Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Политики природы
.pdf
230 — 231
ни один коллектив больше не может, не соблюдая формальностей,
использовать ярлык «варварства» для определения того, что он отвергает. При этом мы не будем в угоду мульткультурализму воздерживаться от всяких оценочных суждений, а воспользуемся языком
и разыграем классическую сценку из истории колонизаторов, но
теперь навстречу тем, кто принес одну цивилизацию, выходят
представители другой. После стольких недоразумений на протяжении столетий мы заново вступаем в «первичный контакт».
Тот факт, что мы употребляем слово «коллектив» в единственном числе, как мы неоднократно отмечали, не означает, что
существует только один коллектив, а указывает на его функцию,
которая заключается в том, чтобы осуществлять некоторое объ-
196
единение, о котором можно сказать «мы»
. Антропологическая
наука выступила в качестве заведующего протоколом, чтобы
научить людей модерна входить в контакт со всеми остальными.
В любом случае эти правила этикета скрывают отсутствие такта,
которое политическая экология призвана исправить. При этом
физическая антропология определяет «ту самую» универсальную природу человека, ссылаясь на Науку, тогда как культурная
антропология констатирует множество «различных» культур.
С одной стороны, непреклонный сциентизм, с другой — снисходительное уважение. С точки зрения новой Конституции хуже
быть не может, потому что те, кто настаивает на единстве, не
встречают никаких возражений, тогда как культуры не имеют доступа к иной реальности помимо «социальных репрезентаций».
Если она хочет стать гражданской наукой, антропология больше
не может себе позволить при встрече с теми, кто ее окружает,
задавать им традиционный вопрос модернизма: «Благодаря
природе, я все знаю заранее, мне совершенно не требуется вас
выслушивать, кем бы вы ни были; но тем не менее скажите мне,
что вы думаете о мире и себе самих, будет интересно сравнить
это с мнением, столь же необоснованным, ваших соседей»
197
ранее знать, какие существа будут приняты в расчет или же принимать их расчет, не считаясь с заложенным в них требованием
реальности, — вот две ошибки, которые мы теперь в состоянии
обнаружить, так как первая нарушает требование озадаченно-
•
, а вторая — требование консультации•. Нет, определенно,
сти
ни мононатурализм, ни мультикультурализм не могли толком
198
поставить вопрос о числе коллективов
. Если антропология
на этом остановится, то она станет по- настоящему варварской.
Она должна изменить свою роль, став
экспериментальной
•
. За-
.
Вводя выражение «мультинатурализм»•, мы заставляем
антропологию усложнить модернистское решение политической
проблемы построения общего мира. Оно напоминает нам, что
ни один коллектив не может собраться, не получив в свое распоряжение комплексные средства верификации того, что люди
и нелю´ ди говорят на своем языке. Чтобы говорить о единстве,
недостаточно предоставить всем исключенным гарантированные места, как бы это ни было удобно: необходимо, чтобы эти
места обозначили сами исключенные, сформулировав эту необходимость в своих собственных терминах
католицизм, ни политэкономия, ни
лить за других, где находится их место, определить положение,
которое их устраивает. К счастью, несмотря на опасения тех,
кто хотел бы вернуть нас в век Пещеры, мультинатурализм не
увековечивает победу мультикультурализма, а констатирует его
поражение, так как он служил всего лишь приложением мононатурализма. Абсолютные релятивисты, если они в принципе существуют, не могут цивилизованно принимать
реагируют на все нововведения, пожимая плечами: на их взгляд,
больше нельзя провести четкого различия.
С политической экологией мы действительно попадаем
в новый мир, который больше не состоит из одной природы и множества культур, что не делает вопрос о числе коллективов ни более
простым, объединяя их с помощью природы, ни более сложным,
принимая неизбежное и окончательное множество несоизмеримых культур. Мы попадаем в мир, состоящий из упрямых фактов
•
или пропозиций
ни затыкать рот учреждениям, которые обязаны их принимать,
ни быть принятыми, даже не заикаясь о своих требованиях. Теперь
внешняя среда не настолько сильна, чтобы заставить замолчать
социальный мир, но и не настолько слаба, чтобы совершенно с ней
не считаться. В том новом смысле, который мы придали этому выражению, исключенные существа требуют, чтобы коллектив явился
в ответ на их запрос и
свои представительские институты. Цивилизованный коллектив
таким образом хочет избавиться отнюдь не от безразличия: внешняя среда
вится еще более цивилизованным, приобретая чувствительность
к контрастам. «Ничто человеческое мне не чуждо», — говорил римский мудрец; мы же, скорее, скажем: «Ничто из того, что мне чуждо,
не является нечеловеческим»
проводит все необходимые различия, а коллектив стано-
, наделенных привычками и не согласных более
репрезентировал себя, то есть подверг риску
Naturpolitik не смогут опреде-
200
.
199
. Ни экуменизм, ни
aliens, так как они
232 — 233
Какая профессия позволит нам провести границу, цивилизованным образом поставив вопрос о числе коллективов, которые нужно собрать? Если мы должны испытывать определенное недоверие к классической антропологии, то именно по той
причине, что она слишком быстро соглашалась принять идею
о том, что единство нужно рассматривать как множество, так как
она не принимала множество иначе, чем на основе единства. Так
должны ли мы отказаться от идеи, что вступать в определенные
отношения можно только по незнанию, объявляя войну и производя захват? Мы должны наделить антропологию компетенцией
куда более древней гильдии, а именно гильдии
которая может дополнить власть наблюдения
в предыдущем разделе, играя роль ее разведчика и толмача
Ведь в отличие от посредников, которые претендуют на некоторое превосходство и незаинтересованность, дипломаты всегда
принадлежат одной из сторон конфликта. Но, что самое главное,
дипломат, по сравнению с антропологом, обладает решающим
преимуществом: потенциальный предатель для каждой из сторон, он не знает заранее, в каком виде сформулируют те, к кому
он обращается, требования, которые могут привести к миру
или к войне. Он не начинает переговоры, проявляя лицемерное
уважение к представительским функциям, потому что заранее
уверен в их фальши, и не потому, что он заранее не знает, удастся ли прийти к соглашению, если только речь не идет об общем
мире, который всегда имеется в наличии, мире природы, здравого смысла, фактов, единодушия,
Дипломат никогда не использует понятие общего мира в качестве отправной точки, так как именно для того, чтобы построить
общий мир, он подвергает себя опасности; он также никогда не
принимает с брезгливостью «простые формулировки», поскольку
каждая формулировка, сколь бы неосуществимой на практике она
ни казалась, может содержать в себе ключ к достижению согласия, хотя никто не гарантирует этого заранее. Он соглашается,
в соответствии с замечательной дипломатической формулой,
«взять слово» и «быть представителем». Дипломат никогда не говорит о рациональном и иррациональном. Другими словами, рас-
•
пределение сущностей
также никогда не отказывается, и в этом проявляется его благородство, от несовместимого, то есть, в конечном счете, — от войны.
и привычек• зависит от переговоров. Он
common knowledge*.
дипломатов
•
, описанную
•
,
201
.
Обыденногознания(англ.).
*
В столь презираемой профессии дипломата требуется куда больше мудрости, чем в столь уважаемой профессии модернистского
антрополога, так как последний уважает только потому, что презирает, а первый, если не презирает, то и
не проявляет уважения
202
.
Он сносит все обиды. Его называют фальшивым и лицемерным,
тогда как он, напротив, возмущен и приходит в отчаяние от того,
что не может понять, что в
каждой конкретной ситуации стоит со-
хранить, а от чего избавиться в процессе построения общего мира,
выбора лучшего из возможных миров.
Как работает экологический дипломат? В чем заключается секрет того, кто согласен искать язык общего дома, того,
о ком мы должны сказать, что он, в соответствии с этимологией
ойкоса- логоса, «говорит на домашнем языке», что он артикулирует коллектив
дискуссию с угроз, как это было принято при старой Конституции,
так как понимает, что это предварительное условие обрекло на
неудачу все предыдущие попытки договориться: «Мы гораздо
быстрее договоримся об общем мире и природе, если вы оставите
в прихожей все эти древние предрассудки, которые нас только
разделяют и приводят либо к субъективности, либо к произволу
социального»
двумя различными составляющими:
с одной стороны, выражающая их
ка
— с другой. В схеме 5.1 мы поворачиваем на 90 градусов схе-
му 3.1, воспроизводя различие между двумя парами оппозиций.
? Не будем забывать, что он никогда не начинает
203
. Нет, теперь он должен понять отличие между
существенные требования,
экспериментальная метафизи-
Антропология
Природа Культуры
отличаются
разнообразием,
уже объединена
вне процедур
1
Требования
Дипломатия
Выражения
Схема 5.1. Тогда как антропология классифицирует все в виде природ
и культур, дипломатия должна делать выбор между существенным и вто-
ростепенным
То, что нельзя потерять,
не уничтожив коллектив
То, что можно изменить,
ценой расширения
коллектива
но не имеют
доступа
к реальности
2
34
234 — 235
Две пары оппозиций не производят отбор возможных миров
одним и тем же способом. Тогда как культура всегда предлагала
только особенную трактовку общей природы и могла прояснить
исключительно ее особенность, любой коллектив
может уча-
ствовать в подготовке общих оснований и основных требований
Другими словами, при старом принципе отбора все самое главное было уже известно, при новом его
204
крыть
больше идет не о репрезентациях, которым мы могли бы полностью доверять или которые могли бы полностью отвергнуть, не
о взглядах на мир, не о символическом прочтении, а о болезненном разрыве, о мучительном преображении, которое позволяет
нам понять, какую цену готов заплатить коллектив за то, чтобы
согласиться на проникновение кого- то еще в строящийся дом.
Не пройдя через это испытание дипломатией, ни один коллектив не сможет отличить существенное от второстепенного: он
будет вести войну за обладание всем, так как все будет казаться
ему
коллектив согласится взять себя в руки, разделяя важное и бесполезное в соответствии с новыми принципами. Он возьмется
за этот изнурительный труд
. Что касается выражений, то в этой новой попытке речь
одинаково полезным. Только постепенно, ведя переговоры,
только при условии, что другой
также включится в этот процесс отбора
от того уверенного и самоочевидного различия между природой
вещей и человеческими представлениями… В том, что казалось
весьма благоразумным, не было ни капли здравого смысла.
Мы привели пример подобной дипломатии в третьей
главе, когда попытались сформулировать основные требования,
которые находились в плену представлений о различии фактов
и ценностей. Затем мы вернулись за стол переговоров с чем- то
deal*: если мы предоставим вам твердые гарантии для
вроде
защиты ваших существенных требований, то не согласитесь
ли вы изменить метафизику природы
ся вам наиболее надежной защитой, хотя она восходит к мифу
о Пещере и не дает нам права на существование? Будете ли вы
готовы оставить ее, если это будет вашей платой за то, чтобы
иметь возможность ввести нелюдéй и
стоянии экспансии? У нас нет доказательств того, что дипломат
добьется успеха (как и того, что это удалось нам — право судить
об этом остается за читателем). Эта неопределенность делает
только предстоит от-
. Как далеко ушли мы
•
, которая сейчас кажет-
демос в коллектив в со-
.
Сделка(англ.).
*
дипломатию куда более рискованной профессией, чем профессия антрополога, так как последний всегда знает заранее, где
искать несущественную существенность (в природе), а где — существенную несущественность (в репрезентациях), тогда как дипломат, едва его язык станет двусмысленным, будет подвергнут
обструкции представителями обоих лагерей.
Однако у дипломата есть в рукаве один козырь, которым
не располагает антрополог- модернист: он принимает коллективы, которые находятся
в том же состоянии неопределенности
относительно четкого разделения требований и выражений, что
и тот, чьи интересы он представляет. Ни тот, кто его посылает, ни
тот, кто согласен его принять, не знают наверняка ни почему они
сражаются, ни даже сражаются ли они вообще. Если метафизика не является экспериментальной, то и вести переговоры не
•
о чем, так как сущности
уже имеются в наличии, а идентичности становятся тем более жесткими, чем меньше возможностей
тем или способом их обосновать. Не претендуя больше говорить
от имени природы и не принимая вежливое безразличие мультикультурализма, дипломат, заступающий на место антрополога, получает куда больше шансов на успех, чем его предшественники. Можно заразиться цивилизацией точно так же, как
и варварством. Впервые другие коллективы — сколько именно,
никто пока не знает — встречают представителя цивилизации,
205
который выясняет их привычки и свойства
. Мы всегда склонны недооценивать, сколь ужасающей для попавшегося нам на
пути коллектива должна быть необходимость насильственного
раздвоения, раскола на две части, одна из которых будет общей и рациональной, а вторая — иррациональной и частной. Как
пользоваться языком
логоса, если, как говорят индейцы о белых,
у людей модерна раздвоенный язык? Совершенно неважно,
каким уважением пользуется эта иррациональность, которую мы
наделяем почетным званием культуры; неважно, сколько посвященных ей музеев мы создаем; неважно и то, что общая структура за счет целой серии преобразований позволяет переходить
от одной иррациональности к другой, так что в конце концов она
благодаря антропологической науке станет чем- то вроде эрзацразума. Она по- прежнему будет иррациональной, так как мы
лишаем встреченный нами коллектив всякой связи с подлинной
206
сущностью феноменов
. Все существенное принадлежит пришельцу, который с его помощью преподает урок; единственным
богатством местных остается их отличие.
236 — 237
Известно ли нам, что действительно произойдет, если мы
откажемся от этого модернистского подхода и вступим в контакт по правилам экологической дипломатии? Можно ли представить, насколько действенным окажется бальзам, который
прольется на открытые раны, оставшиеся от встреч под покровительством природы? Достоинство дипломата, которое делает
его «дерьмом в шелковых чулках», заключается в том, что он
внушает тем,
кто наделяет его полномочиями, глубокие сомне-
ния относительно их собственных требований. «В сущности, —
говорит он, — вы сами не знаете, чего хотите, пока я не начну
переговоры. Это бесценное сокровище, которое вы только что
обнаружили и к которому так привязались, вы, возможно, согласитесь поместить в другую метафизику, если за счет этого вам
удастся расширить общий дом. Готовы ли вы принять тех, кого
считаете врагами, но кто научил вас ценить то, что вам дороже
всего на свете?» Мы поставили телегу впереди лошади. Нет, на
самом деле мы не настолько дорожим природой: определим
сперва то, чем мы дорожим по- настоящему, а потом назовем это
сокровище так, как нам понравится. «…Ибо где сокровище ваше,
там и сердце ваше будет» (Лк. 12: 34).
Иными словами, дипломат несет ответственность за то, что
старик Кант называл «царством целей». Экологический кризис,
как мы неоднократно отмечали, предстает как всеобщее восстание средств. Ничто и никто больше не хочет быть лишь средством чьей- то воли, которая считается конечной целью. Ничтожный червячок, крохотный грызун, скудная речушка, отдаленная
звезда, какой- нибудь неприметный механизм желает, чтобы
его тоже рассматривали как цель, подобно Лазарю, просящему
подаяния на пороге у злого богача. На первый взгляд, подобное
умножение целей представляется невозможным; против этого
модернизм стоит насмерть. Затем, как только преодолевается
модернистское отклонение, встает вопрос, остававшийся неразрешенным на протяжении многих веков: под покровительством
чего мы должны объединяться теперь, когда природа не может
выполнить за нас нашу работу, тайком и вне представительской
ассамблеи?
Дипломат не является четвертой властью в прямом смысле слова. Он всего лишь отвечает за то, чтобы вопрос о количестве коллективов оставался открытым, потому что возникло
стремление все упрощать. Исследователь, интервьюер, датчик —
он имеет над остальными ветвями власти то преимущество, что
не знает в точности, из чего состоит коллектив, который его
направляет. Он более изворотлив, чем моралист, куда меньший
крючкотвор, чем администратор, менее своеволен, чем политик, более податлив, чем ученый, более беспристрастен, чем
исследователь рынков, но при этом дипломат не пытается приуменьшить сложности понимания терминов, в которых каждая
из сторон описывает «цели войны». Одного его присутствия
достаточно, чтобы существенно изменить уровень
которой подвергается коллектив со стороны многих из тех,
с кем предстоит строить общий мир. Внешний враг закономерно пугает тех, кто считает, что их лишат того, что составляет его
сущность: варвары вызывают страх у варваров. Но враг, с которым имеет дело дипломат, опасен для коллектива по другой
причине, так как он предлагает мир, который заходит намного
дальше обычного компромисса: «Мы предлагаем вам мир, чтобы
понять разницу между нашими существенными требованиями и их предварительными формулировками»
поймем, чего хотим и что это за «мы» полагает, что наделено
волей. Дипломатия напоминает, что
никто не может ссылаться
на единство коллектива, отказываясь вести переговоры
ражая третьей заповеди, запрещающей богохульство, высечем
же на наших скрижалях законов: «Ты не будешь всуе упоминать
единство коллектива!»
опасности,
207
. Мы, наконец,
. Под-
Заключение: война и мир наук
Удалось ли нам решить вопрос о числе коллективов? Разумеется, нет, потому что история не знает конца и у нее нет другого
смысла, кроме того, который мы открываем в ходе эксперимента,
и никто не может пропускать различные этапы или предсказывать результаты. Но мы сделали нечто большее, чем просто
его разрешили, мы
вопросом о числе коллективов, от которого зависят война и мир.
Понять это совсем несложно: если все исключенные, которые
остались снаружи, затем гражданским путем придут к Респуб-
•
, надеясь стать частью общего мира, не выдвигая при
лике
этом противоречивых требований, то мы не будем находиться
в состоянии войны. Если у нас будет один- единственный мир,
то конфликты останутся поверхностными, частными, локальными. Однако все изменится, если одно из множеств потребует
уничтожения определенного коллектива, его насильственного
присоединения или капитуляции. Это конец мирной жизни.
оставили его открытым, задавшись заново
238 — 239
Однако благодаря политической экологии мы постепенно начинаем понимать, что
естественного состояния, из которого, по мнению Гоббса,
этого
нас вывел Левиафан, хотя мы никогда его не покидали, переходя от одной
Науки определяет единственный общий мир, не предоставляя
нам возможностей, посредников, историй, сетей, форумов, агор,
парламентов, инструментов для того, чтобы мы могли постепенно его построить. У власти, позволявшей отличать рациональное
от иррационального, до сих пор не было оппозиции.
и техники всегда активно участвовали в этом конфликте, расширяя его масштаб, увеличивая его интенсивность и жестокость, занимаясь его материально- техническим обеспечением. Тот факт,
что инженеры и ученые предлагают свои услуги, было принято
считать отклонением от основной миссии Науки, всего лишь досадной помехой для процесса, который по- прежнему заключался
в получении знаний или использовании в практических целях
чистых и бескорыстных побуждений. Так как научные предметы
приводят к консенсусу и гармонии, то в определенный момент,
думали мы, Наука наконец получит такое распространение, что
конфликты станут дурным воспоминанием. Рациональность
первичных качеств
ности качеств вторичных
или поздно мы будем жить на планете, по которой потекут атомы
и элементарные частицы, а если этого не произойдет, то судьба
человечества будет незавидной. Победа мира не за горами.
ние «научные войны». Вначале это был всего лишь незначительный эпизод, небольшая ранка на коже: некоторые «постмодернистские» мыслители хотели распространить понятие
мультикультурализма на Науку, отказывая природе в единстве,
познавательному процессу — в незаинтересованности, а научным законам — в непреложной необходимости. Ввиду этой
угрозы объявляется мобилизация, на которую откликается ряд
ученых и эпистемологов. Они хотят искоренить то, что принимается ими за раковую опухоль, которая может распространиться
на все тело университета и дать метастазы, затронув беззащитных студентов. Затем все внезапно меняется, и мы узнаем,
что выражение «научные войны» служит предостережением
и становится симптомом куда более опасной болезни
Naturpolitik к другой
Видит Бог, история никогда не жаждала конфликтов. Науки
Так из- под пера журналистов вышло забавное выраже-
никогда не выходили из состояния войны,
208
. Умиротворяющее насилие
•
в конце концов займет место иррациональ-
•
. Для этого потребуется время, но рано
209
. Наук
не просто недостаточно для обеспечения мира, но сама Наука
делает мир невозможным, потому что она помещает в самом
начале или вне всякой истории то, что должно находиться
в конце. Пока шли все эти лилипутские войны с «постмодернизмом», в дополнение ко всем несчастьям началась Великая
война, в которой науки стали не как раньше — важными, но
все же вспомогательными силами, а определяющим фактором
стратегии, тактики и материально- технического обеспечения.
Рядом с монстром мультикультурализма возникает пугающий
призрак мультинатурализма. Война наук стала войной миров.
Отказываясь от мононатурализма, политическая экология
не обещает мира. Она только начинает понимать, в каких войнах
должна принимать участие и кого считать своим врагом. Она
наконец осознает угрозу, которую представляет для нее принуждение к миру, оказавшееся худшим из всех зол: с одной стороны — безусловные объекты; субъекты, прикрывающиеся недоказуемыми идентичностями, — с другой. Потеряв поддержку тех,
кто упрощал дело, она открывает для себя важнейший принцип
мирного существования, обращаться к которому она раньше не
имела права, так как нелю´ ди были милитаризованы и представали в неизменной униформе объектов: теперь же у нее есть
•
вещи
промиссу, если их рассматривать в качестве пропозиций
которые, соблюдая процессуальные нормы, собирает Республика
упрощать природу, но мы также избавились от ряда осложнений,
возникавших из- за того, что решение было чересчур простым.
Никакой простоты, но вместе с тем ничего невозможного в принципе. Никакой трансценденции, но и никакой тюрьмы имманенции. Ничего, кроме самой обыденной политической работы. До
сих пор мы всегда пытались спасти нечеловеческое, обращаясь
к Науке; спасти саму Науку, обращаясь к человеческому; теперь
мы можем рассмотреть другое решение: спасти Науку и нечеловеческое, обратившись к наукам и предложениям людей и нелюдéй, которые наконец соберутся в соответствии с процессуальными нормами.
началась глобализация. «Тотальный» и «глобальный» — разве это не два синонима общего мира? Но, несмотря на все их
притязания, ни
экономия глобализации не позволяют нам создать подходящие
, эти неполные ассамблеи, способные приводить к ком-
•
,
•
, теперь доступная и для нелюдéй. Мы утратили возможность
Нам никогда особо не везло. Как только пал тоталитаризм,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]