искусствоведению, но они также могут быть ценными в использовании литературы для того, чтобы способствовать развитию чувства
языкового потенциала, которого дети лишены в нынешних социальных условиях. Существует подобного рода «утопическое» использование литературы, а также богатая традиция этого утопического мышления, которая не должна беззаботно объявляться «идеалистической». А живое наслаждение произведениями искусства не
должно быть низведено до уровня начальной школы, чтобы оставить старшим ученикам мрачное дело анализа. Удовольствие, наслаждение, возможности изменения содержания дискурса являются столь же «подходящими» для «высокого» изучения, как и помещение пуританских положений в образовательный дискурс XVII
столетия. В иных обстоятельствах бóльшую пользу сможет принести не критика или удовольствие от дискурса других людей, но собственный продукт. Здесь, как и с риторической традицией, нам может помочь знание о том, что сделали другие люди. Можно демонстрировать собственные означающие практики, чтобы оказывать
обогащающее, критическое, модифицирующее или трансформирующее влияние на практики других людей.
Во всей этой разнообразной деятельности найдётся место и для
изучения объекта, ныне определяемого как «литература». Но не
должно казаться само собой разумеющимся, будто то, что сегодня опре-
деляется как «литература», будет всегда и везде находиться в самом
центре внимания. Такому догматизму нет места в поле культурного
исследования. И тексты, получившие сейчас титул «литературы»,
не будут всегда восприниматься и определяться так, как сейчас, раз
уж они являются частью более широкой и глубокой формации дискурса. Они будут «переписаны», использованы для другой цели, помещены в различные отношения и практики. Да и уже были, конечно; просто слово «литература» влияет на нас таким образом, чтобы
не дать нам осознать этот факт.
Такая стратегия, очевидно, имеет далеко идущие следствия, касающиеся самого института литературы. Например, это может значить, что соответствующие факультеты в таком виде, в котором мы
их знаем в сфере высшего образования, перестанут существовать.
Так как правительство, как я уже писал, справится с задачей их лик-
.
видации более быстро и эффективно, чем я сам мог бы это сде-
лать, необходимо добавить, что главная политическая задача тех,
кто сомневается в идеологическом значении факультетов, состоит
в прямой их защите от нападок правительства. Но этот приоритет
не означает отказа от размышлений, как мы могли бы лучше организовать исследование литературы в долгосрочной перспективе. Идеологическое влияние литературоведческих факультетов покоится не только на распространяемых ими определённых ценно-
стях, но и на скрытом беспочвенном отделении «литературы» от
других культурных и социальных практик. Неблагодарное отношение к подобным практикам как к «фону» литературы не должно нас
удерживать: «фон», с его статичными, далёкими смыслами, всё же
способен кое-что нам рассказать. Чем бы ни могли быть заменены
в долгосрочной перспективе такие факультеты — скромное предположение, ведь такие эксперименты уже полным ходом разраба-
тываются в некоторых областях высшего образования, — это будет
касаться обучения различным теориям и методам культурного анализа. То, что подобное обучение не вошло в планы многих существующих литературоведческих факультетов или вошло, но пребы-
вает «факультативным» или маргинальным, является одной из са-
мых постыдных и нелепых особенностей нашей образовательной
системы. (Возможно, другая постыдная и нелепая особенность — та
энергия, которую аспирантам приходится тратить на неясные, часто фиктивные темы исследования, чтобы написать диссертации,
зачастую представляющие собой лишь бесплодные академические
упражнения, вряд ли имеющие шанс быть прочитанными). Изящ-
ный дилетантизм, рассматривающий критику как некое спонтанно
возникающее шестое чувство, не только повергает многих изучаю-
щих литературу в понятное замешательство на целые десятилетия,
но и служит укреплению авторитета тех, кто находится у власти. Если критика — это не более чем сноровка, как умение свистеть и од-
новременно жужжать на разные лады, тогда однажды она станет
достаточно редко встречающейся, сберегаемой в руках элиты, хотя
при этом достаточно «простой», чтобы не требовать точных теоретических суждений. Точно такая же пинцетная политика наблюдается в английской философии «обыденного языка». Но выход состоит не в том, чтобы раскритиковать дилетантов с элегантным
профессионализмом, настойчиво стремящимся оправдать себя
в глазах раздражённого налогоплательщика. Такой профессионализм, как мы видели, справедливо лишён любого общественного
признания до тех пор, пока он не может сказать, почему нужно во-
:
рошить литературу вместо того, чтобы привести её в порядок, разместить тексты по соответствующим категориям, а после заняться океанологией. Если смысл критики не в интерпретации литературного произведения, но в овладении при помощи объективного
подхода базовыми знаковыми системами, которые его и создали,
то что должна делать критика, если она однажды достигнет этого
мастерства, обучение которому вряд ли займёт целую жизнь, а возможно, и не более нескольких лет?
Нынешний кризис в поле литературоведения является, по существу, кризисом определения самого предмета. Неудивительно,
что очень трудно достичь подобного определения: надеюсь, мне
удалось показать это в книге. Никто, скорее всего, не будет уволен с академической работы за попытку семиотического анализа
Эдмунда Спенсера; но все рискуют, что им укажут на дверь или запретят входить в неё, если они усомнятся, является ли «традиция»
от Спенсера до Шекспира и Мильтона лучшим или единственным
способом втиснуть дискурс в учебный план. Тогда выкатывается
тяжёлая артиллерия канона, чтобы смести нарушителей с литературной арены.
Те, кто работает в поле культурной практики, вряд ли заблуждаются, что их деятельность имеет чрезвычайно большое значение.
Мужчины и женщины не живут одной лишь культурой, у подавляющего большинства людей на протяжении всей истории была отнята
возможность наслаждаться ею в полной мере, а те немногие, кому
сейчас достаточно повезло, могут себе это позволить за счёт труда
остальных. Любая культурная или критическая теория, которая не
начинается с этого самого важного факта и не держит его в уме в хо-
де своей работы, с моей точки зрения, вряд ли будет особенно ценной. Нет такого документа культуры, который не был бы одновременно свидетельством варварства. Но даже в обществах, которые,
как наше собственное, по замечанию Маркса, не имеют времени
на культуру, находится время и место, где культура вдруг становится
важной, полной иных смыслов, кроме самоценности. В нашем ми-
ре мы можем засвидетельствовать четыре таких значимых момента.
Культура в жизни народов, борющихся за свою независимость от
империализма, обладает смыслом, весьма далёким от критических
статей в воскресных газетах. Империализм — это не только эксплуатация дешёвой рабочей силы, сырья и лёгких рынков сбыта, но и
истребление языков и обычаев, вторжение не только войск других
государств, но и чуждого жизненного опыта. Империализм проявляет себя не только в балансовых отчётах и авиабазах, но и в самых
.
глубоко скрытых основах речи и смысла. В таких ситуациях, имеющих место гораздо ближе, чем за тысячи миль от нашего порога,
культура так тесно граничит с жизнью простых людей, что нет нужды доказывать её отношение к политической борьбе. А вот возра-
жения на этот счёт как раз невразумительны.
Второй сферой, в которой культурная и политическая деятельность тесно объединены, является женское движение. В самой природе феминистской политики содержится мысль о том, что знак
и образ, описанный и показанный на сцене опыт должны иметь
особо важное значение. Феминизм явно интересуется дискурсом
во всех его формах: и как сферой, где угнетение женщин может
быть понято, и как местом, где угнетению может быть брошен вызов. Для любой политики, которая ставит во главу угла личность
и её отношения, заново обращая внимание на пережитый опыт
и дискурс тела, культура не нуждается в доказательствах своей ре-
левантности политическому. Действительно, одно из достижений
женского движения состояло в освобождении таких фраз, как «пе-
режитый опыт» и «дискурс тела» от эмпирических подтекстов, ко-
торые теория литературы им придавала. «Опыт» больше не означает уход от властных систем и социальных отношений к непри-
косновенным основам личной жизни, так как феминизм открыл,
что не существует различия между вопросами человеческого субъекта и вопросами политической борьбы. Дискурс тела — это не
плод работы нервных узлов в мозгу у Лоуренса, не «волшебство
живота, облачённого в тёмное», но политика тела, повторное от-
крытие его социальности через осознание сил, которые контролируют его и управляют им.
Третья сфера — «культурная индустрия». Пока литературные
критики культивировали способность сопереживать у меньшин-
ства, широкий фронт медиа был занят попытками её истребить
среди большинства. Но всё ещё считается несомненным, что исследование, скажем, Томаса Грея и Уилки Коллинза по определению более важно, чем изучение телевидения или популярной
прессы. Этот проект отличается от тех двух, что я уже кратко изло-
жил, благодаря своему оборонительному характеру: он представляет собой критическую реакцию на чужую культурную идеоло-
Аллюзия на фразу из романа Д.Г. Лоуренса «Женщины в любви»: «волшебство
его тёмного гладкого живота, облачённого в тёмное и гладкое» (в переводе
Е.П. Колтуковой). Не следует забывать, что Лоуренса Иглтон рассматривает
как сексистского писателя, см. первую главу. — Прим. перев.
:
гию, а не присвоение культуры во имя собственных нужд. Однако он пока ещё остаётся дееспособным и не должен подчиняться
меланхолической левой или правой мифологии медиа как несокрушимого монолита. Мы знаем, что люди всё же верят не всему,
что видят или читают, но нам также нужно знать гораздо больше
о той роли, которую медиа оказывают на их общее сознание, даже несмотря на то, что такие критические исследования — с политической точки зрения — есть не более чем деятельность в режиме ожидания. Демократический контроль над этими идеологическими инструментами и над распространёнными альтернативами
им должен быть важным пунктом в любой будущей социалистической программе
.
Четвёртая и последняя сфера — это интенсивно формирующееся
движение писателей рабочего класса. Молчавшие в течение многих
поколений, наученные смотреть на литературу как на деятельность
избранных вне своего круга, рабочие Великобритании в последнее
десятилетие активно стремились найти собственный литературный стиль и голос. Движение рабочих писателей практически неизвестно в академических кругах и не поощряемо государственными органами культуры, но это один из символов значимого сдви-
га доминирующих в литературном производстве отношений. Их
сообщества и кооперативная издательская деятельность связаны,
они заняты распространением литературы, не только привязанной
к альтернативным социальным ценностям, но и той, что бросает
вызов существующим социальным отношениям между писателями,
издателями, читателями и прочими литературными работниками
и изменяет их. Поскольку это рискованное предприятие ставит под
вопрос господствующие определения литературы, оно не может быть
запросто принято под свою сень институтом литературы, довольно
радостно приветствующим «Сыновей и любовников» и даже, временами, Роберта Трессела.
Некоторые интересные практические предложения в этой связи см. в: Wil-
liams R. Communications. London, .
См.: The Republic of Letters: Working Class Writing and Local Publishing. Lon-
don, Comedia Publishing Group, . Новое издание см.: Morley D., Worpole
K. (eds). Syracuse University Press, .
Трессел Роберт — английский писатель, изобразивший на основе лично-
го опыта революционную борьбу пролетариата; самый известный роман —
«Филантропы в рваных штанах» — переведён более чем на сто языков. — Прим.
перев.
.
Названные сферы не являются альтернативами изучению Шекспира и Пруста. Если изучение этих писателей может стать таким
же наполненным энергией, упорством и воодушевлением, как те
виды деятельности, которые я только что рассмотрел, то институту литературы останется только ликовать, а не плакаться. Но представляется сомнительным, что это случится, когда такие тексты
герметично закрыты от истории, подвергнуты бесплодной критической формализации, заносчиво сдерживаемы «вечными истинами» и подкрепляют предубеждения, которые любой средне
осведомлённый человек, изучающий литературу, может найти не-
приемлемыми. Освобождение Шекспира и Пруста от подобного
контроля способно вызвать смерть литературы, но может также
стать их спасением.
Я закончу аллегорией. Мы знаем, что лев сильнее дрессировщика, и дрессировщик тоже это знает. Проблема в том, что этого
не знает лев. Не исключено, что смерть литературы может помочь
льву узнать правду.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Эта книга была написана в году, в переломный момент между
двумя очень разными десятилетиями. Она не могла ни предугадать
дальнейшего развития событий, ни понять, что уже произошло в теории литературы в свете того, куда это могло её завести. Понимание всегда в некотором смысле ретроспективно, что и имел в виду
Гегель, заметив, что сова Минервы вылетает в сумерки. Посмертная
судьба явления есть часть его смысла, но этот смысл тёмен для современников явления. Мы знаем о Французской революции больше,
чем Робеспьер, а именно, что она, в конце концов, привела к рестав-
рации монархии. Если история движется вперёд, то знание о ней —
назад, так что, описывая нашу собственную недавнюю историю, мы
то и дело встречаем самих себя, идущих иным путём.
-е — или, по крайней мере, их первая половина — были десятилетием социальных надежд, политической воинственности и высокой теории. Такое сочетание не было случайным: великие тео-
рии имеют тенденцию развёртываться, когда обычные социальные
или интеллектуальные практики сталкиваются с проблемами, за-
ходят в тупик и срочно нуждаются в собственной переоценке. Действительно, теория в какой-то мере является не более чем той точкой, в которой такие практики вынуждены впервые воспринимать
себя как объект собственного анализа. Таким образом, в ней всегда
есть нечто неизбежно нарциссическое, что, без сомнения, подтвер-
дит любой, кто в своей жизни сталкивался с литературными теоретиками. Теория появляется в тот момент, когда практика начинает
замыкаться сама на себе с тем чтобы внимательно изучить условия
собственной возможности. А так как это в принципе неосуществимо — ведь мы не можем поднять себя за волосы или изучить свою
биологическую форму с клинической беспристрастностью венерианцев, — теория всегда является, в неком предельном смысле, обречённой на провал. И это в самом деле стало повторяющимся мотивом в истории теории с тех пор, как моя книга была впервые опубликована.
И все же конец -х и начало -х были временем, когда консо-
лидировались новые социальные силы, усиливалась глобальная
.
борьба (например, в виде национально-освободительного движения) и новый, более разнородный контингент студентов и преподавателей наводнил университеты. До этого они всегда находились
на заднем плане, что иногда порождало их противоречия с руководством высших учебных заведений. Внезапно сами кампусы ста-
ли на какое-то время очагами политических конфликтов, и этот
взрыв воинственности совпал в поздние -е с первым выходом те-
ории литературы на сцену. Первые новаторские работы Жака Дер-
рида появились как раз тогда, когда французские студенты готовились к противостоянию государственной власти. Было уже нельзя
считать раз и навсегда установленным, что такое литература, как
её читать или какие социальные функции она должна нести; кро-
ме того, стало не так просто верить в либеральную беспристраст-
ность академической науки в эпоху, когда, не в последнюю очередь
из-за вьетнамской авантюры, западные университеты всё в боль-
шей мере смыкались со структурами социальной власти, идеологическим контролем и военным насилием. Гуманитарные науки на-
ходятся в особенно сильной зависимости от некоторого молчали-
вого соглашения о культурных ценностях между преподавателями
и студентами, и это соглашение теперь становилось всё сложнее со-
блюдать.
Возможно, сильнее всего ставилось под сомнение положение
о том, что литература воплощает универсальные ценности, и этот
интеллектуальный кризис был тесно связан с переменами в соци-
альной структуре самих университетов. От студентов традицион-
но ожидалось, что при разборе литературного текста они отодви-
нут на время собственный конкретный исторический опыт и будут
оценивать текст, исходя из бесклассовой, бесполой, лишённой эт-
нической принадлежности позиции, с позиции безучастного уни-
версального субъекта. Было достаточно просто справиться с задачей, когда этот индивидуальный исторический опыт принадлежал
представителям примерно одной социальной среды, но для тех, кто
вышел из рабочего класса или маргинальной этнической группы
или принадлежит к сексуально дискриминируемому слою, гораз-
до менее очевидно, что эти вроде бы «универсальные» ценности
действительно таковы. Поэтому неудивительно, что русские фор-
малисты, французские структуралисты и немецкие рецептивные
теоретики внезапно вошли в моду: ведь все эти подходы «денату-
рализовали» традиционные литературные представления метода-
ми, близкими по духу тем, кто только что пришёл в университеты.
Формалистская теория «остранения», разработанная, чтобы опи-
сать своеобразие поэтических приёмов, могла быть расширена до
критического остранения традиций, которые самодовольно были
приняты академическими институтами как должное. Структурализм загнал эту программу в ещё более скандальные рамки, настаивая на том, что и личность, и общество суть просто конструкты,
управляемые определёнными глубинными структурами, которые
непременно находятся вне нашего сознания. Это нанесло сокрушительный удар по гуманистическому представлению об осознанном, опытном, взвешенном суждении, возвышенном существовании, моральных качествах. Всё это теперь дерзко помещалось за
скобки. На повестке дня вдруг оказалась идея «науки о литерату-
ре», она стала инициативой, которая для гуманитариев была столь
же гротескно противоречивой, как и наука о чихании. Структуралистская вера в точный анализ и универсальные законы была обусловлена технологической эпохой и поднимала научную логику до
защищённых высот самого человеческого духа, подобно тому как
Фрейд сделал нечто похожее в психоанализе. Но при этом структурализм пытался подорвать в том обществе одну из его ведущих
систем убеждений, которую можно грубо охарактеризовать как
либерально-гуманистическую, и потому его теория была одновременно радикальной и технократической. А рецептивная теория избрала самую что ни на есть естественную и произвольную деятельность — чтение книг — и показала, как много заученных операций
и спорных культурных представлений она в себя включает.
Этот довольно дерзкий теоретический оптимизм вскоре почти
полностью рассеялся. Теория начала -х — марксистская, феминистская, структуралистская — была склонна к тотализации, стремясь поставить под вопрос форму политического существования
в целом — во имя некой вожделенной альтернативы. Она была настойчива в своём стремлении и, таким образом, принадлежала, со
всей своей интеллектуальной силой и дерзостью, мятежному политическому радикализму момента. Это была, говоря словами Луи Альтюссера, политическая борьба на уровне теории. И её амбициозность отразилась в том, что очень скоро на кону оказались не просто
различные способы критического разбора литературы, но её опре-
деление как таковое — вместе с перекраиванием поля исследований.
Кроме того, дети -х и -х получили в наследство так называемую
массовую культуру, одну из тех вещей, к которым от них требовали
относиться с подозрением при изучении Джейн Остин. А структу-
рализм ясно продемонстрировал, что те же самые коды и правила
действуют одинаково в «высокой» и «низкой» культуре, без всяко-
.
го уважения к классической расстановке ценностей. Так почему же
не воспользоваться преимуществами того факта, что, говоря методологически, никто точно не знает, где заканчивается «Кориолан»
и начинается «Коронэйшн стрит», — и не начать работу в совершенно новом поле исследований («cultural studies»), результаты которой вознаградят направленное против элиты иконоборчество го и окажутся как раз в одном русле с «научными» теоретическими
поисками? Это была, в её академическом изводе, последняя версия
традиционной авангардистской программы разрушения барьера
между искусством и обществом, с необходимостью обращающаяся
к тем, кто находил, что он совмещает приятный досуг с полезной
учёбой, совсем как подмастерье повара, готовящий себе ужин.
То, что случилось дальше, нельзя назвать лишь поражением этой
программы, которая, несомненно, собрала все сильные стороны
института литературы, — это было поражение политических сил,
изначально подкреплявших новое развитие литературной теории.
Студенческое движение, решившее, что политические системы
слишком сложно разрушить, было отброшено назад. Национальноосвободительное движение в странах «третьего мира» стало осла-
бевать после Португальской революции. Социал-демократия Запа-
Британский телесериал, стартовавший в г. и продолжающийся до сих
пор. — Прим. перев.
В отличие от традиционной культурологии, предметом cultural studies явля-
ются не только сами культурные объекты, но и технологии их производства
и потребления. Сultural studies берут своё начало в неомарксистской фило-
софии и критике капиталистического общества. — Прим. перев.
Полезные работы о «cultural studies»: Turner G. British Cultural Studies: An
Introduction. London, и A Critical and Cultural Theory Reader, Easthope
A. and McGowan K. (eds). Buckingham, . Другие работы по теме: Popular
Culture and Social Relations, Bennett T. et al. (eds). Milton Keynes, ; Media,
Culture and Society: A Critical Reader, Collins R. et al. (eds). London, ; Hebdige D. Hiding in the Light. London, ; High Theory/Low Culture, MacCabe C. (ed.). Manchester, ); Williamson J. Consuming Passions. London,
; Chambers I. Popular Culture: The Metropolitan Experience. London, ;
Shiach M. Discourses on Popular Culture. Cambridge, ; Fiske J. Understand-
ing Popular Culture. London, ; Cultural Studies, Grossberg L. et al. (eds). New
York, ; McGuigan J. Cultural Populism. London, ; Frow J. Cultural Stud-
ies and Cultural Value. Oxford, .
«Революция гвоздик», свержение диктаторского режима в Португалии в г.,
вызвавшее распад португальской колониальной империи. — Прим. перев.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]