Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Политики природы
.pdf
250 — 251
пришедшее из традиционной метафизики, прояснив в дальнейшем его смысл). Латур настаивает, что выводы из его работы не
только могут, но и должны со временем показаться нам банальными: осознав, что они (мы) никогда не были людьми модерна,
наследники западной традиции приступят к самой обыденной
работе по «постепенному построению общего мира». Подобная
апелляция к нормальности (которую ни в коем случае нельзя
путать с нелегитимной модернисткой нормативностью) — часть
вполне осознанной самостилизации автора, как обращение к помешательству и неразумию, а также эксперименты по созданию
нового философского языка у Делёза и Гваттари или Деррида.
Однако «Политики природы» — это не анти- и не пост- «АнтиЭдип» или «Грамматология», а скорее, как любит выражаться
2
сам автор, работа, «повернутая на 90 градусов»
по отношению
к радикальным философским манифестам шестидесятыхсемидесятых годов. Но эта банализация является умышленным
«снижением» высокого метафизического стиля и во многом основана именно на опыте детерриториализаций и деконструкций,
в контексте которых сформировалась мысль Латура.
Как и авторы «Капитализма и шизофрении», Латур обращается к производственной терминологии, указывая, что его
в равной степени «интересует научное производство, как и производство политическое», добавляя при этом: «
вой мере восхищаемся
политиками и учеными» (с. 13). Тогда как
Мы в одинако-
многофункциональная делёзо- гваттарианская «машина войны»,
направленная одновременно против существующих политических и научных иерархий, стремилась к выработке нового стиля,
Латур по возможности избегает неологизмов, охотно признавая,
что в созданных западной традицией политических и метафизических концептах есть много разумного, и, на первый взгляд,
не призывает к немедленному «свержению существующего
строя». И в этом смысле обманчиво примирительный тон «Политик природы» принципиально отличается от анархистского
посыла «Капитализма и шизофрении». Построение общего мира,
по Латуру, требует неспешной работы. Он особенно настаивает
на методологическом и политическом значении этой неспешности, торжественно обещая не разрубать гордиев узел отношений
природы и культуры, нечеловеческого и человеческого, объектов
и субъектов, Науки и Общества, а вместо этого распутать его «тысячью разных способов, до тех пор, пока не протащим в угольное
ушко, чтобы расплести, а затем сплести заново» (с. 10). Если брать
Природа мертва, а коллектив еще нет: экспериментальная метафизика Латура между политикой и науками
пример из политической истории, подобную стратегию называют
«кунктаторской» в честь римского военачальника Квинта Фабия
Максима, получившего агномен Кунктатор («медлитель») за свою
политику во время Второй Пунической войны, состоявшую в уклонении от решающих схваток с армией Ганнибала, которая и привела к конечной победе. Обращаясь к схоластической традиции,
можно вспомнить, что знаменитые доктора в Средние века получали почетные титулы наподобие
Doctor subtilis (Дунс Скотт) или Doctor invincibilis (Оккам).
ский),
По аналогии Латуру можно было бы присвоить титул
хотя он по праву мог бы носить все три перечисленных: разве ангелы не подходят под определение нечеловеческих (хотя и антропоморфных) акторов, и много ли найдется современных авторов,
столь тщательно разъясняющих собственные тезисы и скрупулезно разбирающих доводы своих оппонентов? Бруно Латур —
сunctator
lentus
Республика как предчувствие
Если придерживаться избранной автором «Политик природы»
стратегии одновременного анализа политики и науки (не Науки
с большой буквы — настаивает Латур, — а именно различных
научных практик), то возведенная им в принцип медлительность
имеет вполне конкретные политические и методологические
последствия. И определенно осложняет работу комментатора
и переводчика, так как квалифицированный перевод предполагает знакомство с контекстом, а доступный комментарий —
представление его читателю. Это тем более неблагодарная
задача, когда речь заходит о работах автора, дисциплинарная
принадлежность которого (философ? социолог науки? политолог? антрополог? медиатеоретик?) является предметом ожесточенных споров и поводом для критики (по большей части весьма
поверхностной). Ведь
нам Латур, сравнивая «дорогих коллег» с «хищными тварями», —
политическое животное, склонное к агрессивной защите своей
территории. В «Политиках природы» ситуация усугубляется тем,
что, как утверждает Латур, он выступает не столько качестве
автора, сколько в качестве «редакционного секретаря» огромной «коллаборатории», в работе которой, по его заверениям,
принимали участие специалисты самого различного профиля, от
экологов и историков медицины до экономистов и антропологов.
, призывающий к осмотрительной политике, и Doctor
, не ищущий легких объяснений.
Homo academicus — не устает напоминать
Doctor angelicus (Фома Аквин-
Doctor lentus,
Felix
252 — 253
Тем самым Латур как бы между делом дедраматизирует порядком поднадоевшую постструктуралистскую «смерть автора»,
помещая собственный проект в широкую сеть «коллаборантов»
Последуем же его собственному совету и не будем доверять этой «скромной личине» редакционного секретаря,
отметив, что анализ научных практик в «Политиках природы»
строго подчинен сверхзадаче — выработке принципов новой
Конституции, в которой, как надеется автор, будут учтены интересы и мнения не только различных дисциплин или социальных групп, но и голоса (пока всего лишь «глухой ропот») нового,
нечеловеческого типа акторов. Тем более что в определенный
момент на сцене появляется фигура дипломата как склонного к предательству посредника враждующих сторон («дерьма
в шелковых чулках», по выражению Наполеона), и этот образ
явно близок автору «Политик природы».
Вместе с тем Латур упрощает задачу комментатора и читателя, уверяя, что знакомство с его предыдущими работами не
является обязательным условием для понимания основных идей
«Политик природы» (мы бы сказали осторожнее: оно является
факультативным). Что следует понимать как призыв к вдумчивому изучению ее основных аргументов, тем более что все они, как
не без доли иронии замечает Латур, обращены исключительно
к «здравому смыслу» («sens commun», который необходимо отличать от «благоразумия» — «bon sens»). И этот здравый смысл
должен подсказать нам не «рубить сплеча» (а глаголу «trancher»
Латур придает особый концептуальный и политический смысл),
за исключением особо оговоренных законом (sic!) случаев. Медлительность, как и было сказано.
Комментатор «Политик природы» оказывается в ситуации,
схожей с демократическим коллективом: необходимо понять,
почему их автор решил, что у нас есть время медлить с принятием политических решений и каким образом мы при этом можем
«принять в расчет» бесчисленное множество голосов человеческих и — на чем он особо настаивает — нечеловеческих существ? Или, говоря более привычным языком, как учесть мнение
противоборствующих политических групп, опираясь на столь
же противоречивые утверждения экспертов? В чем, собственно,
и состоит вынесенная в подзаголовок задача «привить наукам
демократию».
Отчасти это ощущение едва ли неограниченного времени в запасе связано с дискуссиями периода работы над книгой.
3
.
Природа мертва, а коллектив еще нет: экспериментальная метафизика Латура между политикой и науками
Первое издание «Политик природы» было выпущено издательством La Découverte в 1999 году, а это было время экономического, эпистемологического и, самое главное, политического
оптимизма: девяностые были эпохой долгожданной европейской
интеграции и победного шествия экуменического глобализма.
Азиатский кризис 1998 года на европейской экономике отразился
относительно слабо, политическая и военная угроза с Ближнего,
Среднего или Дальнего Востока еще не рассматривалась всерьез, а международный терроризм не стал глобальным трендом.
Бывшие радикалы и критические мыслители, такие как Негри
и Хардт или Болтански и Кьяпелло, писали трактаты если не во
славу «глобальной империи», то, во всяком случае, за ее здравие,
4
обосновывая ее своевременность или неизбежность
. Вчерашние
алармисты вроде Ульриха Бека торжественно отрекались от своего постчернобыльского пессимизма и составляли «Космополити-
5
ческие манифесты»
. Конец истории, торжественно объявленный
в начале девяностых сотрудником Госдепа Фукуямой, казалось,
6
подтверждался на практике
. Стоит напомнить, что разрушение
Берлинской стены было одним из главных «событий» (в делёзианском смысле) в политической конструкции «Мы никогда не
7
были людьми модерна»
(Nous n’avons jamais été modernes).
Хотя Латур был одним из немногих, кто старался сохранить холодную голову во время этих карнавальных поминок по
истории, нельзя сказать, что его работы девяностых годов полностью свободны от охватившей Европу объединительной эйфории. В «Политиках природы» можно найти немало примеров из
актуальных в то время дебатов о различных аспектах евроинтеграции. Но уже тогда Латур делал это в весьма своеобразной
форме, выступая с оригинальной и вместе с тем чисто французской критикой мультикультурализма. Гордясь своей принадлежностью к французской универсалистской традиции, прообраз
коллектива нового типа (которых «может быть сколько угодно,
но только не два») он видел не в коммунитаристских «соединенных штатах» и тем более не в возникших в воспаленном воображении людей модерна «дуалистических монархиях» единой
природы и множества культур, а именно в универсальной республике. Республиканский пафос «Политик природы» направлен на включение в «единый и неделимый» коллектив весьма
неожиданных «граждан». Это будут не люди, исключенные при
Старом порядке из процесса принятия политических решений
(женщины, молодежь, эмигранты, «жертвы тоталитаризма» или
254 — 255
представители всевозможных меньшинств), а нечеловеческие
существа или нелю´ ди. Как сказали бы якобинские ораторы,
«разделенное внутри себя царство» модерна не могло править иначе, как создавая дуализм между природой и культурой
(культурами), фактами и ценностями, субъектами и объектами,
людьми и вещами. Субъекты и объекты были обречены на вечное
противостояние, вновь созданная республика позволит им сообща построить «общий мир».
При этом Латур не предлагает что- то вроде «теории бесконфликтности», как это делали глашатаи конца истории: новый
коллектив будет постоянно сталкиваться с новыми акторами
8
и актантами
ным функционированием
, чьи привычки будут несовместимы с его нормаль-
9
. Отсюда знакомая отечественному читателю по перестроечным памфлетам риторика конверсии, или
перевода на мирные рельсы целых отраслей индустрии, которая
в девяностые годы пришла на смену милитаризированному
алармизму эпохи конца холодной войны. Но военная индустрия
понимается здесь в переносном смысле, как создание людьми
модерна политических и концептуальных учреждений, ответственных за «патрулирование границ» между Обществом и природой, фактами и ценностями. В отречении от того, что Латур
называет военной традицией, можно усмотреть определенную
долю самокритики, так как он в полной мере воздал ей должное
в своих более ранних работах. Достаточно вспомнить, что одна
из них имела подзаголовок «Война и мир микробов» и вполне
убедительно демонстрировала, каким образом гигиенический
дискурс рубежа XIX–XX веков был вписан в милитаристский дис-
10
позитив накануне Мировой войны
.
В качестве решающего довода этой республиканской диатрибы — обвинение Старого порядка в сегрегации «субъектов»
и «объектов», которые понимаются не просто как сущности или
существа, наделенные различным онтологическим статусом,
а как акторы или актанты, все это время «заседавшие» в различных ассамблеях, решавших судьбу общего мира:
Иначе говоря, субъекты и объекты не принадлежат плюриверсуму, метафизику которого нам нужно заново создать:
« субъект» и «объект» являются наименованиями, данными
двум различным представительским ассамблеям, чтобы они
никогда не могли собираться вместе в одном помещении и дать
клятву в зале для игры в мяч (с. 92).
Природа мертва, а коллектив еще нет: экспериментальная метафизика Латура между политикой и науками
Или теми, кто вызывался время от времени для участия в Генеральных штатах, чтобы разрешить очередной политический или
экономический кризис (к которым во второй половине XX века
добавились кризисы экологические). Ход неожиданный и достаточно парадоксальный для автора, прославившегося критикой
модернистских разрывов и драматизаций. «Клятва в зале для
игры в мяч», которую принесли представители трех различных сословий Французского королевства, прежде заседавшие
в разных палатах, символизирует конец Старого порядка и представляет собой архетипический топос политического модерна.
Великая Французская революция означала не только создание
единой и неделимой республики, но и «моральное и физическое
возрождение» французской нации, которое основывалось как раз
11
на открытии при помощи Науки незыблемых законов природы
.
Которыми эта «нация универсального» в дальнейшем великодушно поделится с остальным человечеством. Однако для Латура республика — не утопический идеал и тем более не метафорический
образ, учитывая его крайне скептическое (и на этот раз не без
влияния Делёза) отношение к метафорам. Метафора — пример не
отрефлексированной репрезентации в метафизическом смысле
и нелегитимного представительства в смысле политическом. Понятие республики используется отнюдь не в ироническом смысле,
как, например, «общая история» в «Анти- Эдипе», когда Делёз
и Гваттари по образцу «философских фантазий» XVIII века выделяют три эпохи в истории человечества (Дикость, Варварство, Цивилизация), чтобы выяснить происхождение власти, языка и производства. И не в виде притчи о «трансформации» концептуального персонажа в собственного антагониста, как это произошло
с Заратустрой, которого Ницше призвал исправить собственную
ошибку и упразднить когда- то введенное им разделение между
«добром» и «злом». Это крайне важно для понимания замысла
«Политик природы»: для Латура республика в ее французском
понимании является реальной и действующей моделью нового
коллектива. Он вполне серьезен в своем намерении «заставить
говорить» немых нечеловеческих акторов и создать не просто
12
«парламент вещей»
люди и
нелю´ ди
, а новую Генеральную ассамблею, в которой
будут заседать совместно.
«Великий Пан умер!» Смерть природы и рождение коллектива
Олицетворением Старого порядка в «Политиках природах»
становится платоновская аллегория Пещеры. Однако на место
256 — 257
дуализма Пещеры и Неба идей модернистская традиция, как
понимает ее Латур, помещает целую серию дуализмов, от локковского разделения первичных и вторичных качеств до левистроссовской дихотомии природы и культуры. При этом не
важно, за каким из двух полюсов закрепляется онтологический
или аксиологический приоритет: критика Латура направлена на
сам принцип разделения. Само по себе обращение к трансценденции при обсуждении устройства коллектива является симптомом упадка демократии, превращая легитимную дискуссию
свободных граждан на агоре в конфликт ничем не обоснованных
мнений «узников пещеры»
самая
природа (с определенным артиклем — la Nature)14 не толь-
ко не отделена от Общества непреодолимой стеной, а, как настаивает Латур, была изобретена именно для того, чтобы давать ему
уроки:
13
. Проблема в том, что единая или та
Никогда, начиная с первых греческих дискуссий о совершенстве
общественной жизни, о политике не говорили в отрыве от природы; или, точнее говоря, к природе никогда не обращались, не
желая тем самым преподать политический урок. Не было написано ни единой строчки, по крайней мере, в западной традиции,
где за такими словами, как природа, природный порядок, закон
природы, естественное право, жесткая причинность, незыблемые законы, не следовало бы, через несколько строчек или
параграфов, некоторое утверждение о том, как реформировать
общественную жизнь (с. 38).
Под «природой» понимается не глобальная экосистема, а именно принцип трансценденции, к которому апеллируют реформаторы общественной жизни. И эта «природа» оказывается
несовместима с единой и неделимой республикой, граждане
которой — люди и
ем общего мира. Так проясняется один из самых шокирующих,
на первый взгляд, тезисов латурианской политической экологии, а именно утверждение о «смерти природы»:
нелю´ ди
— совместно трудятся над построени-
Когда неистовые экологи с дрожью в голосе восклицают: «Природа скоро умрет», то сами не знают, насколько они правы. Слава
Богу, природа умрет. Да, великий Пан умер! После смерти Бога
и человека природе тоже пора на покой. Давно пора, ведь мы уже
практически не в состоянии заниматься политикой (с. 36).
Природа мертва, а коллектив еще нет: экспериментальная метафизика Латура между политикой и науками
Природа «умрет» в том же смысле, в каком после произнесения
клятвы в зале для игры в мяч «умер» Бог, наместником которого
был король, и, в менее драматических обстоятельствах, «умер»
человек, чей образ, как предсказывал Фуко, смыла набежавшая
морская волна. Душа — темница для тела, природа — препятствие для политики. Король должен умереть для того, чтобы
родилась нация, а природа — чтобы родился коллектив.
Однако природа мертва, а коллектив еще нет. Ведь
в респуб ликанском словаре невозможность политики означает
прежде всего узурпацию власти. В латурианской перспективе
узурпируют ее как раз не политики, а Ученые, претендуя на то,
что только они могут управлять «челноком», который в воображаемой модели «двухпалатного коллектива» циркулирует
между палатой людей (мнений, интересов, желаний, вторичных
качеств, ценностей) и палатой «вещей» (тяжестей и скоростей,
первичных качеств, фактов). Именно покушение на монопольное право ученых давать советы политикам превратило Латура
в одну из главных мишеней «научных войн», или, в терминологии автора, «лилипутских войн с постмодернизмом». Республиканский пафос «Политик природы» направлен прежде всего на
десакрализацию власти ученых как наместников божественной,
или «той самой», природы. Из этого совершенно не следует, что
ученые полностью лишены власти, напротив, они становятся
частью демократического процесса, в рамках которого устанавливаются ее прерогативы и принципы взаимодействия с другими учреждениями нового коллектива. Она становится властью
в прямом смысле слова, так как ее прерогативы четко прописаны
в новой Конституции, но при совершении своих действий она
обязана соблюдать процессуальные нормы (dans les formes, due
procedure).
Что же в таком случае происходит с природой? Она «умирает» подобно тому, как в интерпретации Кожева умирал король
в «Феноменологии духа» Гегеля: его «сакральное тело» было от-
15
равлено «критикой Просвещения»
. Как показывает Латур, чтобы
«та самая» природа перестала нас завораживать, необходимо
показать, что существует множество различных «природ», составляющих плюриверсум. Достаточно заменить единственное
число на множественное в том или ином словосочетании с при-
16
лагательным «природный» (естественный)
, чтобы оно утратило
свою нормативную силу:
258 — 259
Сила воздействия этого выражения объясняется тем, что мы
всегда употребляем его в единственном числе: та самая природа
[la nature]. Когда мы апеллируем к понятию природы, объединение, которое она узаконивает, значит бесконечно больше, чем
онтологическое качество «природности», происхождение которого она гарантирует (с. 39).
Конкретный «политический урок», который стремятся преподать, обращаясь к единой природе, зависит от того, какой именно концепт единой природы используется. В актуальных дискуссиях об экополитике, полагает Латур, их можно выделить как
минимум три: «серую и холодную» природу позитивистов, «зеленую и отзывчивую» природу глубинной экологии и «кровавую
и красную» природу культуралистской «экополитики». В контексте латурианской политической экологии, упраздняющей само
понятие единой природы, ни политическое позиционирование
этих движений (правые, левые, центристы), эксплуатирующих
его в том или ином виде, ни его отношение (нейтральное, приоритетное, подчиненное) к обществу (культуре) не является
принципиально важным. Из новой Конституции исключается сам
принцип сегрегации людей и нелюдéй, общества и природы.
В этом отношении куда более поучительным является
урок, который могли бы дать незападные культуры (или, точнее,
природы- культуры). Их отличие от западных людей модерна
состояло не в том, «что дикари лучше обращались с природой,
а в том, что они не обращались к ней вовсе» (с. 55). «Та самая»
природа является изобретением Запада, главным условием его
«самоэкзотизации». Что дает основание для переоценки незападных народов как находящихся на другой стадии развития или
имеющих другую (традиционную) «точку зрения» на природу:
Мы больше не можем определять их как другие культуры, у которых
есть определенная точка зрения на одну- единственную природу, к ко
-
торой только «мы» имеем доступ; теперь, разумеется, становится
невозможным отделять одни культуры от других на основании прин
-
ципа универсальный природы. Не существует ничего, кроме природкультур, или коллективов, которые, как мы увидим в пятой главе,
пытаются понять, что между ними может быть общего (с. 56).
Концепт «мультикультурализма» теряет всякий смысл с упразднением понятия «единой природы»: «Мультикультурализм
Природа мертва, а коллектив еще нет: экспериментальная метафизика Латура между политикой и науками
получает свое право на множество только потому, что он основан
мононатурализме» (с. 44). В качестве альтернативы мульти-
на
культурализму Латур выдвигает понятие мультинатурализма,
позаимствованное из исследований амазонского перспективиз-
17
ма бразильского антрополога Эдуарду Вивейруша де Кастру
.
Снисходительность, с которой мультикультурализм относится
к другим культурам, основана на предварительной дисквалификации любой незападной метафизики как набора «мнений»
о хорошо известной нам единой природе, набора, к которому
можно относиться толерантно именно потому, что мы не обязаны
18
принимать его всерьез
. Однако тем самым опровергается и радикальная инверсия колониального западного рационализма
или свойственное новой мифологии (к которой питают слабость
некоторые направления экологической мысли) благоговение
перед «добрыми дикарями». Латур отпускает немало саркастических реплик в адрес несчастных белых с их нечистой постколониальной совестью, умиляющихся «дикарями в костюмах из
перьев» и мечтающих погостить на их «свадьбе с природой». Дикари, добрые или злые, не имеют доступа к сакральному знанию
о Матери- Природе по той простой причине, что это понятие является проекцией западных представлений на «дикую» мысль.
«Природе пора на покой» — таков основной критический
тезис экспериментальной метафизики Латура. Это
мета- физика
в самом прямом смысле слова, то есть философская мысль,
которая становится возможной
после «смерти природы», кото-
рую Латур, подобно Гегелю у Кожева, всего лишь констати рует.
Что совершенно не означает, будто экологические движения
должны прекратить свою борьбу за сохранение биологического
разнообразия. Латур всецело одобряет их практики, хотя и категорически отвергает своего рода наивный дуализм, который
до сих пор служил имплицитной предпосылкой их теоретического осмысления. «Ту самую» природу — серую, зеленую или
кроваво- красную — уже не спасти, новый отважный мир политической экологии будет состоять из множества природ- культур.
Природа- культура, мог бы сказать Латур вслед за русским классиком, «не храм, а мастерская», а человек и его нечеловеческие
сограждане в ней всего лишь работники.
Кто говорит? Коллектив как место для дискуссий
Упразднение «той самой» природы и симметричного ему понятия общества делает возможным создание новой, гибридной
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]