Русская история

отдать его за двадцать восемь копеек. Казна же держала на ассигнации свой курс и при приеме от того же крестья­нина казенных платежей считала ассигнационный рубль в двадцать девять примерно копеек. Таким образом, в один и тот же день, в одном и том же месте приходилось счи­таться с трояким курсом бумажных денег. Рядом меро­приятий Канкрину удалось сладить со злом. Он притянул в государственное казначейство большой металлический запас, между прочим, посредством выпуска столь попу­лярных теперь «серий», приносивших владельцам доход, и депозитных билетов, соединявших в себе удобства бу­мажных денег с достоинствами металлических, иначе го­воря, обеспеченных свободным разменом рубль за рубль. Образовав запас, Канкрин затем достиг точного опреде­ления монетной единицы: такою был принят серебряный рубль в четыре золотника двадцать одну долю чистого се­ребра. В отношении к этой монетной единице и был затем определен постоянный и обязательный курс ассигнации — по три рубля пятьдесят копеек за серебряный рубль (1843). Канкрину удалось утвердить у нас металлическое денежное обращение и постепенно освободить страну от ассигнаций, заменив их новыми кредитными билетами, выпускаемыми по определенным правилам взамен вре­менных депозиток.

правления, но даже и самим правительством, подозрение последнего направлялось далее пределов уличенной среды, а страх пред этим подозрением и отчуждение от карающей силы охватывали не только причастных к 14 декабря, но и непричастных к нему сторонников западной культуры и последователей европейской философии. Поэтому как бы хорошо ни зарекомендовала себя новая власть, как бы ни была она далека от уничтоженной ею аракчеевщины, она все-таки оставалась для людей данного направления кара­ющей силой. А между тем именно эти люди и стояли во главе умственного движения той эпохи. Когда они сгруп­пировались в два известных нам лагеря — западников и славянофилов, — оказалось, что оба эти лагеря одинаково чужды правительственному кругу, одинаково далеки от его взглядов и работ и одинаково для него подозрительны. Неудивительно, что в таком положении очутились запад­ники. Мы знаем, как, преклоняясь пред западною культу­рою, они судили русскую действительность с высоты евро­пейской философии и политических теорий; они, конечно, находили ее отсталой и подлежащей беспощадной рефор­ме. Труднее понять, как оказались в оппозиции славяно­филы. Не один раз правительство императора Николая I (устами министра народного просвещения графа С.С. Ува­рова) объявляло свой лозунг: православие, самодержавие, народность. Эти же слова могли быть и лозунгом славяно­филов, ибо указывали на те основы самобытного русско­го порядка, церковного, политического и общественного, выяснение которых составляло задачу славянофилов. Но славянофилы понимали эти задачи иначе, чем предста­вители официальной народности. Для последних слова «православие» и «самодержавие» означали тот порядок, который существовал в современности; славянофилы же идеал православия и самодержавия видели в московской эпохе, где церковь им казалась независимой от государс­тва носительницей соборного начала, а государство пред-

Внешняя политика императора Николая I имела сво­им исходным пунктом принцип легитимизма, лежавший в основе Священного союза. Сталкиваясь с обстоятельства­ми, волновавшими тогда юго-восток Европы, принцип ле­гитимизма подвергался серьезному испытанию: приходи­лось, наблюдая брожение балканских христиан (славян и греков), поддерживать «законную» власть фанатических мусульман над гонимыми «подданными» — христианами и притом православными, единоверными России. Импе­ратор Александр так и поступал: он «покинул дело Гре­ции, потому что усмотрел в войне греков революционный признак времени». Император Николай не мог сохранить такую прямолинейность и, жертвуя своим руководящим принципом, стал за христиан против турок. Результатом была Турецкая война 1828–1829 годов, в которой русские войска перешли Дунай и Балканы. В Адрианополе был за­ключен (в сентябре 1829 года) мир, по которому Россия по-