Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория литературы. Введение. Монография
.pdf
, ,
тя в его случае итог этих взглядов был более мрачным, чем в случае
Ливиса. Возвеличивание сельской жизни, принижение рассудка ра-
ди непосредственного «пред-понимания», торжество мудрого без-
действия, соединённые с верой Хайдеггера в «подлинное» бытиек-смерти, находящееся поверх примитивной жизни безликой массы, позволили ему в году открыто поддержать Гитлера. Явная
поддержка продлилась недолго, но она скрыто содержалась во всех
элементах его философии.
В этой философии, помимо всего прочего, особенно важно то,
что теоретическое знание всегда возникает из контекста конкретных социальных интересов. Хайдеггерианская модель познаваемо-
го объекта — это в значительной степени орудие: мы узнаем мир
не умозрительно, но как систему взаимосвязанных вещей, которые,
как молот, «всегда под рукой» как части некой практики. Знание
глубоко соотнесено с действием. Но обратной стороной этой «крестьянской» практичности является погруженный в бездеятельные
размышления мистицизм: когда молот ломается и перестает быть
нам знакомым и привычным, и открывается его истинное бытие.
Молот сломанный является в большей мере молотом, чем молот,
годный к работе. Хайдеггер разделяет убеждение формалистов, что
искусство является остранением: когда Ван Гог пишет пару крестьянских башмаков, он остраняет их, позволяя их глубокой подлинной «башмачности» предстать перед нами во всем блеске. Несомненно, для позднего Хайдеггера эта феноменологическая истина может заявить о себе только лишь в искусстве, так же как для
Ливиса литература представляется поддерживающей ту форму бытия, которую современное общество будто бы утратило. Искусство,
как и язык, не должно рассматриваться в качестве выражения ин-
дивидуальной личности: личность — это лишь место или средство,
при помощи которого истина о мире говорит сама, и читатель сти-
хотворения должен внимательно слушать эту истину. Толкование
литературного текста, по Хайдеггеру, не укоренено в деятельности
человека: во-первых, это не то, что мы можем делать, а то, чему мы
должны позволить произойти. Мы должны пассивно раскрыть себя тексту, подчиняясь его тайному неисчерпаемому бытию, позволяя ему задавать нам вопросы. Иными словами, наша позиция по
отношению к искусству должна быть чем-то вроде раболепия, кото-
рое Хайдеггер убеждает немецкий народ демонстрировать перед
фюрером. Единственной альтернативой всеохватной рациональности буржуазного индустриального общества является, как оказывается, рабское самоотрицание.
.
Я сказал, что процесс понимания для Хайдеггера крайне исто-
ричен, но тут нужно кое-что уточнить. Его главная работа названа
«Бытие и время», а не «Бытие и история», и между двумя поняти-
ями есть важное различие. Прежде всего, «время» является более
абстрактным понятием, чем история: оно предполагает скорее сме-
ну времен года или способ, которым можно прочувствовать очертания собственной жизни, — чем борьбу стран, развитие или уничтожение народов или создание и падение государств. «Время» по
Хайдеггеру всё ещё сущностно метафизическая категория в том же
смысле, в котором для других мыслителей «история» таковой не
является. Продукт того, что мы реально совершаем — такое пони-
мание я вкладываю в термин «история». Такого рода конкретная
история едва ли имеет отношение к Хайдеггеру: несомненно, он
различает Historie, историю, которая примерно означает «происхо-
дящее», и Geschichte, историю, в которой «происходящее» пережи-
вается как подлинно осмысленное. Моя собственная личная исто-
рия приобретает подлинную осмысленность, когда я беру на себя
ответственность за собственное существование, понимаю будущие
возможности и живу с твердым осознанием неизбежности будущей
смерти. Это может быть или не быть правдой, но, кажется, оно не
имеет прямого отношения к тому, как я живу «исторически», в том
смысле, что я привязан к отдельным индивидуальностям, социаль-
ным отношениям, а также определённым институтам. С олимпийских высот хайдеггерианской тягостно эзотерической прозы всё
это выглядит, однако, довольно мелко. «Истинная» история является для Хайдеггера духовной, «подлинной» и «экзистенциаль-
ной» историей — усвоением ужаса и небытия, готовностью встретить смерть, «сосредоточением» сил, — она по сути подменяет со-
бой историю в более здравом и практическом смысле. Как указал
венгерский учёный Дьёрдь Лукач, знаменитая «историчность» Хай-
деггера в действительности ничем не отличается от аисторичности.
В конечном счете попытка Хайдеггера перевернуть статические,
неизменные истины Гуссерля и западной метафизической традиции, историзируя их, терпит крах. Всё, что он предлагает взамен —
другой вид метафизической данности, Dasein. Его работа представ-
ляет собой бегство от истории в той же мере, что и столкновение
с ней; то же самое может быть сказано о фашизме, с которым он
заигрывал. Фашизм — это безнадёжная, отчаянная попытка части
монополистического капитала снять противоречия, которые ста-
ли неразрешимыми, причём эта попытка предполагает некую альтернативную историю, рассказ о крови, почве и «истинной» расе,
, ,
возвеличивание смерти и самоотрицания, рейха, который будет существовать тысячи лет. Не хочу сказать, что вся философия Хай-
деггера является только лишь обоснованием фашизма, но полагаю,
что он подготовил одно мнимое разрешение кризиса современной
истории, в то время как фашизм подготовил иное, и между этими
решениями есть много общих черт.
Хайдеггер описывает свои философские представления как
«герменевтику Бытия», слово же «герменевтика» означает науку
или искусство интерпретации. Форма философии Хайдеггера в целом отсылает нас к «герменевтической феноменологии», противопоставленной «трансцендентальной феноменологии» Гуссерля
и его последователей. Она получила такое название в связи с тем,
что основана на вопросах исторической интерпретации в целом,
а не на трансцендентальном сознании. Двумя самыми знаменитыми предшественниками Хайдеггера в герменевтике были Шлейермахер и Дильтей, его самый выдающийся преемник — современный
немецкий философ Ганс-Георг Гадамер. В его ключевой работе «Истина и метод» () мы оказываемся в центре проблем, которые
никогда не переставали беспокоить современную теорию литературы. Каков смысл литературного текста? Насколько важен для понимания этого смысла авторский замысел? Можем ли мы надеяться
на понимание произведений, которые чужды нам культурно и исто-
рически? Возможна ли «объективная» интерпретация, или наше
понимание связано исторической ситуацией? Всё это, как мы уви-
дим, вопросы о чём-то большем, нежели простая «литературная интерпретация».
Для Гуссерля смысл — «интенциональный объект». Под этим он
подразумевает, что смысл не сводится к психологическому акту говорения или слушания, но и не является полностью независимым
от этих ментальных процессов. Смысл не объективен, как объективно кресло, но это и не чистая субъективность. Это разновидность «идеального» объекта, поскольку может быть выражен различными способами, но при этом остаться единственным. При таком подходе смысл литературного текста определён раз и навсегда:
См.: Palmer Richard E. Hermeneutics. Evanston, . Другие работы по гер-
меневтической феноменологии: Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. М.: Респу-
блика, ; Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб.: Ювента,
Наука, ; Рикёр П. Фрейд и философия (Freud and Philosophy. New Haven,
London, ), также см.: Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о гер-
меневтике М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, .
.
он совпадает с «ментальным объектом», существовавшим в авторском сознании или «имевшимся в виду» автором во время письма.
Это, в сущности, установка, подхваченная американским пред-
ставителем герменевтики Э.Д. Хиршем-мл., чья главная работа,
«Достоверность интерпретации» (), многим обязана феноме-
нологии Гуссерля. Хирш не считает, что, если смысл работы иден-
тичен авторскому замыслу в момент письма, он будет единственно
возможным. Может существовать ряд различных правомерных ин-
терпретаций, но все они не должны выходить за пределы «систе-
мы типичных ожиданий и вероятностей», которые допускает ав-
торская мысль. Хирш не отрицает, что литературное произведение
может «иметь разный смысл» для разных людей в разное время.
Но он утверждает, что в этом случае речь идет скорее о «значении» произведения, чем о его «смысле». Тот факт, что я могу пред-
ставлять «Макбет» произведением, относящимся к ядерной войне,
не может отменить другой факт: это не то, что вкладывал в «Макбет» сам Шекспир. «Значения» меняются на протяжении истории,
в то время как «смысл» остается постоянным; авторы вкладывают
«смыслы», а читатели определяют «значения».
Устанавливая тождество смысла текста с тем, что автор «имел
в виду», когда писал его, Хирш не предполагает, что мы всегда
должны знать намерения автора. Он может быть давным-давно
мёртв или попросту забыть, что имел в виду. Из этого следует, что
мы можем иногда случайно достичь «правильной» интерпретации
текста, но никогда не сможем точно знать, так ли это. Это не слиш-
ком заботит Хирша до тех пор, пока держится его основное поло-
жение: литературный смысл абсолютен и непреложен, будучи пол-
ностью устойчивым к смене исторического контекста. Причины,
по которым Хирш в принципе может защищать такую позицию,
очень важны, так как его теория смысла, как и теория Гуссерля,
пре-лингвистична. Смысл есть нечто зависимое от авторской во-
ли: это призрачное, не передаваемое словами мысленное действие,
которое затем «закрепляется» раз и навсегда в конкретном наборе
материальных знаков. Он имеет дело скорее с сознанием, чем со
словами. Непросто понять, что именно содержит такое бессловес-
ное сознание. Возможно, читатель откликнется на эксперимент:
на миг оторвётся от книги и молча «осмыслит» нечто в своей голове. Что вы «осмыслили»? Отличалось ли это от слов, в которых вы
только что сформулировали ответ? Считать, что смысл складывается из слов и не выражаемого словами акта волеизъявления или
полагания — всё равно что полагать, будто каждый раз, когда я на-
, ,
меренно открываю дверь, я совершаю безмолвный акт воли к её
открытию.
Существуют очевидные проблемы с попыткой определения
того, что же происходит в чьей-то голове, и следующего за этим
утверждения, что это и есть смысл написанного. Чтобы возникла одна вещь, автор должен перебрать в уме громадное количество разных вещей в момент письма. Хирш допускает это, но считает, что их нельзя путать с «вербальным смыслом». Однако чтобы
подкрепить свою теорию, он вынужден осуществить довольно заметную редукцию всего, что автор мог подразумевать, к тому, что
он называет смысловыми «типами», к поддающимся интерпретации разновидностям смыслов, до которых текст может быть сужен, упрощён, просеян критиком. Таким образом, наш интерес
к тексту может существовать лишь в границах этой обширной
типологии смыслов, из которой аккуратно исключено всё частное. Критик должен стремиться воссоздать то, что Хирш назвал
«внутренним жанром» текста, подразумевая, приблизительно, об-
щие условности и способы видения, которые направляют авторский замысел в процессе письма. Мало что помимо этого может
быть доступно для нас: несомненно, невозможно вновь в точно-
сти обрести то, что Шекспир имел в виду под словами «cream-
faced loon», поэтому нам приходится довольствоваться тем, что
он, в целом, мог иметь в голове. Предполагается, что все отдельные детали произведения управляются такими общими закономерностями. Справедливо ли это в отношении деталей, сложных
моментов или противоречивой природы литературного текста —
уже другой вопрос. Чтобы навечно сберечь смысл произведения,
спасая его от разрушительного действия истории, критике при-
ходится контролировать его потенциально анархические детали,
скрывая их за компендиумом «типичных» смыслов. Их позиция
по отношению к тексту является авторитарной и законнической:
всё, что не может быть собрано и отгорожено в пространстве «ве-
роятного авторского смысла», бесцеремонно изгоняется за рамки
этого огороженного пространства, а всё отгороженное бдительно подчиняется единственному управляющему замыслу. Устойчивый смысл священного текста был сбережён; то, чтó будут с ним
делать, кáк будут использовать, становится лишь второстепенным
вопросом «значения».
В переводе Лозинского — «сметаннолицый шут» (Макбет. Акт V. Сцена III). —
Прим. перев.
.
Цель всей этой политики состоит в защите частной собственности. Для Хирша смысл является собственностью автора и не должен быть украден или нарушен читателем. Смысл теста не может
быть обобществлён, разделён между различными читателями; он
принадлежит исключительно автору, который должен иметь эксклюзивные права на распоряжение им даже после своей смерти.
Интересно, что Хирш признаёт, что его собственная точка зрения в действительности довольно произвольна. Не существует ни-
чего в самой природе текста, что обязывает читателя истолковы-
вать его согласно авторскому смыслу, и это всё равно, что утверждать: если мы не отдаём предпочтение авторскому смыслу, то мы
не обладаем «нормальной» интерпретацией и рискуем открыть ворота для критической анархии. То есть, как большинство автори-
тарных режимов, теория Хирша совершенно не способна рацио-
нально оправдать собственные установки. Вообще говоря, в предпочтении авторского смысла не больше разумных оснований, чем
в утверждении, что нужно предпочесть прочтение критика с самы-
ми короткими волосами или критика с самым большим размером
обуви. Защита Хиршем авторского смысла имеет сходство с защитой титула землевладельца, которая похожа на юридическую защиту права на землю: если проследить процесс передачи по наследству достаточно глубоко, то наткнёшься на того, у кого эта земля была попросту отнята силой.
Даже если критики смогут достичь успеха в понимании авторско-
го замысла, будет ли это веской причиной, по которой литературный
текст имеет один определённый смысл? Что если мы ищем основа-
ние значения авторского замысла, затем – основание этого основа-
ния и так далее? Уверенность здесь возможна, только если авторские
смыслы являются тем, что вкладывает в них Хирш: устойчивыми, вескими, равными себе явлениями, которые могут быть использова-
ны, чтобы превратить произведение в безупречное единство. Но это
весьма сомнительный путь поиска любого смысла. Смыслы отнюдь
не такие устойчивые и определённые, как полагает Хирш, в том числе и авторские смыслы. Не признаваемая им причина этого состо-
ит в том, что смыслы — продукты языка, в котором всегда есть что-то
скользкое. Сложно узнать, что нужно сделать, чтобы получить «чистый» замысел или выразить «чистый» смысл; это происходит лишь
из-за того, что Хирш рассматривает смыслы отдельно от языка и пытается верить в подобные химеры. Сам авторский замысел также
является сложным текстом, который можно обсуждать, толковать
и различным образом интерпретировать, как и любой другой.
, ,
Разграничение Хиршем «смысла» и «значения» представляется обоснованным при некотором условии. Маловероятно, чтобы
Шекспир думал, что он пишет о ядерной войне. Когда Гертруда
называет Гамлета «fat»
, возможно, она не имеет в виду, что у не-
го лишний вес, как может предположить современный читатель.
Но абсолютность оппозиции Хирша также лишена доказательности. Невозможно провести чёткую границу между тем, «что значит текст», и «тем, что текст значит для меня». Моё изложение то-
го, что значил «Макбет» в конкретных условиях своего времени,
также является моим мнением, неизбежно испытавшим влияние
моего собственного языка и рамок моих культурных связей. Я никогда не смогу перевернуть своё видение смысла с ног на голову
и постичь неким абсолютно объективным способом, что же действительно было в голове у Шекспира. Любое такого рода представление об абсолютной объективности является иллюзией; сам
Хирш никогда не стремился к абсолютной достоверности, главным образом потому, что знал, что не сможет её достичь; взамен
он должен был довольствоваться собственной реконструкцией «ве-
роятного» авторского замысла. Но он не уделяет никакого внимания способам, которыми такая реконструкция может осуществляется внутри его собственных, обусловленных историческими обстоятельствами рамок смысла и восприятия. Несомненно, такой
«историзм» является главной «мишенью» его полемики. Кроме то-
го, он, как и Гуссерль, предлагает вневременную и абсолютно беспристрастную форму знания. А что его собственные работы далеки от беспристрастности — Хирш считает, что защищает вечные
смыслы литературных произведений от современных идеологий, —
то это ещё одно основание, чтобы отнестись к таким взглядам с по-
дозрением.
Мишенью Хирша, которую он не выпускает из поля зрения, является герменевтика Хайдеггера, Гадамера и других. С его точки
зрения, настойчивое подчеркивание ими историчности смысла
открывает путь к полному релятивизму. Согласно этому подходу,
литературное произведение может означать одно в понедельник
и совершенно иное — в пятницу. Интересно поразмыслить над тем,
почему Хирш так боится этой возможности. Но чтобы остановить
релятивистское разложение, он возвращается к Гуссерлю и полагает, что смысл неизменен, так как всегда является внутренней де-
ятельностью личности в определённой временной точке. Сущест-
Акт V. Сцена . — Прим. перев.
.
вует один опровергающий это очевидный разумный довод. Если
я говорю вам в конкретных обстоятельствах: «Закройте дверь», —
и после того, как вы это делаете, нетерпеливо добавляю: «Конечно, я имел в виду: откройте окно», — вы будете иметь полное право
указать на то, что английские слова «Закройте дверь» значат именно то, что они значат, что бы я ни намеревался ими обозначить.
Я не хочу сказать, что невозможно представить контекст, в кото-
ром «Закройте дверь» значило бы что-то совершенно отличное
от обычного смысла. Например, это могло бы быть иносказанием
для фразы: «Больше никаких переговоров». Смысл предложения,
как и любой другой смысл, не может быть раз и навсегда закре-
плён: с некоторой изобретательностью можно, вероятно, предположить обстоятельства, в которых он будет означать тысячу различных вещей. Но если сквозняк врывается в комнату, а на мне
из одежды только купальный костюм, смысл слов будет, вероятно,
ясен по ситуации, и даже если я оговорюсь или допущу странные
ошибки во фразе, будет невозможно утверждать, что я имел в ви-
ду «Откройте окно». Это обычное осознание того, что смысл моих
слов не определяется моими частными целями — я не могу просто
захотеть, чтобы мои слова значили всё что угодно, как ошибочно
полагал Шалтай-Болтай из «Алисы». Смысл языка является соци-
альным вопросом; мы, бесспорно, ощущаем, что язык принадлежал обществу, в котором мы живём, ещё до того, как он начал при-
надлежать нам.
Хайдеггер осознавал это, а Ганс-Георг Гадамер продолжил раз-
рабатывать эти представления в «Истине и методе». Для Гадамера
смысл литературного произведения никогда не исчерпывается на-
мерениями его автора; по мере того как произведение переходит
из одного литературного контекста в другой, могут отбираться но-
вые смыслы, которых не мог предвидеть их автор или его совре-
менники. Хирш, с одной стороны, согласился бы с этим, но, с дру-
гой стороны, отнёс бы это к царству «значений»; для Гадамера же
такая гибкость смысла является важным свойством самого произ-
ведения. Все интерпретации ситуативны, ограничены и вызваны
исторически относительными критериями отдельной культуры; не
существует возможности познания литературного текста «как он
есть». Это тот «скептицизм», который Хирш считает наиболее сла-
бым местом в хайдеггерианской герменевтике и против которого
он борется в первую очередь.
Для Гадамера все интерпретации созданного в прошлом произ-
ведения представляют собой диалог между прошлым и настоящим.
, ,
Сталкиваясь с таким произведением, мы прислушиваемся, с хайдег-
герианской мудрой покорностью, к незнакомому голосу, позволяя
ему вопрошать о наших современных делах. Но то, что произведение «говорит» нам, будет, в свою очередь, зависеть от вопросов,
которые мы можем ему задать из нашей выгодной позиции в исто-
рии. А также будет зависеть от нашей способности восстановить
«вопрос», на который само произведение является «ответом», так
как произведение — это всегда диалог со своей собственной историей. Любое понимание производительно: это всегда «понимание по-
другому», реализующее скрытые в тексте новые возможности, делающее его другим. Настоящее всегда понимаемо лишь через прошлое, с которым оно создаёт живое единство, и прошлое всегда
понимается исходя из нашей собственной ограниченной точки
зрения в настоящем. Понимание происходит, когда наш собственный «горизонт» исторических смыслов и предположений «сливается» с горизонтом, в который помещено само произведение. В этот
момент мы проникаем в чуждый нам мир произведения искусства,
но одновременно и забираем его в наше собственное царство, достигая более полного понимания самих себя. В процессе понимания произведения мы не «уходим из дома», а «возвращаемся домой»
замечает Гадамер.
Сложно понять, почему всё это так раздражает Хирша. Наобо-
рот, эти размышления выглядят даже слишком гладкими. Гадамер
может отдавать и себя, и литературу вихрям истории, потому что
все рассыпанные этими вихрями листья в конце концов вернутся
домой — ибо подо всей историей, молча отмеряя прошлое, настоящее и будущее, движется единая сущность, известная как «традиция». Как и у Т. Элиота, все «ценные» тексты принадлежат этой
традиции, которая говорит как через произведения прошлого, над
которыми я размышляю, так и через меня, размышляющего над
их «ценностью». Прошлое и настоящее, субъект и объект, чуждое
и близкое — всё это безопасно слито друг с другом в Бытии, заключающем все противоположности. Гадамер не беспокоится, что наша скрытая культурная предвзятость, или «пред-понимание», может исказить для нас литературные произведения прошлого, так
как это «пред-понимание» даётся нам из самой «традиции», лишь
частью которой выступает само литературное произведение.
«Предвзятое» мнение является скорее позитивным, чем негатив-
ным обстоятельством: Просвещение, с его мечтой о полностью
объективном знании, дало начало современному «предубеждению
против предубеждений». Созидательное предубеждение, в отличие
.
от мимолетного и искажённого, возникает из традиции и приво-
дит нас к соприкосновению с ней. Авторитет самой традиции, связанный с нашей напряжённой саморефлексией, решит, какие из
наших предубеждений легитимны, а какие нет, так же как истори-
ческая дистанция между нами и произведением прошлого отнюдь
не является помехой для истинного понимания и даже помогает
такому познанию, обнажая работу всех способов передачи его значения.
Можно было бы спросить Гадамера, какую именно «традицию»
он имел в виду. Его теория держится лишь на серьёзном допуще-
нии, что существует единственная «господствующая» традиция
и что все «ценные» произведения подкрепляют её; что история
представляет собой континуум, лишённый решающих разрывов,
противоречий или конфликтов; и что мы должны заботливо лелеять предубеждения, которые «мы» (кстати, кто это — «мы»?) унаследовали от традиции. Согласно его теории, история — это место, где «мы» всегда и везде дома, что произведение прошлого углу-
бляет — а не, скажем, разрушает — наше нынешнее самопознание,
и что чуждое — это хорошо скрытое близкое. Короче говоря, пе-
ред нами весьма удобная теория, демонстрирующая, что мир во
всей своей полноте рассматривается с той точки зрения, для которой «искусством» являются главным образом классические па-
мятники высокой немецкой традиции. Она едва ли имеет понятие
об истории и традиции как угнетающих или освободительных силах, как об арене борьбы и господства. История для Гадамера — это
не место борьбы, остановки и разрыва прямого движения, а «не-
прерывная цепь», полноводная река, чуть ли не клуб единомышленников. Исторические различия политкорректно признаются,
но только благодаря тому, что они практически ликвидируются
в процессе понимания, которое «преодолевает временную дистанцию, отделяющую интерпретатора от текста, преодолевает то
смысло-отчуждение, которому неизбежно подпадает текст». Нет
нужды пытаться преодолеть временную дистанцию, совершая чувственное путешествие в прошлое, как считали Вильгельм Дильтей
и другие, так как эта дистанция уже преодолена благодаря мосту из
обычаев, предубеждений и традиций. Традиция обладает авторитетом, которому мы должны подчиниться: существует лишь неболь-
шая возможность для критического переосмысления этого автори-
Gadamer H.-G. Wahrheit and Methode. Tubengen, . P. . По-русски см.:
Гадамер X.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, . С. .
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]