Письма

вально куска черного хлеба на свое пропитание и на пропитание болезненной и хрупкой жены с ребенком? Я не мог в достаточной мере насладиться божествен­ным днем и не менее божественной земною ночью че­ловеческой, данными нам на краткий срок нашего го­щения на этой очаровательной, изумительно прекрасной все-таки планете. Встать утром, впивая его красоту до болезненности полно и остро, и не знать, как прожить зачинающийся дивный день, что есть, чтобы мочь ощущать последовательную красоту дневных часов и оранжевого повечерья – ведь это так обидно до слез, так нелепо и оскорбительно для поэта, о, дорогая моя! Тем более, что для поэта, – я подчеркиваю: для поэта именно, а не для писателя, – так действительно немного нужно, чтобы быть сытым и, следов<ательно>, безоб­лачным. На шведские деньги – всего одна крона на весь день с семьею! И как страшно, когда и ее нет, и неотку­да ее взять, тем более, что в столе много рукописей для издания, в горле – голоса для эстрады, в груди – вдохно­вения для творчества! И все тщетно, ибо ничего никому в это гнусное реалистическое время не нужно. Теперь, когда современная, с позволения сказать, цивилизация воздвигла вертикальную кроватку Shimmi и Fokstrott’a, есть ли людям надобность в чистой лирике и есть ли лю­дям дело до лирических поэтов – как они живут, могут ли они вообще жить. Положение же мое ухудшилось за последнее время – все лето – по той причине, что ре­вельская газета «Последние Известия», дававшая мне прожиточный ежемес<ячный> минимум, просто-на­просто умирает от худосочия и не в состоянии впредь

я прочел две лекции: «Первая книга Фофанова» и «Эстляндские триолеты Сологуба» и свой роман в сти­хах «Lugne». Держ<авная> ком<иссия> приобрела у меня три книги моих стихов: «Классические розы» (1922–1930), «Медальоны» и «Lugne». Первая книга на днях выйдет в свет (я уже читал дней пять назад корректуру) и поступит ВСЮДУ в продажу. Весною выйдут и другие.