Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Политики природы
.pdf
200 — 201
огромную работу необходимо проделать, чтобы искусственно
создать оппонентов. Как мы можем утверждать, что консультировались по этой проблеме с теми, кому мы не дали возможности переформулировать вопрос?
Таблица 4.2. Перечень исследований, необходимых для функционирования двух палат коллектива
Верхняя палата: власть принятия в расчет
Отвечает на вопрос: сколько нас?
Озадаченность
Чтобы соответствовать требованию внешней реальности:
• поиск оптимальных способов обнаружения, придание видимости
и наделение даром речи пропозиций- претендентов на существование.
Консультация
Чтобы соответствовать требованию весомости:
• поиск оптимального состава жюри, способного судить о влиянии
каждой пропозиции на привычки других.
Нижняя палата: власть упорядочения
Отвечает на вопрос: можем ли мы жить вместе?
Иерархия
Чтобы соответствовать требованию публичности:
• поиск противоречивых сценариев, позволяющих постепенно выстроить
оптимальную иерархию.
Учреждение
Чтобы соответствовать требованию закрытия:
• поиск способов воплощения в жизнь для придания устойчивости
внутренней и внешней среде коллектива.
Поддержание разделения властей является гарантией качества
исследовательских процедур:
Власть наблюдения (см. пятую главу и таблицу 5.1).
Обращаясь к плюралистической демократии, хотели избежать
тоталитаризма в единственной и наспех описанной вселенной,
которая при этом не оставляла времени для развертывания различных миров и не предлагала общему миру средств для объединения. Почему плюрализмом называется лицемерное уважение к убеждениям, которым мы отказываем в реальности? Ведь
все хотели найти свой оптимум, при этом цинично и корыстно
обесценивая тщательную работу по подбору комбинаций и поиску компромисса, которая больше не соответствовала требованию публичности. Как прийти к соглашению, если угроза высшей
трансценденции заранее дискредитирует все эти сомнительные
комбинации? Что касается требования закрытия дискуссии,
то ему Старый порядок мог соответствовать разве что тайком,
так как он предпочитал не противопоставлять истину всем тем
реальным, материальным, институциональным инструментам,
которые позволяли бы ее устанавливать, распространять и расширять сферу ее влияния. Невосприимчивость по отношению
к внешней среде, которая должна была управлять политикой;
снисходительность по отношению к тем, с кем мы должны были
проводить консультации; цинизм по отношению к тем, кто хотел
бы нарушить компромисс и получить сочетания, еще более далекие от правового государства; наконец, лицемерие, которое состоит в том, что мы запрещаем реализму заявить о своих правах:
завидный перечень добродетелей для тех, кто любит приписывать другим коллективам иррациональность, читать им мораль
и давать наставления...
Как далеко мы ушли по сравнению с первой главой! Мы
не без труда можем вспомнить те давние времена, когда двухпалатная система парализовала все эти движения, профессии
и исследования. Как же им идут обновки политической экологии! Какая легкость в формах жизни, которые только кажутся
новыми. Разве мы не нашли доказательство того, что традиционное благоразумие в конце концов сойдет со сцены? Напротив,
именно Старый порядок теперь кажется оскорблением здравого
•
смысла
ния: это
мира. Если благоразумие определяло старое состояние коллектива, то здравый смысл предлагает коллективу форму, которую
ему предстоит обрести.
иметь возможность его исследовать, историки идей удивятся,
насколько причудливой была его политическая организация. Как
объяснить нашим внучатым племянникам, что представители
разных профессий, созванные отовсюду, чтобы возвести общественное здание, обладали всеми талантами, компетенциями,
инструментами, но им не хватало общей директивы: описания
дома, который они должны построить. Как мы сможем объяснить рабочим: «Здание уже есть, оно сработано на славу, но его
никто не строил, оно возвышается для вечности, оно прочно
и монолитно, оно называется природой, так что мы не нуждаемся в ваших услугах», притом что мы приказываем другим мастерам создать совершенно искусственное существо, известное
как Левиафан, лишая их инструментов, используя которые ему
можно было бы придать твердость, устойчивость, не говоря уже
, мы теперь понимаем реальный смысл этого выраже-
смысл общего [sens du commun], смысл поиска общего
Когда мы достаточно удалимся от модернизма, чтобы
202 — 203
о соответствии законам и справедливости? Один уже существует и его не требуется строить, а другого нужно соткать из
ветра? Как объяснить нашим потомкам, что мы хотели основать
демократию, помещая конструкцию без материалов — с одной
стороны, а c другой — материал без конструкции? Их нисколько
не удивит, что общественная жизнь, подобно легендарной вавилонской башне, рухнет сама по себе.
В любом случае несоблюдение норм само по себе не объясняет саморазрушение коллектива, которое мы только что описали. Ни божественная ревность, ни людская гордыня, ни плохое
качество кирпичей или строительного раствора не могли стать
причиной того, что народы оказались раздроблены на множество несовместимых культур. Все республики устроены кое- как,
все они построены на песке. Они могут существовать только при
условии, что мы будем их постоянно перестраивать, а исключенные нижней палатой следующим утром постучат в дверь верхней палаты, настойчиво желая стать частью общего мира,
са
, ведь этим словом, согласно Платону, греки называли хорошо
космо-
устроенный коллектив. Чтобы понять компетенции двух палат,
мы больше не будем заниматься динамикой их соглашений. На
самом деле,
ва, сомневается, заикается и
логос никогда не говорит прямо: он подбирает сло-
вновь повторяет одно и то же.
5. ИССЛЕДОВАНИЕ ОБЩИХ МИРОВ
В процессе построения коллектив подпитывается тем, что осталось снаружи и еще не собрано. Но как определить то, что совершенно от него ускользает? Раньше мы назвали бы это сочетанием
природы и различных обществ. Природа объединяла первичные
•
качества
ли разнообразные вторичные качества
вместимых друг с другом сочетаний. Если вселенная, объединенная природой, не имела ничего общего с людьми, то по крайней
мере было возможно преодолеть разобщение
обратившись к
урегулирован, то это был именно вопрос о множестве обитаемых
миров. Однако ни мононатурализм, ни мультикультурализм не
могут помочь коллективу, который теперь находится в ситуации
опасности. С одной стороны, слишком много единства, с другой — разнообразия. С одной стороны, слишком много безусловных сущностей, с другой — произвольных идентичностей. У нас
нет иного выбора, кроме как методом проб и ошибок искать, что
может прийти на смену традиционному компромиссу (одна природа, множество культур), задав достаточно странный вопрос:
в некий однородный гарнитур; культуры комбинирова-
•
и получали массу несо-
различных культур,
той самой природе. Если какой- то вопрос и был
сколько других коллективов существует?
В окружении сущностей и идентичностей коллектив
•
быстро погибнет (он станет обществом
создать для себя принципиально новую окружающую среду,
отличную от культуры, которую окаймляет природа, став чувствительным ко всему тому, что еще не было собрано, где пребывают существа исключенные, но имеющие право на апелляцию
и возвращение в коллектив. Чтобы решить невыполнимую задачу построения общего мира, мы приучили
свыше, т. е. со стороны Науки. Лишенная возможности обратиться к иному миру, общественная жизнь вроде бы должна замереть. Нас убеждали в том, что если мы хотим, чтобы ассамблеи
не чинили произвол и насилие, не впадали в противоречия и не
вносили раздор, то они должны стоять на мощных сваях, которые не может поколебать рука человека. Можем ли мы поверить,
что невозможность умиротворить общественную жизнь объяснялась именно поддержкой, которую оказывал ей разум? Лекарство убивало больного! Изменяя внешнюю среду, коллектив
существенно модифицирует тип трансценденции, в тени которой
до сих соглашалась обитать политическая философия. Если
). Поэтому он должен
демос ожидать помощи
204 — 205
существует неограниченное число трансценденций (множество
пропозиций, которые стучатся в дверь), то больше не может быть
единственной трансценденции, способной положить конец не-
держанию речи политических ассамблей. Над политикой больше
не висит этот дамоклов меч: спасение, которое приносит разум.
Политическая философия никогда не прекращала поиск
типа рациональности, способного положить конец гражданским
войнам: от Града Божьего до общественного договора, от общественного договора до «необременительных пут торговли», от
экономики до этики дискуссии, от морали до защиты природы,
политика всегда должна была приносить публичное покаяние
за отсутствие мудрости у человечества, которому постоянно
грозят распри. Даже когда мыслители, менее одержимые трансценденцией, или же более изобретательные плуты пытались
определить сферу политического, им приходилось делать то же
самое, признавая врожденную неполноценность этой обычной
способности. Желая избежать
лиции, они по- прежнему ему подчинялись, поскольку описывали
политику как извращенную, жестокую, ограниченную, макиавеллистскую, возможно, на свой манер добродетельную, но, увы,
совершенно не способную достичь прозрачной ясности зна-
173
. Поэтому политику никогда не рассматривали на равных
ния
с разумом, особенно в том, что касается ее назначения. Если
мы признаем за
с Наукой и
Realpolitik узкую сферу применения, наравне
Naturpolitik, то это совсем не означает, что они ра-
ботают над решением одной и той же задачи, и тем более — что
мы говорим о политике реальности, о реалистичной политике,
о реальной политике.
Вместо того чтобы реабилитировать политику, ее всегда
нейтрализовывали заранее. Переливать из Науки в коллектив
означало бы потерять ту последнюю кровь, которая у него еще
174
оставалась
демос страдает не от отсутствия, а от переизбытка Науки.
гии,
. Несмотря на угрозы (политической) эпистемоло-
Этот результат покажется парадоксальным только тем, кто изображает коллектив в самых мрачных красках, как общество,
погруженное во мрак репрезентаций. Но мы теперь поняли, что
политика похожа на ад социального не больше, чем науки — на
Науку. Кроме того, она не может прийти на помощь со своей
трансценденцией, так же как и политика не может быть полностью сведена к имманенции. Моралистам никогда не надоест
противопоставлять рациональные отношения и соотношения
диктата эпистемологической по-
сил, неопровержимый аргумент и пистолет у виска, как если бы
речь шла об одной- единственной оппозиции, которую нужно сохранить любой ценой, рискуя погрузиться в анархию. Мы узнаем
в этой неубедительной постановке, где разум противостоит силе,
Right противостоит Might, старые принципы разделения властей.
В новой Конституции различие между соотношением сил и рациональными отношениями значит намного меньше, чем разделение на врагов и подающих апелляцию, между состоянием
коллектива на данном этапе
Те, кого отвергли как врагов, или с помощью аргументов, обрекающих на вечную иррациональность, или с помощью пистолета,
бьющего наповал, в любом случае вернутся и будут преследовать
коллектив на следующем этапе. Единственное отличие, которое теперь имеет для нас значение, заключается в вопросе: кто
вы, те, кто способен поглощать и отвергать? Вы можете сделать
ничтожными врагов, вы можете полностью отказаться слушать,
но вы только оттянете тот момент, когда они вернутся, увеличивая
и его возобновлением на следующем.
долговое бремя коллектива. Если вы придумали весь этот театр
разума и насилия, чтобы вам не приставили нож к горлу, то мы
сможем намного лучше защитить вас от произвола при помощи
Конституции, которая не потерпит никаких сокращений, особенно
если они продиктованы разумом.
«Что? Вы хотите поставить на одну доску насилие и разум,
Might and Right, Knowledge and Power?» Да, на одну доску, то есть
рассматривать их как
рес публики: в этом заключается гипотеза политической экологии, выдвинутая в этой книге. Битва разума и насилия, спор Сократа с философом, Калликлом, софистом, противопоставление
доказательства и убеждения, па- де- де реализма и релятивизма — все это нас не касается и больше не годится для описания
истории наших привязанностей. Это спор между элитами, кто
быстрее свернет шею
природы или столь же ошеломляющий взрыв насилия. Чтобы
перейти к новой Конституции, нужно отказаться от предлагаемой нам помощи в виде двух способов упростить общественную жизнь, заменить Науку на науки и общество на медленную
работу по политическому строительству
спутать, они больше не ведут войну между собой, ведь мы давно
доказали: если мы говорим о
и «той самой» политике в единственном, то именно потому, что
их функции отличаются. Одни позволяют сохранять множество
одинаково чуждых функционированию
демосу: ошеломляющее ускорение законов
175
. Их больше нельзя
науках во множественном числе
206 — 207
претендентов на существование, а другие — постоянно возвращаться к единству, к тому, что объединяет их в один коллектив,
тогда как старая Конституция, если выразить ее единственной
фразой, делала нечто прямо противоположное, говоря о
ственной
Науке и множестве политических интересов.
един-
Поэтому политика сопротивляется насильственному
сокращению точно так же, как параличу, в который ее ввергает
разум. Различая ценности и факты, Старый режим пользовался
преимуществом двойной трансценденции: он мог оторваться
от обычных
de facto при помощи требований de jure, при этом
он всегда мог обратиться к суровой действительности фактов,
чтобы избавиться от устаревших требований ценностей и права.
Новая Конституция не может похвастаться подобными трансценденциями. Она не может обращаться к чему- либо кроме множества, которое находится вовне, но не обладает легитимностью
или единством и подвергает ее опасности, так как она никогда
не сможет от него отделаться. Сперва мы думаем, что без помощи трансценденции задохнемся от нехватки кислорода; однако
затем осознаем, что дышим свободнее, чем раньше: трансценденции более чем достаточно в пропозициях, находящихся
вне коллектива.
С этими двумя палатами, созванными на понятных условиях, коллектив должен замедлить ход, то есть кстати или
некстати
степенное построение
ре- презентировать страдания, сопровождающие по-
космоса. Вместо того чтобы различать,
как нас обязывала традиция, факт и право, он обязывает факты
176
обрести легитимность
; отныне он различает неизвестно как
полученные сплавы фактов и ценностей от ассоциаций людей
и нелюдéй, полученных при соблюдении процессуальных норм.
Для него важен всего один научный, политический, моральный,
экономический и административный вопрос: эти пропозиции,
хорошо ли они артикулированы? Формируют ли они подходящий
или неподходящий для жизни общий мир? Теперь недостаточно
присутствовать в верхней палате, чтобы влиять на работу нижней. Недостаточно отрицательного решения нижней палаты,
чтобы лишиться доступа в верхнюю.
тают в связке
, две ассамблеи в определенной момент произво-
При условии, что они рабо-
дят предварительные соединения, то есть то, что можно было бы
назвать «фактическим состоянием права»,
de facto de jure.
«В итоге вы хотите целиком оставить нравственность, ис-
тину и справедливость на волю случая при переходе коллектива
к его следующей версии? Вы оставляете всякую определенность
ради метода проб и ошибок? Великая трансценденция Истины
и Блага ради ничтожной трансценденции колебаний и повторов?
Надо окончательно сойти с ума, чтобы лишать себя апелляции
к разуму, ведь только она и делает возможным критический подход. Нет, не сойти с ума, но перестать быть модерными. Это нас
вполне устроит, ведь мы никогда ими не были.
Две стрелы времени
В самом начале этой книги мы противопоставили выражения
«модернизм» и «политическая экология», так что мы даже
могли бы подвести итог проделанному нами пути, спародировав вопрос Гамлета:
question
*. Придать прилагательному «модерный», которое мы
To modernize or to ecologize? That is the
обычно используем не задумываясь, отрицательный смысл
или, по крайней мере, внушить к нему недоверие, вот что может
по- настоящему удивить читателя. Мы не могли объяснить этого
раньше, потому что его определение зависело от странных представлений людей модерна о Науке и политике. Оказывается,
направление того, что называют «стрелой времени», зависит от
177
отношений Науки и общества
. Люди модерна говорят, что они
«идут вперед». Но по каким признакам можно судить, что они
продвигаются, а не идут вспять или топчутся на месте? Необходим какой- то критерий для того, чтобы они могли отличить светлое будущее от темного прошлого. Но именно в
ношениях объекта и субъекта
они найдут эту точку отсчета, ко-
классических от-
торая станет для них своего рода триггером: прошлое путалось
в том, что будущее должно прояснить. В прошлом наши предки
путали факты и ценности, суть вещей с их репрезентациями,
суровую действительность с фантазмами, которые они на нее
проецировали, первичные качества со вторичными. Но сегодня
люди модерна уверены, что различие можно провести гораздо
быстрее, так как мы умеем четко отделять установленные факты
от сопровождающих их желаний и человеческих прихотей. Для
людей модерна без Науки, оторванной от социального мира, нет
ощутимого движения, нет прогресса, нет стрелы времени, то
есть надежды на спасение. Мы понимаем, что они отчаянно пытаются защитить миф Пещеры и что они видят в смешении наук
и политики непростительный грех, который лишает историю
«Модернизироватьилиэкологизировать?Вотвчемвопрос»(англ.).
*
208 — 209
всякого будущего. Если Наука больше не может вырваться из
ада социального, то эмансипация становится невозможной: ни
у свободы, ни у разума нет будущего.
Именно этот темпоральный механизм, эту фабрику времени, эти башенные часы, этот счетчик, должна со всем знанием
дела подвергнуть критике политическая экология. Она должна
изменить механизм, который генерирует различие между прошлым и будущим, остановить маятник, который задает ритм
темпоральности людей модерна. Мы не могли приступить к этому в начале книги, чтобы не оскорблять здравый смысл, однако
теперь это совсем несложно. Нужно всего лишь заменить элементы механизма, который мы уже разобрали…
Что за механизм отвечал за обещанное и столь желанное
разделение фактов и ценностей? Теперь нам это известно: при
производстве двух типов экстериорности один использовался
в качестве склада, второй — в качестве разгрузки. Фронт модернизации неумолимо продвигался, подыскивая по ту сторону социального безусловный общий мир, который служил ему
чем- то вроде склада, чтобы поместить в него стремительно
размножавшиеся мнения, проекции, репрезентации, фантазмы,
которые нужно было исключить из реального мира и выбросить
на большую свалку — на кладбище архаизмов и иррациональных убеждений. «Продвигаться» в этом режиме означает наводнить коллектив бесспорными фактами, первичными качествами и исключить из реального мира качества вторичные,
чтобы поместить их во внутренний мир, в прошлое, в любом
случае — показать их незначительность и необоснованность.
Мы узнаем этот огромный насос, засасывающий и отбрасывающий прочь (засасывающий неоспоримые факты и отбрасывающий спорные мнения), — это природа, наш политический
178
противник
.
Машина по производству «времени модерна» основана на
принципе максимальной натурализации, то есть, что мы и продемонстрировали, на отрыве на все возрастающей скорости
от законных процедур, в соответствии с которыми мы должны
•
учреждать сущности
. Бомбардировка нерукотворных и появившихся из ниоткуда объектов все дальше вытесняет репрезентации в архаику. Удивительная претензия: модернизировать планету до такой степени, чтобы исчез всякий след иррационального, которое заменит неприкасаемый разум. Любопытно, что
в конечном итоге история модерна напоминает (очень скверный)
фильм «Армагеддон»: объективный болид, комета, появившаяся
из другого конца галактики, вскоре положит конец всем человеческим распрям, превратив Землю в стекло! То, от чего она ждет
спасения, окончательного освобождения, — это Апокалипсис
объективностей, который прольется огненным дождем на кол-
179
лектив
. Светлое будущее люди модерна представляют в виде
окончательного истребления как людей, так и нелюдéй! Платоновский огонь, пришедший с Неба Идей, наконец озарит темную
Пещеру, которая расплавится от столь яркого света. Странный
миф о конце истории в результате катаклизма для политического режима, претендующего на то, чтобы давать уроки благоразумия и нравственности жалким и невежественным политикам…
Что же до политической экологии, то ей не нужны ни
склад, ни свалка. Она видит, что засасывающий и выбрасывающий насос постоянно заклинивает, что он засорен, что совсем
скоро он заржавеет. Поэтому она больше не может использовать различие между рациональным и иррациональным, между
неоспоримым природным «фактом» и архаическим характером
«репрезентации»: политическая экология не может постепенно
смещать временной курсор вдоль единственной линии, проходящей между смутным прошлым и просвещенным будущим.
Теоретическая экология, которая позаимствовала у модерна его
концепцию природы и времени, которая с ней связана, разумеется, пыталась этим заниматься. Сперва она полагала, что, приучая заботиться о природе, она положит конец расточительности,
эксплуатации, иррациональности человека. Однако под видом
революционных изменений речь шла всего лишь об ускорении
времени модерна: природа диктовала свои законы истории еще
более настоятельно, чем в прошлом. Более того, пропадала сама
историчность, так как ее путали с развитием природы. Нет, определенно, политическая экология больше не может поддерживать
ход башенных часов людей модерна, какими бы революционерами они себя при этом ни воображали, так как уже решила, что не
будет организовывать общественную жизнь вокруг разделения
фактов и ценностей, единственной пружины, которая до сих пор
могла установить по- настоящему устойчивое, окончательное
и прогрессивное различие между прошлым и будущим.
Должна ли политическая экология отказываться из-за
этого от погружения в историю? От поступательного движения?
Существует ли для нее стрела времени? Если она не является
модерной, должна ли она встать на позиции постмодернистов;
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]