Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понятие случайности и необходимости в осмыслении сущности бытия (страницы истории). Монография
.pdf
51
5. XIX ВЕК — РОССИЯ
Философская мысль в России в XIX в. развивалась в определенном смысле автономно, в стороне от европейской «столбовой дороги». Самодержавие,
крепостное право, не оформившиеся еще капиталистические отношения в стране,
не получавшие поддержку инициативы исследований в естественных науках,
преклонение перед авторитетом всего европейского — все это вместе взятое
сковывало, сдерживало инициативу российской интеллигенции, в среде которой
назревал и накапливался «бунтарский дух». Декабрьское восстание военных
в 1825 г. дало толчок пробуждению демократических идей в умах радикально
настроенной по отношению к существующему строю части интеллигенции.
На трибуну общественного обсуждения вышли российские революционные демократы В.Г. Белинский (1811–1848), А.И. Герцен (1812–1870), Д.И. Писарев
(1840–1868).
В вопросах философии они были стихийными материалистами и, сохраняя здравый смысл, «трезвость» мышления, широкую эрудицию и гражданскую
смелость собственного суждения, стихийными диалектиками. По А.И. Герцену
задача науки состоит в том, чтобы понять вне нас существующий объективный
мир: «Логическое развитие идеи теми же фазами, как развитие природы и истории; оно, как аберрация звезд на небе, повторяет движение земной планеты»
(«Письма об изучении природы»). История, по словам Герцена, является не чем
иным, как развитием свободы и необходимости. А Н.Г. Чернышевский отмечал,
что «законы природы — это сама природа, рассматриваемая со стороны своего
действия… Миром управляют внутренняя связь вещей между собой и вселенские законы, вытекающие из отношений этих вещей, а не судьба или случай…
Учение о судьбе и случае, которые будто бы управляют миром, противоположно нашему учению о системе мира… Нелепо было бы отвергать существование
случайности в мире, которая является проявлением самого реального мира».
Д.И. Писарев, подобно Спинозе и Гольбаху, под случайностью понимал незнание людьми законов и причин явлений. По его мнению, слово «случай» «никогда не выражает ничего, кроме нашего незнания, и притом такого незнания, которое мы сами не сознаем».
К числу работ определенно философского толка рассматриваемого периода следует отнести цикл статей А.И. Герцена, объединенных в два тематиче-
52
ских сборника — «Дилетантизм в науке» (1842–1843) и «Письма об изучении
природы» (1845–1846), в которых совершенно отчетливо представлена материалистическая концепция автора, диалектический подход в оценке главного вопроса философии об отношении бытия и мышления. В «Письмах об изучении
природы» он подробно разбирает философских классиков Европы вплоть до
Гегеля и Фейербаха. Однако работ ни К. Маркса, ни Ф. Энгельса он не затрагивает, хотя был их современником и проживал в Англии с 1853 г. Герцен полагал,
что «все сущее во времени имеет случайную, произвольную закраину, выходящую за пределы необходимого развития, не вытекающую из понятий предмета,
а из обстоятельств, при которых оно одействоряется». Вне человека, отмечал
он, существует множество частностей. Они скрывают внутреннее единство вещей, которое «почти теряется от случайностей, разбрасывающих, сбрасывающих, хранящих и уничтожающих эту кучу частей, идущих в бесконечность…
Неустроенная куча частностей перестает быть громадой случайностей, а обнаруживается гармоническим целым организмом, имеющим единство».
Работы А.И. Герцена пользовались популярностью среди передовой интеллигенции России в 1850–1870-х гг. Литературный стиль, разбавленный «тонким» сарказмом, логика суждения, наполненная здравым смыслом, широта охвата вопроса и сегодня служат образцом литературного мастерства, и, как остроумно заметил В.Г. Белинский, статьи А.И. Герцена справедливо можно включить
в число «замечательных статей учебно-беллетристических». Мы не рассматриваем здесь в подробностях философское наследие А.И. Герцена не потому, что
оно не заслуживает внимания, напротив, оно свидетельствует о зарождении революционных идей в России во второй половине XIX в., а только потому, что
в нем мы не нашли точек «соприкосновения» с рассматриваемой проблемой
в настоящей монографии — о философских категориях, формирующих наше
представление об окружающем мире.
Таким образом, русские революционные демократы наиболее близко подошли к диалектическому материализму, но в силу объективных исторических обстоятельств XIX в. в русской жизни не смогли подняться до уровня философского осмысления глубины диалектического материализма.
На рубеже XIX–XX вв. в России «бушевала» революционная ситуация
(1905), происходило ее подавление (1907) и установление «жесткого» порядка.
«Упадок, деморализация, расколы, разброд… порнография на месте политики.
53
Усиление тяги к философскому идеализму; мистицизм как облачение контрреволюционных настроений», — так характеризовал В.И. Ленин обстановку
в стране после поражения первой русской революции.
Реакция российского самодержавия не была чисто русским явлением.
В эпоху развивающегося империализма правящие круги европейских стран отступили от принципов демократии как в экономике, так и в политике и идеологии. В Европе распространялась философия «критического опыта» — эмпириокритицизм или махизм, под влияние которой попала значительная часть людей
науки, чей профессиональный авторитет служил «опорой» ревизии марксизма
как «последнее слово науки». Но еще Энгельс неоднократно обращался к мысли о том, что особенность профессиональной научной работы на фоне обычной
производственной деятельности состоит в том, что человек науки в своей каждодневной работе, окруженный пробирками и колбами, измерительными приборами и проводами, гербариями, бабочками и насекомыми, образцами горных
пород, ракушек и костей, глиняных черепков и остатков браслетов, серег, наконечников и т.д., вовсе не загружает свой мозг никакими «измами» — он целиком и полностью погружается в мир опыта, эксперимента, фактического материала для их систематизации (индукция) и обобщения (дедукция). И только тогда, когда накопленного материала становится более чем достаточно, возникает
необходимость увидеть некую общность, закономерность и объяснить их. И здесь
вступает в силу мировоззрение ученого, то, насколько ясно он представляет
причинно-следственную связь в изучаемом явлении природы, что ставится им
«во главу угла» как реальная действительность, или то, как она ему представляется, в какой степени достоверны опытные данные и допустима ли экстраполяция их и насколько далеко.
Мировоззрение ученого — это уровень освоения методологии процесса
познания, это глубина проникновения в основы диалектического образа мышления, это умение видеть переход количества в качество, это способность воспринимать единство противоположностей, противостояние как движение. В своей практической работе ученый-профессионал уже стихийный материалист. Но
как только он попадет в сферу философского объяснения «первоначала», он
естественно попадет в затруднительное положение в силу ограниченности собственных знаний. Именно под таким углом зрения В.И. Ленин (1870–1924) рассматривает философские работы физиков в своих работах «Материализм и эм-
54
пириокритицизм» (1909), а также в подготовительных заметках и конспектах,
сделанных при работе над этой книгой, изданных в виде самостоятельной брошюры «Философские тетради», впервые опубликованной в 1929–1930 гг. в Ленинградских сборниках.
На сегодняшний день сохраняют свою значимость оценки, данные
В.И. Лениным махизму (эмпириокритицизму) как субъективно-идеалистическому учению, под влияние которого попала часть европейских ученых (Э. Мах,
1838–1916; А. Пуанкаре, 1854–1912; К. Пирсон, 1857–1936; А. Эйнштейн,
1879–1955) и российские либералы (А. Богданов, В. Базаров, В. Чернов, Н. Ва-
лентинов, П.С. Юшкевич, А.В. Луначарский и др.).
В.И. Ленин («Материализм и эмпириокритицизм») вслед за Ф. Энгельсом
(«Анти-Дюринг») на ярких примерах показал, как легко профессиональные естествоиспытатели, не владея диалектическим мышлением, скатываются на позиции идеализма всякий раз, когда делают попытку выйти за рамки профессиональных знаний в сферу философских обобщений. «Признать необходимость
природы и из нее выводить необходимость мышления есть материализм. Выводить необходимость, причинность, закономерность и пр. из мышления есть
идеализм… Развитие сознания у каждого отдельного человеческого индивида
и развитие коллективных знаний всего человечества на каждом шагу показывает нам превращение непознанной “вещи в себе” в познанную “вещь для нас”,
превращение слепой, непознанной необходимости, “необходимости в себе”,
в познанную “необходимость для нас”… Мах признает здесь прямо, что вещи
и тела суть комплексы ощущений и что он вполне отчетливо противопоставляет свою философскую точку зрения противоположной теории, по которой ощущения суть “символы” вещей (точнее было бы сказать: образы или отображения вещей). Эта последняя теория есть философский материализм… Учение
Э. Маха о вещах как комплексах ощущений есть субъективный идеализм. Различие между материализмом и “махизмом” сводится, значит, по данному вопросу к следующему. Материализм в полном согласии с естествознанием берет за
первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение,
ибо… ощущение связано только с высшими формами материи… Для всякого
естествоиспытателя, не сбитого с толку профессорской философией, как и для
всякого материалиста, ощущения есть действительно непосредственная связь
сознания с внешним миром, есть превращение энергии внешнего раздражения
в факт сознания... Материя есть философская категория для обозначения объек-
55
тивной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая полируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существует независимо от них. Богданов попался на удочку профессорской философии, поверив,
что “интроекция” направлена против идеализма. Интроекция отрицает, что мысль
есть функция мозга, что ощущения суть функция центральной нервной системы
человека, т.е. отрицает самую элементарную истину физиологии ради сокрушения
материализма…
Вопрос о причинности имеет особенно важное значение для определения
философской линии того или другого новейшего “изма”…
Берем Э. Маха. В главе о “причинности” читаем: “Кроме логической, какой-либо другой необходимости, например физической, не существует”. В “Механике” Маха читаем: “В природе нет ни причин, ни следствия. Я многократно
излагал, что все формы закона причинности вытекают из субъективных стремлений; для природы нет необходимости соответствовать им”…
Англичанин Карл Пирсон выражается со свойственной ему определенностью: “Законы науки — гораздо больше продукты человеческого ума, чем факты внешнего мира… Необходимость принадлежит к миру понятий, а не к миру
восприятий… Необходимость заключается, следовательно, в природе мыслящего существа, а не в самих восприятиях, она является продуктом познавательной
способности… Мы не может утверждать, что пространство и время имеют реальное существование; они находятся не в вещах, а в нашем способе восприятия вещи… Пространство и время — суть нереальности мира явлений, а способы, которыми мы воспринимаем, — вещи. Они не являются ни бесконечными,
ни бесконечно делимыми, будучи по существу своему ограничены содержанием
наших восприятий”…
Анри Пуанкаре, крупный математик и физик. Для Пуанкаре законы природы суть символы, условности, которые человек создает ради “удобства”: “Единственная настоящая объективная реальность есть внутренняя гармония мира”…
…В философском отношении суть “кризиса современной физики” состоит в том, что старая физика видела в своих теориях “реальное познание материального мира”, т.е. отражение объективной реальности. Новое течение в физике
видит в теории только символы, знаки, отметки для практик, т.е. отрицает существование объективной реальности, независимой от нашего сознания и отражаемой им… Новая физика свихнулась в идеализм, главным образом, именно
потому, что физики не знали диалектики… Новая физика свихнулась на реля-
56
тивизме… принцип релятивизма, относительности нашего знания, принцип, который с особенной силой навязывается физикам в период крутой ломки старых
теорий и который — при незнании диалектики — неминуемо ведет к идеализму», — так характеризует В.И. Ленин философские воззрения в науке на рубеже
IX–XX вв.
На категориях случайности и необходимости В.И. Ленин фрагментарно
останавливался лишь в пометках на полях страниц конспектов работ Гегеля
и Дицгена в «Философских тетрадях» и частично в набросках «К вопросу о диалектике»: «Отдельное не существует иначе как в той связи, которая ведет к общему. Общее существует лишь в отдельном, через отдельное. Всякое отдельное
есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее… Случайное и необходимое, явление и сущность… и т.д., мы отбрасываем ряд признаков как случайные, мы отделяем существенное от являющегося и противоположными одно
другому… А естествознание показывает нам объективную природу в тех же её
качествах, превращение отдельного в общее, случайного в необходимое… взаимную связь противоположностей».
Учение о вероятности.
После работ Л. Эйлера и Д. Бернулли, выполненных в Петербургской академии (XVIII в.), интерес к задачам о возможном или вероятном вновь стал
в России появляться лишь в 20-х гг. XIX в. История математики свидетельствует, что впервые вопрос о целесообразности преподавания предмета «Теория вероятности» в Вильнюсском университете поставлен профессором И.А. Снядецким. Он же выступил с инициативной идеей об организации кафедры теории
вероятностей в 1809 г. Эта идея была реализована только в 1829–1830 гг.,
и первым лектором специального курса был Сигизмунд Ревковский (1807–1893).
Во вводной части курса от отмечает: «Однако, когда силы, вызывающие данное
явление, и законы, согласно которым они действуют, нам либо совершенно неизвестны, либо они так разнообразны и сложны, что они не поддаются вычислениям, тогда обнаружение такого явления является гадательным и обычно
приписывается Судьбе. Таким образом Судьба своим существованием обязана
нашему незнанию или неосведомленности: чем больше мы знаем законов и сил
в природе, тем меньше явлений будет зависеть от Судьбы».
57
Примечательно, что С. Ревковский обозначает область целесообразного
использования основ теории вероятностей, в которую он включает изучение
особенностей распределения ошибок непосредственных наблюдений и оценку
значений «неизвестных элементов, как ближайших к истинным значениям. Метод наименьших квадратов дает результаты наибольшие к истине». Далее рекомендуется применение в геодезии, «к моральным и политическим наукам,
демографии, играм и страхованию». Эту программу в 1830 г. рецензировал
М.В. Остроградский (1801–1862), который, дав положительную оценку, направил отзыв в Академию наук с рекомендацией ввести курс во всех университетах
и гимназиях государства.
В 1850 г. курс теории вероятностей введен в Московском университете,
где его читал А.Ю. Давидов (1823–1885) для слушателей третьего курса. Он же
впервые применил теорию вероятностей к медицинским исследованиям при выявлении симптомов болезней и диагностике и выступил против теории среднего
человека Кетле: «Подобный человек не только не может представлять тип человеческого рода, но без всякого сомнения есть существо невозможное».
В Петербургском университете подобный курс введен в 1850 г. С 1850 по
1860 г. теорию вероятностей читал В.Я. Буняковский (1804–1889), а с 1860 г —
П.Л. Чебышев (1821–1894).
Труды М.В. Остроградского и В.Я. Буняковского способствовали распространению математических знаний в России, что подготовило почву для возникновения петербургской математической школы, которую возглавил П.Л. Чебышев. В то время как в Западной Европе интерес к теории вероятностей постепенно угасал, сменившись разочарованием и скептицизмом, в России,
напротив, со второй половины XIX в. интерес к теории возможного всецело
подчинен запросам практической сферы инженерной деятельности. И здесь выяснилось, что XVIII в. сумел ухватить лишь «вершки» проблемы, как говорится,
«застолбил» ее: всякая идея должна созреть прежде, чем она начнет приобретать очертания теории. Такие условия сложились в России во второй половине
XIX в.: В.Я. Буняковский, автор первого курса по теории вероятностей на русском языке, создает современную русскую терминологию дисциплины; П.Л. Чебышев ставит на строгую математическую основу всю аксиоматику теории вероятностей и разрабатывает метод моментов; А.А. Марков (1856–1922) расширил область применения закона больших чисел и центральной предельной
58
теоремы, распространив их не только на независимые, но и на зависимые величины; А.Н. Ляпунов (1857–1918) дал строгое доказательство центральной предельной теоремы при самых общих (широких) условиях и разработал метод характеристических функций.
По теории вероятностей П.Л. Чебышев опубликовал всего четыре работы:
«Опыт элементарного анализа теории вероятностей» — магистерская диссертация (1846); «Элементарное доказательство одного общего предложения теории
вероятностей» (1846); «О средних величинах» (1867); «О двух теоремах относительно вероятностей» (1887). Он определяет понятие «равновозможные события», а так называемые неравенство Чебышева и теорема Чебышева составляют теоретическую основу всей теории вероятностей своим строгим доказательством закона больших чисел, в котором теоремы Я. Бернулли и С. Пуассона
являются частными случаями.
В 1900 и 1901 гг. появились две работы А.М. Ляпунова: «Об одной теореме теории вероятностей», «Новая форма теоремы о пределе вероятности»,
в которых он доказал предельную теорему для случайных величин с гораздо
меньшими ограничениями, чем требовал А.А. Марков. Здесь он отказался от
метода моментов и использовал разработанные им характеристические функции. Именно в формулировке Ляпунова предельная теорема получила название
центральной предельной теоремы вероятностей. Этой теоремой утверждается,
что сумма случайных событий своим пределом имеет нормальное распределение
(распределение Гаусса).
А.А. Марков расширил действие предельных теорем теории вероятностей
на класс зависимых случайных величин; С.Н. Берштейн (1880–1968) разработал
первую законченную аксиоматику теории вероятностей; А.Я. Хинчин (1894–1959)
дал начало исследованиям в области стационарных случайных процессов;
А.Н. Колмогоров дал наиболее совершенное аксиоматическое построении теории вероятностей, связав его с метрической теорией функций, а также исследовал свойства случайных функций (стохастических процессов), которые в настоящее время составляют основу изучения технологических процессов; В.И. Романовский (1879–1954) и Н.В. Смирнов известны своими работами в общей
математической статистике; Е.Е. Слуцкий (1880–1948), Б.В. Гнеденко, В.С. Пугачев внесли свой вклад в теорию случайных процессов массового обслуживания.
59
В результате работы российских и зарубежных математиков к середине
ХХ в. теория вероятностей обрела форму строгой математической теории с самой широкой областью прикладного характера. И сегодня трудно назвать такую
сферу исследований, где бы не применялась теория вероятностей и математическая статистика. Такие понятия, как «случайность», «событие», «достоверность», получили строгое математическое определение. Под событием в теории
вероятностей понимается всякий факт, который в результате опыта может произойти или не произойти; вероятность события есть численная мера степени
объективной оценки возможности этого события; достоверное событие — событие, которое в результате опыта непременно должно произойти, а невозможное событие — событие, которое не может произойти; случайная величина —
величина, которая в результате опыта может принять то или иное значение, но
наперед неизвестно, какое именно, мерой случайности служит вероятность,
равная 0,5.
60
6. XX ВЕК
XX в. продолжил «традиции» своих исторических предшественников, заполняя столетие великими достижениями в познании окружающего мира и социальными потрясениями. Научная мысль развивалась не просто поступательно, а поступательно в геометрической прогрессии. Фундаментальные науки,
подобно цепной реакции, расширяли спектр своих интересов в познании мира,
совершенствовалось техническое обеспечение исследований, математические
методы внедрялись во все области знаний и тем самым подготавливали естественные науки к освоению компьютерных технологий в исследовательской
работе на рубеже XXI в.
Философия в России в форме «марксизма-ленинизма» стала господствующим мировоззрением и основой государственного политического устройства. В странах Западной Европы, Америке и Канаде к философии диалектического материализма относились более чем сдержанно, отожествляя её с коммунистической идеологией. Поэтому здесь получали распространение философские
течения сторонников Канта и Гегеля. Марксисты-философы «фехтовали» с различного рода неокантианцами и неогегельянцами, те, в свою очередь, не обращали внимания на первых, пропагандировали идеалистическую концепцию
в мировоззрении, изощряясь в новых «аргументах», доказывающих «неземное»
происхождение всего сущего. При этом ничего нового, того нового, которое
уже совершенно определённо обозначалось в XIX в., эта литературная «перепалка» ни философии, ни естественным наукам не дала.
В своей практической научной работе новое поколение «Галилеев и Ньютонов» руководствовалось естественным любопытством, доверялось интуиции,
здравому смыслу и собственным восприятиям окружающего мира, они в первую
очередь были первопроходцами, искателями истины, любознательными и бесконечно преданными науке.
Философия же в ожидании «сенсаций» заполнила время комментированием классиков, популяризацией философского наследия, написанием учебных
пособий, «перемыванием костей» всех философов всех эпох, это был период
просветительской деятельности, результатом которой в СССР и в странах социалистической направленности в политическом строительстве «марксизм-ленинизм» преобразовывался в государственное мировоззрение, в своеобразную новую религию без права инакомыслия.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]