Световой человек в иранском суфизме

щихся к небесному Полюсу; медитируя над ними, он в конце концов постиг свою личную тайную связь с цепью мастеров посвящения, символизируемой звездами в непосредствен­ной близости от Полярной звезды.

: вот какое сущностное исущ­ностно индивидуализированное соотношение опытным пу­тем открывается в явленном Лике, который мы пытаемся здесь распознать под его многоразличными именами. Смысл этого соотношения может быть понят лишь в свете осново­полагающей суфийской максимы: «Познавший самого себя познал своего Господа». Идентичность самого себя и Господа соответствует не [уравнению] «1 = 1», а [действию] «1 × 1». Тождество сущности, достигшей собственной полноты пу-

образу, можно сказать и так: ее «духовный Вожатый» и она сама находятся между собой в таком же соотношении, как два центра эллипса.

Двусмысленность божественного и сатанинского обу­словлена тем, что сознание не делает различия между соб­ственным Днем и собственной Ночью. Существует ясность экзотерического Дня: пока он диктует сознанию свои усло­вия, «полуночное солнце», то есть инициатический свет, вос­сиять не в силах. Экзотерический День – это рациональные нормы, соглашательские императивы, готовые решения; этот День царит в ту пору, когда душа пребывает в ночи само­забвения. Ничего не зная друг о друге, этот День и эта Ночь тем не менее действуют заодно: душа способна жить в этом Дне лишь потому, что носит в себе эту Ночь. Конец этой двус­мысленности возвещает «солнце полуночи», чьи горизонты неизбежно двоятся: оно может быть божественной Ночью сверхсознания, озаряющей световое поле сознания, а может предстать светом этого сознания, одолевающим Тьму подсо­знательного и бессознательного, которая его окружает. Как в том, так и в другом случае некая зарница раздирает спле­тение заведомых очевидностей: фикцию причинных связей, прямолинейных эволюций, непрерываемых течений – всего того, что отягощено пресловутым «смыслом истории». Итог­да, вздыбившись от Земли до Неба, перед нами предстает смысл истории совсем другого рода: истории духовного, не­зримого человечества, чьи скитальческие земные циклы со­относятся с «небесными событиями», а не с эволюционной фатальностью сменяющих друг друга поколений. Это тайная история тех, кто, сумев выжить после потопов, стремящихся поглотить и удушить всякую духовность, раз за разом вос­ходят во вселенные, к которым их ведут все те же Незримые силы. Здесь необходимо уточнить смысл этой ориентации: куда она направлена и чем она должна быть, чтобы суще­ство, превозмогающее тяготы этого устремленного ввысь движения, становилось одновременно «инобытийным суще­ством», духовный рост которого служит залогом непрерыв­ности подъема. В этой двусторонности, в этой взаимности

ре учений двух великих иранских суфиев. Но поскольку эта последняя тема столь же показательна, сколь и неисчерпае­ма, мы наметим лишь ее основные положения, подробный разбор которых потребовал бы отдельного исследования.

Наджма Кубра, о чем говорят такие арабские выражения, как шах тами греческого термина