Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От ада до рая
.pdf
И в Чистилище души порой тоже забывают, что они пилигримы.
Прелестные ландшафты и встреча с друзьями вводят их в соблазн
не спешить. В Песни второй, когда Каселла поет, говорится: «Мой
вождь, и я, и душ блаженных стадо / Так радостно ловили каждый
звук, / Что лучшего, казалось, нам не надо» (II, 115–117). Тут#то
и вмешивается Катон, укоряя их. Данте забыл о своем паломниче#
стве, подобно тому как, может статься, нередко в жизни ставил свое
поэтическое творчество превыше спасения души. Кстати, поет Ка#
селла стихи самого Данте.
Но в Чистилище такие отклонения всего лишь случайности. Души
знают, что останутся чужестранцами, пока не достигнут Небесного
Града Божия. Потому#то и пели, направляясь в ангельском челне к
горе Чистилища, псалом «Когда вышел Израиль из Египта», глу#
бинный смысл которого, по словам самого Данте, возвращение ду#
ши к Богу. Песнь восьмая начинается стихами, которые снова и сно#
ва звучат в кантике «Чистилище». Вечер, вскоре пилигрим сойдет в
дол властителей. «В тот самый час, когда томят печали / Отплыв#
ших вдаль и нежит мысль о том, / Как милые их утром провожали,/
А новый странник на пути своем / Пронзен любовью, дальний звон
внимая, / Подобный плачу над умершим днем» (VIII, 1–6). Когда
солнце село, в долине, которую меченосцы#ангелы охраняют от
змей, властители поют латинский гимн «Salve, Regina», который в
переводе звучит так: «Славься, Царица, Матерь милосердная,
жизнь наша, и радость, и упование. К тебе мы взываем, изгнанни#
ки, Евины дети, к тебе воздыхаем, плача и рыдая в сей юдоли слез.
Заступница наша, обрати на нас свой любящий взор и укажи нам
путь из изгнания нашего к Иисусу, благословенному Сыну твоему».
Когда, очутившись среди завистников, у которых зашиты веки,
Данте спрашивает, нет ли среди них кого из Италии, он слышит в
ответ: «У нас одна отчизна – вечный град (т. е. Рай. – У.Л.), / Ты
разумел – душа, что обитала / Пришелицей в Италии, мой брат»
(2, XIII, 94–96).
В Раю даже соблазна забыть о паломничестве нет. Об руку с Бе#
атриче Данте вступил в чисто духовное царство, о чем свидетель#
ствует прекращение самого странствия. В Аду продвигаться вперед
было трудно – отчасти по причине дикой природы этого места, а от#
части в силу внутренних причин, ведь пилигрим стремился проти#
востоять тому знанию о себе самом, которое предлагалось ему в
163
лим. Папу Бонифация VIII, этого «первоначальника новых фарисе#
ев», Данте, в частности, обвиняет в том, что он ведет войну с дру#
гими христианами, тогда как должен бы воевать с сарацинами
(1, XXVII, 85 слл.). В Раю Данте с гордостью позволяет своему
предку Каччагвиде рассказывать, как тот, участвуя в крестовом по#
ходе, погиб в пути.
Крестовые походы направлялись в Иерусалим, град Господень.
Однако – подробнее об этом можно прочитать у Юхана Кидениу#
са – столица иудеев не была для крестоносцев конечной целью. Зем#
ной город Иерусалим являл собою образ, символ Иерусалима небес#
ного, подлинной цели христианина. Предпринимая долгое стран#
ствие в Иерусалим, человек тем самым обозначал другое путешест#
вие – долгий жизненный путь в Божий Град. На буквальном уровне
Иерусалим был столицей иудеев, а после того как 15 июля 1099 года
крестоносцы захватили город, он вошел в Иерусалимское королев#
ство. На аллегорическом уровне Иерусалим – образ Церкви, на мо#
ральном – образ души, на анагогическом – Град Божий в Раю.
Знаменательным следствием крестовых походов стало акцентирова#
ние буквального смысла. Многие века Иерусалим находился под
властью арабов и как бы отступил в дальние дали; на передний план для
христианства выдвинулось его символическое значение. Крестовые по#
ходы должны были восстановить равновесие между уровнем букваль#
ным и уровнем мистическим. Триумф Дантовой «Комедии» на первом,
буквальном уровне, пожалуй, обусловлен тем, что поэт черпал силу в
крестовых походах и в восстановленном историческом Иерусалиме.
В поэме пилигрим Данте держит путь к своей райской родине.
Отличительная черта людей, встреченных им в Аду, заключалась в
том, что они забыли свое паломничество, полагали возможным
счастье в чужом краю, т. е. в земной жизни, закоснели в эгоистичес#
ких желаниях. Франческа видела в возлюбленном цель, а не сред#
ство. Улисс искал знания ради знания. Фарината был так поглощен
своей политической страстью, что стал равнодушен к вечному. Ко#
нечной его целью была Флоренция, подобно тому как конечной
целью иудеев, с точки зрения христиан, был Иерусалим. Правиль#
ное же отношение предполагало иное: уяснить себе, что Флоренция,
как и Иерусалим, образ Небесного Града, который, не утрачивая
своего земного значения, предъявляет более высокие требования и
открывает более широкие горизонты.
162
Огонь стремится ввысь, к своему истоку в сфере огня. Камень па#
дает вниз, ибо его дом – земля. Душа человека сотворена Богом и
хранит смутную память о давнем счастье и о свете, которые она ви#
дела, когда в миг творения вышла из руки Божией.
В «Пире» Данте пишет, что все вещи стремятся воротиться к сво#
ему происхождению и оттого душа мечтает вернуться к Богу. «И
подобно путнику, который идет по дороге, по которой он никогда не
ходил, и принимает каждый дом, увиденный им издали, за постоя#
лый двор, но, убедившись, что это не так, переносит свои надежды
на другой дом, и так от одного дома к другому, пока не дойдет до
постоялого двора; так и душа наша, едва ступив на новый и еще не#
ведомый ей путь этой жизни, направляет свой взор на высшее свое
благо, как на предел своих мечтаний, и потому думает, что оно пред
ней всякий раз, как она увидит вещь, которая кажется душе носи#
тельницей какого#то блага. А так как знания души поначалу несо#
вершенны, поскольку она еще неопытна и ничему не обучена, малые
блага кажутся ей большими, а потому о них она прежде всего и на#
чинает мечтать. Так, мы видим, что малыши мечтают о яблоке, за#
тем, когда подрастают, мечтают о птичке; еще позже – о красивой
одежде, а со временем – о коне, потом о женщине; а потом мечта#
ют о небольшом богатстве, затем о большом и еще большем»
1
.
О том же паломничестве мысли и сердца наставляет Данте Мар#
ко Ломбарди на уступе гневных в Чистилище:
Из рук того, кто искони лелеет
Ее в себе, рождаясь, как дитя,
Душа еще и мыслить не умеет,
Резвится, то смеясь, а то грустя,
И, радостного мастера созданье,
К тому, кто манит, тотчас же летя.
Ничтожных благ вкусив очарованье,
Она бежит к ним, если ей препон
Не создают ни вождь, ни обузданье.
(XVI, 85–93)
165
Аду. В Чистилище поначалу тоже было нелегко, и Данте досадовал
на испытания и очищения, каким его подвергали. Только к концу
странствия протесты умолкли. В Раю ему достаточно просто пред3
ставить себе новую небесную сферу – и он уже там. Если Чисти#
лище – школа мыслей и чувств, где требуется напряжение всех сил,
то Рай – академия, где подготовительная учеба уже закончена.
Когда входит преподаватель и начинается беседа, все сразу присту#
пают к общему великому заданию. Теперь величайшей жертвой бу#
дет – отказаться от участия.
Уже на низшей из небесных сфер – сфере Луны – пилигрим испы#
тывает такое же огромное счастье, какое было даровано бедному бео#
тийскому рыбаку Главку, «когда вкушенная трава / Его к бессмерт#
ным приобщила в море» (I, 68–69). Пилигрим поднимается от неба
к небу, а Беатриче становится все краше, и улыбка ее все прелестней.
Песнь двадцать третья – пилигрим уже достиг Звездного неба – на#
чинается с образа птицы, которая еще до рассвета, проведя ночь в
гнезде, усаживается на ветку и ждет восхода солнца, ибо ей надо уви#
деть и напитать птенцов. Вот так же и Беатриче ждет, желая увидеть
триумфальную процессию, в которой участвуют Христос, Мария и
все святые. Данте говорит, что его глаза в тот миг не вынесли зрелища
красоты Беатриче. Он чувствовал себя как человек, который, стоя в
тени, внезапно видит цветущую ветвь, озаренную солнцем, что про#
глянуло в разрыв облаков. Ему кажется, что сам он не выдержит та#
кого яркого света. В другой раз он, как Павел в Дамаске, настолько
ослеплен, что вправду теряет зрение, пока Беатриче не исцеляет его
взглядом, которому свойственна та же сила, что и руке Анании. Пи#
лигрим, как я уже говорил, проходит закалку. Ранее он закалял свою
волю и, наперекор всем препятствиям, мог двигаться вперед. Теперь
для него величайшее наслаждение – ринуться дальше, но он должен
уразуметь, что еще не созрел для высшей небесной сферы.
Когда христианство только#только возникло, оно было одной из
многих религий Римской империи. В течение столетий в него вли#
лись идеи античной культуры и восточных мистериальных религий.
В XIII веке наиболее активным элементом в христианских спекуля#
циях является платоновская философия. Хотя Платон и не был из#
вестен собственными своими сочинениями, его идеи пронизывали
все светские и богословские доктрины. В основе этой философской
системы лежало представление, что все сотворенное ищет свой дом.
164
1
Пир, IV, XII.
Словно опьяненные ароматом лугов, эти искры вновь погружаются
в поток, но едва одна ныряет в глубину, как оттуда тотчас взлетает
другая. Данте устремляется к потоку, как голодный младенец, прос#
павший время кормления и жадно тянущийся к материнской груди.
Но стоит ему всмотреться, как зрелище меняется. Видение прини#
мает облик золотой розы, распускающей свой венчик под струями
света. Ангелы, точно пчелы, погружаются в чашечку и снова взле#
тают. На лепестках розы, будто в круглом амфитеатре, сидят бла#
женные. До сих пор Данте не мог видеть блаженных, окутанных
светом, как шелковичные черви коконами. Теперь его зрение зака#
лено, и он видит их черты. Словно на маскараде, когда пришло вре#
мя снять маски. Перед Марией, как некогда на земле, простирает
крылья архангел Гавриил. Это и есть подлинный Рай, Эмпирей, на#
ходящийся вне времени и пространства и объемлющий все сотво#
ренное. Подобно холму, что глядится в водоем у своего подножия,
словно любуясь собственной красотой, перед Данте открываются
отражения тысяч престолов. Райская роза отверзает созерцателю
свое золотое лоно. В небесном амфитеатре он видит Августина, чье
учение о паломничестве в тот миг победно подтверждается. Видит и
возлюбленную Беатриче, которая вновь заняла свое место в розе,
оставленное ради него, и шлет ей благодарность за то, что она выве#
ла его из рабства к свободе.
Св. Бернард Клервоский, величайший из созерцателей и служите#
лей культа Марии, является подле Данте и рассказывает ему о
царстве любви, куда он пришел, где нет ничего случайного, нет ни
горя, ни жажды, ни голода. Бернард возносит молитву к Марии,
просит ее даровать Данте величайшее из всех переживаний – созер#
цание вечного света. Данте смотрит вверх. Более он ничего не же#
лает. Его странствие прекратилось. Уже нет лестницы, чтобы подни#
маться по ней, нет тропы, чтобы идти. Он говорит, что увиденное
лишь смутно брезжит в его памяти. Так бывает, когда, пробудив#
шись от счастливого сна, забываешь все его подробности. Остается
только ощущение счастья. Он смотрел как бы в луч света, не в си#
лах отвести глаза. Недвижимо всматривался и видел три равновели#
ких круга, разных цветом, будто отраженных друг в друге. Они сов#
падали, но оставались числом три. В одном явился образ человечес#
кого лица. Подобно геометру, который напрягает все старания, что#
бы измерить круг, и не находит решения, поэт ищет связь меж кру#
167
Поэтому, продолжает Ломбарди, человеку нужны законы и пра#
вильное управление. Но оттого, что в глубине сердца он хранит па#
мять о миге своего творения, он, придя к правильному постижению,
будет стремиться назад, к Богу. Ежесекундно он готов оставить чу#
жой край. Однако же каждый человек причастен к первородному
греху, явившемуся в мир по причине Евина проступка. Потому#то
люди путают цели и средства и прилепляются сердцем к малоценно#
му. Будь воля человека свободной, он устремился бы в объятия Бо#
га, но действительно свободной воля может стать лишь по милости
Божией. Эта милость Божия действует двояко. Бог вочеловечился
во Христе и тем искупил грех рода человеческого, который люди са#
ми по себе искупить не смогли бы. Но милость Божия действует и в
жизни индивида как живая сила, ибо в каждом человеке есть озаре#
ние – луч высшего разума, изначальной силы, из которой сотворе#
но всё.
Пилигрим Данте отправляется в странствие по царствам мертвых,
чтобы достичь свободы воли, осознать свое происхождение. Теперь,
в Раю, он достиг своей цели – с помощью представительницы бо#
жественной милости, Беатриче. Теперь для него столь же естествен#
но восходить ввысь, говорит Беатриче, как для реки – сбегать с вы#
сокой горы на равнину (3, I, 136–138).
Данте#пилигрим, как и Данте#рассказчик, и в Раю тоже продол#
жает свой путь, поднимается ввысь стезею света. В Песни двадцать
первой ему открывается видение лестницы Иакова, которая в докт#
рине христианства есть символ восхождения к Богу. Повсюду он
видит следы первозданной силы и стремится к ее источнику, дости#
гая его в Песни тридцатой.
С того дня, когда девятилетним мальчиком он увидел Беатриче в
алом платье, она стала для него олицетворением красоты и добра.
Его манило к ней. Он усвоил урок, что после яблока человек стре#
мится получить коня, после коня – женщину, после женщины – бо#
гатства, а после благ богатства – сущее благо. И вот в Песни трид#
цатой он расстается с Беатриче, ибо теперь перед ним изначальный
свет, который в ней отражен.
Данте видит (как уже не раз, он заимствует образ из Псалтири и
из Откровения св. Иоанна) поток света, лучезарную реку, струящу#
юся меж вешних берегов. Из потока взлетают живые искры, садят#
ся на прибрежные цветы. Они похожи на яхонты в золотой оправе.
166
стоят на страже падшие ангелы. Заметив, что пилигрим облечен
плотью и не принадлежит к их законной добыче, демоны приходят в
раздражение. «Кто он, что сюда идет, / Не мертвый, в царство мерт#
вого народа?» – вопрошают они (VIII, 84–85). Вергилий тщетно
уговаривает стражей пропустить их. Бесы кричат, что впустят Верги#
лия, но в наказание за то, что указывал пилигриму дорогу, он навсег#
да останется в их городе. Данте они призывают вновь пройти «безум#
ный путь» – la folle strada (ст. 91), – каким он пришел сюда.
Пилигрим, больше прежнего напуганный этим неистовым упор#
ством, просит Вергилия – «О милый мой вожатый» (O caro ducа
mio; ст. 97) – не бросать его и уже подумывает, не отказаться ли во#
обще от странствия по царствам мертвых. Вергилий успокаивает его,
намекая, что кое#кто придет им на помощь. Спустя секунду падшие
ангелы исчезают в городе и запирают ворота перед носом у путников.
Пилигрим и Вергилий стоят во тьме меж стеною и рекой. Верги#
лий напрягает слух, всматривается во тьму по#над водами, но взор
его проникает недалеко, ибо воздух мутен от тумана и испарений.
«И все ж мы победим, – сказал он, – или... / Такая нам защитни#
ца дана! / О, где же тот, кто выше их усилий!» (IX, 7–9) Един#
ственный раз на всем пути Вергилий запинается, и это еще больше
пугает пилигрима, который делает мрачные выводы из рассеченной
речи – la parola tronca. Взгляд, брошенный вверх, на рдяную вер#
хушку высокой башни, ничуть его не ободряет. Там внезапно явля#
ются три женщины#демона, обвитые зелеными гидрами, с ядовиты#
ми змеями в волосах. Вергилий называет их имена. Это Эринии, или
Фурии, – Мегера, Алекто и Тисифона. Они терзают себе грудь,
бьют себя по лицу, испускают пронзительные вопли. Зовут Меду#
зу: пусть придет и своим страшным взглядом окаменит пришельца,
чтобы он никогда больше не вернулся к земной жизни. Тут Верги#
лий, защищая Данте, ладонями закрывает ему глаза. Описывая эту
сцену, Данте#рассказчик сделал все, чтобы подчеркнуть, каким соп#
ротивлением зло встречает того, кто хочет вторгнуться в его владе#
ния. Путь самопознания полон ужасов.
В этот миг по реке прокатывается грохот:
И вот уже по глади мутных вод
Ужасным звуком грохот шел ревущий,
Колебля оба брега, наш и тот, –
169
гом и этим лицом. И вот тут в его сознании молнией вспыхивает
озарение – он понимает: поэма окончена, слова иссякли. Он узрел
«любовь, что движет солнце и светила» – l’amor che move il sole e
l’altre stelle.
Так что же такое Рай, в конце концов? Рай – это не место в за#
облачных высях, да, пожалуй, и не посмертная награда душам.
Рай – он здесь и сейчас. Человек – уголек, а Бог – огонь и жар,
пишет Ангелус Силезиус
1
. Тот, кто не у Бога, холоден, темен и
мертв. Иначе говоря, Рай – мгновение, когда уголек души горит, и
к этому мгновению Данте ведет своих читателей. Он строит Рай с
помощью христианских доктрин, населяет его набожными христиа#
нами, ангелами разных чинов. Показывает нам золотую розу, ста#
ринный символ созерцания, напоминающий также и об алой розе,
символе земной любви, которая некогда пробудила в нем дух жизни.
В итоге он подводит нас к трем кругам, символизирующим триеди#
ного Бога, и в одном из них мы видим лицо Сына человеческого.
Мистерию вочеловечения – вот что открывает молния, вспыхиваю#
щая в его сознании.
Данте создал для нас исполинскую розетку своей поэмы и сплошь
заполнил фигурами ее стекла. Теперь он бросает нас к источнику
света. Все сказанное – лишь образы и отражения. Все свидетель#
ствует о вечном свете и ведет к нему. Когда в последнем великом ви#
дении Данте прозревает в круге человеческое лицо, мы понимаем,
что так и должно быть. Зажженный любовью, человек причастен
божественному свету. Рай – прямое, непосредственное созерцание.
Рай – состояние любви, и достигший его знает: изгнание миновало,
он дома, больше незачем куда#то идти.
Ангелы
Впервые ангел появляется в Песни девятой «Ада». В конце Песни
восьмой пилигрим и Вергилий подходят к адскому городу Диту, окру#
женному высокой стеной. За нею видны пылающие башни. Вокруг го#
рода течет илистая река смерти – Стикс. Перевозчик Флегий только
что переправил путников через поток и высадил у городских ворот, где
168
1
Ангелус Силезиус (наст. имя Иоганн Шеффлер; 1624–1677) – силезский поэт,
представитель немецкого барокко.
Что на судьбу кидаться в злобе гордой?
Ваш Цербер, если помните о том,
И до сих пор с потертой ходит мордой».
И вспять нечистым двинулся путем,
Нам не сказав ни слова, точно кто#то,
Кого теснит и гложет об ином,
Но не о том, кто перед ним, забота...
(IX, 64–103)
Речь идет об архангеле Михаиле. А его слова о потертой морде
Цербера намекают на приведенный в «Энеиде» рассказ о том, как
Геркулес, спустившись в царство мертвых, чтобы освободить Тезея,
посадил пса на цепь – оттого#то у этого чудовища и потерта морда.
Ангел, играючи отворяющий железные адские врата и наводящий
Данте на мысли о Геркулесе и о змее, перед которой в панике разбе#
гаются лягушки, принадлежит к ветхозаветной традиции, как ука#
зывал в своей книге об ангелах у Данте Романо Гуардини (Romano
Guardini). Такие же ангелы являются перед патриархами. И подоб#
ный же ангел во Второй Книге Царств простирает руку свою на Ие#
русалим, дабы во славу Господню истребить сей город. Джотто еще
писал ангелов такой мощи, решимости и силы, но племя их вымерло
в эпоху Возрождения, когда ангелы низошли в человеческое, умали#
лись, изнежились. Лишь Гёльдерлин1и Рильке2– но опять#таки не#
надолго – вернут ангелам их былое величие. Впрочем, об этом же#
лающий может прочитать у Гуардини.
Ангела из Песни девятой отличает прежде всего суровая сосредо#
точенность на своей задаче. Он сошел в подземный мир, чтобы по#
мочь пилигриму продолжить путь, однако не удостоивает его ни
взглядом, ни словом. Обличая демонов, он уже думает о следующей
миссии. Это – воитель Божий, и ни один рыцарь под забралом, в
броне, направляющийся к Гробу Господню, не преисполнен служе#
ния так, как он.
171
Такой, как если ветер всемогущий,
Враждующими воздухами взвит,
Преград не зная, сокрушает пущи,
Ломает ветви, рушит их и мчит;
Вздымая прах, идет неудержимо,
И зверь и пастырь от него бежит.
Открыв мне очи: «Улови, что зримо
Там, – он (Вергилий. – У.Л.) промолвил,
–
где всего черней
Над этой древней пеной горечь дыма».
Как от змеи, противницы своей,
Спешат лягушки, расплываясь кругом,
Чтоб на земле упрятаться верней,
Так, видел я, гонимые испугом,
Станицы душ бежали пред одним,
Который Стиксом шел, как твердым лугом.
Он отстранял от взоров липкий дым,
Перед собою левой помавая,
И, видимо, лишь этим был томим.
Посла небес в идущем признавая,
Я на вождя взглянул; и понял знак
Пред ним склониться, уст не размыкая.
О, как он гневно шел сквозь этот мрак!
Он стал у врат и тростию подъятой
Их отворил, – и не боролся враг.
«О свергнутые с неба, род проклятый, –
Возвысил он с порога грозный глас, –
Что ты замыслил, слепотой объятый?
К чему бороться с волей выше вас,
Которая идет стопою твердой
И ваши беды множила не раз?
170
1
Гёльдерлин Иоганн Кристиан Фридрих (1770–1843) – немецкий поэт.
2
Рильке Райнер Мария (1875–1926) – австрийский поэт и прозаик.
Эта сцена – аллегория христианского раскаяния, искупления и
спасения. Мы входим в собор, а собор – вполне понятный образ
Церкви, подобно тому как ангел с ключами – образ духовенства.
Одновременно сцене присуща собственная жизнь, она лучится
невыразимой чистотой, которой пронизано все Чистилище. Ангел
сделал еще один шаг к человечности. Он интересуется самим
Данте, беседует с ним. Правда, важной роли этот ангел не игра#
ет. Всё в «Комедии» сосредоточено на пилигриме, он#то безу#
словно и есть главный герой. Поэма повествует о его душевном
развитии и спасении, а потому ни пилигрим, ни рассказчик не мо#
гут задерживаться, тратить время на экскурсы и всяческие укра#
шательства. Поэт Данте поступает так же, как архангел Михаил,
который, отворив врата адского города, уже размышляет о своей
следующей миссии. Едва одна сцена подходит к концу, поэт тот#
час обращается к новой. Сами стихи как бы нетерпеливо спешат
вперед. Данте быстро расстается с созданными сценами, не тра#
тит лишних слов.
На разных уступах Чистилища являются ангелы, стирающие со
лба пилигрима буквы Р. Но, когда он достигает Рая, ангелы пере#
стают исполнять индивидуальные задачи. Лишь теперь пилигриму
открывается их сокровенная природа. Те ангелы, каких мы встреча#
ли в Аду и в Чистилище, относятся к низшим чинам ангельской
иерархии. Ангелы Рая рядом с ними – как полотна Рембрандта ря#
дом с беспомощной мазней пятилетнего ребенка.
Вместе с Беатриче пилигрим достиг девятого, Кристального, неба.
Четвертый стих Песни двадцать восьмой гласит: «<...> как, узрев
в зеркальной глубине / Огонь свечи, зажженный где#то рядом, /
Для глаз и дум нагаданный вполне, / И обратясь, чтобы проверить
взглядом / Согласованье правды и стекла, / Мы видим слитность
их, как песни с ладом» – так Данте видит свет, отраженный в прек#
расных глазах Беатриче. Обернувшись, он зрит Точку, блеск кото#
рой столь ярок, что слепит глаза. Точка эта бесконечно мала. В срав#
нении с нею звезда покажется огромной, как луна. Вокруг Точки
вращается огненный круг, да так быстро, что даже Кристальное не#
бо не может тягаться с ним скоростью вращения. Этот круг опоясан
еще несколькими кругами, общим числом их девять. Вот как пишет
сам Данте:
173
На всех уступах Чистилища пилигрим видит ангелов, усиливаю#
щихся помочь душам, очистить их и просветить. Они уже не воите#
ли, а, скорее, пастыри, отправляющие службу в огромном храме под
куполом небес, по ту сторону смерти, ведь Чистилище и вправду та#
кой храм. Но и ангелы Чистилища величественны и повелительны.
Более всего они схожи с ангелами Нового Завета, с Гавриилом, ко#
торый, явившись Марии, сказал ей: «Не бойся!» Один из этих ан#
гелов мелькал в моем рассказе. Появляется он уже в Песни второй
«Чистилища», стоит на корме челна, который перевозит спасенные
души по мировому океану с обитаемой земли к подножию горы Чис#
тилища. Мощные взмахи ангельских крыл движут этот челн вперед.
Когда судно причаливает, спасенные гурьбой спешат на берег. Ан#
гел осеняет их крестным знамением и вновь правит в море, плывет
за новыми душами, являя нам ту же сосредоточенность, что и архан#
гел Михаил. Он весь облит сиянием света.
Первые восемь песней «Чистилища» изображают нижние части
горы, своего рода преддверие собственно Чистилища. Только в
Песни девятой пилигрим вступает в Пургаторий и начинается под#
линное очищение. Как и в Песни девятой «Ада», повествующей о
вступлении в адский город, главную роль здесь тоже играет ангел.
Пилигрим видит перед собою врата и три большие ступени, ведущие
к ним. Первая – из белого мрамора, отполированная как зерка#
ло – есть символ самопознания и раскаяния. Вторая – шершавая,
из почерневшего пурпурного камня. Это признание, исповедь.
Третья ступень алая как кровь. Это воля к искуплению. На алмаз#
ном пороге сидит ангел с обнаженным мечом в руках. Пилигрим
опускается на колени у ног ангела, и завязывается беседа. Концом
меча ангел чертит на лбу пилигрима семь Р – от Peccata, грехи, – в
знак того, что он не свободен ни от одного из семи смертных грехов.
«Смой, чтобы он сгинул, / Когда войдешь, след этих ран» (IX,
113–114), – говорит ангел. Затем он вынимает из#под землистых
своих одежд два ключа, серебряный и золотой, и отпирает ими вра#
та. Он сообщает, что получил ключи от апостола Петра, который
велел ему «ошибиться, / Скорей впустив, чем отослав назад», тех,
что склоняются у его ног. Створки тяжелых ворот с гулом отворяют#
ся. Изнутри долетает музыка: «Te Deum laudamus» – «Тебя, Бога,
хвалим». Словно в церкви, когда гремит орган и человеческие голо#
са то внятны, то теряются в потоке мощных звуков.
172
Цитата типична для той деловитости, что отличает «Комедию».
Едва ли не ждешь, что автор оставит стихи и примется вычерчивать
план или диаграмму. Примечательно, что Данте с его страстью к ма#
тематической точности сохранил столько сентиментальности и пате#
тики. Он суров, точен и, казалось бы, должен отринуть бурные про#
явления чувств и профессионально#«поэтическое».
Пилигрим, изучавший девять концентрических кругов, отмечает,
что движутся они противоположно зримому миру. Бог сотворил
Землю посредине, и небеса сферами возносятся вокруг нее. Эмпи#
рей, где пребывает Бог, объемлет весь мир, а девятое небо, самое
просторное и огромное, вращается с величайшей быстротою, дви#
жимое стремлением соединиться с Богом. В круговой системе, зри#
мой пилигриму теперь, центр образует срединная Точка, «чистая
Искра» (la favilla pura). Ближайший к ней огненный круг движет#
ся быстрее всех и соответствует, таким образом, Кристальному не#
бу, Primum Mobile, Перводвигателю, которого пилигрим и достиг в
этой песни «Рая».
Беатриче разъясняет ему мнимое противоречие. В материальном
мире большему объему сферы соответствует и бoльшая энергия.
Поэтому небеса движутся тем быстрее, чем выше мы поднимаемся
и чем больше их окружность. Но в чисто духовном мире – а пилиг#
рим именно там и находится – обстоит наоборот. Дух не имеет про#
тяженности. Для него нет лучшего символа, чем точка бесконечного
света.
Данте видел не что иное, как девять ангельских чинов, описанных
великим автором поздней Античности Дионисием Ареопагитом
1
,
который в этой песни назван по имени (XXVIII, 130) и в Средние
века пользуется поистине непререкаемым авторитетом. Фома Ак#
винский и Майстер Экхарт цитируют его едва ли не с таким же бла#
гоговением, как Библию. С его учением об ангелах я познакомился
через работы Хуго Балля2(Hugo Ball) и Маццео, к которым и от#
сылаю читателя. По мысли Дионисия, иерархия есть учение о раз#
ных степенях света в ангелах и духовенстве. Ангелы – чисто духов#
ные силы, интеллигенции. Они являют собой разные ступени духа
175
Увидел Точку, лившую такой
Острейший свет, что вынести нет мочи
Глазам, ожженным этой остротой.
Звезда, чью малость еле видят очи,
Казалась бы луной, соседя с ней,
Как со звездой звезда в просторах ночи.
Как невдали обвит кольцом лучей
Небесный свет, его изобразивший,
Когда несущий пар всего плотней,
Так Точку обнял круг огня, круживший
Столь быстро, что одолевался им
Быстрейший бег, вселенную обвивший.
А этот опоясан был другим,
Тот – третьим, третий в свой черед – четвертым,
Четвертый – пятым, пятый, вновь, шестым.
Седьмой был вширь уже настоль простертым,
Что никогда б его не охватил
Гонец Юноны круговым развертом.
Восьмой кружил в девятом; каждый плыл
Тем более замедленно, чем дале
По счету он от единицы был.
Чем ближе к чистой Искре, тем пылали
Они ясней, должно быть, оттого,
Что истину ее полней вбирали.
При виде колебанья моего:
«От этой Точки, – молвил мой вожатый, –
Зависят небеса и естество.
Всмотрись в тот круг, всех ближе к ней прижатый:
Он потому так быстро устремлен,
Что кружит, стратью пламенной объятый».
(XXVIII, 16–45)
174
1
Дионисий Ареопагит (Псевдо#Дионисий) – христианский философ#неоплатоник.
2
Балль Хуго (1886–1927) – немецкий писатель и публицист.
Стало быть, приступая к рассмотрению ангельских феноменов, о
которых Данте повествует в Песни двадцать восьмой, мы должны
брать в рассуждение бестелесную природу ангелов. Ангельский
круг, ближайший к чистой Искре, самый священный – Серафимы.
Слово это означает «возжигающие», или «сжигающие». Серафимы
суть любовь, целиком и полностью. Они неотрывно зрят в свет Бо#
га и понимают Бога, не нуждаясь ни в каком образе для Него. Они
представляют собою чистое созерцание, блаженное безумство. С
непостижимой быстротою эти ангелы устремляются к Богу. Пото#
му#то их огненный круг движется быстрее всего и вся в бытии. За
Серафимами следуют Херувимы, за Херувимами – Престолы. Те
и другие отображают разные уровни знания о вечном. Следующие
три ангельских круга – Господства, Силы и Власти. Если Херуви#
мы и Престолы вкушают излияние Божие, не испытывая затрудне#
ний от несовершенства фантазии или дееспособности, неколебимо
стойки по сути своей и черпают пищу непосредственно из вечной
красоты, то низшие ангельские чины получают свое знание через
прямой контакт с ближайшим вышерасположенным ангельским
кругом. Эта триада знаменует неодолимое стремление достичь све#
та. Последние три чина – Начала, Архангелы и обычные Ангелы.
Только теперь мы нисходим к духовности, которая, как можно по#
мыслить, проявляет интерес к земным делам. Начала дают советы
царям. Архангелы помогают нациям. Ангелы вмешиваются в жизнь
обычных людей.
Весь сотворенный мир, где странствовал пилигрим, повсюду обна#
руживая иерархический план, управляется этим ангельским воин#
ством. Кристальным небом властвуют Серафимы, небом Звезд –
Херувимы. Остальные семь ангельских чинов соответствуют семи
нижеследующим небесам. Чистилище, отвечающее жизни на земле,
и Ад, царство осужденных, на самом деле суть отражения ангель#
ских иерархий в иной форме жизни. Ниже ангельских чинов распо#
ложена иерархия церковная с папой, архиепископами, иерархами,
священниками и монахами. В Аду мы находим тот же армейский по#
рядок и среди падших ангелов. Вся средневековая картина мира от#
мечена страстью к порядку. Одно из определений Бога гласит, что
Он – порядок, а зло – беспорядок, отсутствие гармонии, составля#
ющей сущность Бога.
177
на пути меж человеком и Богом. Материальной формы у них нет.
Лишь в нашем представлении они принимают некий облик. На са#
мом деле описать их невозможно, ибо они суть священное знание и
священное служение. Дионисиеву ангельскую иерархию можно наз#
вать небесной лестницей, воздвигшейся во сне Иакова меж землею
и небом. Сияющая, живая иерархия одновременно являет нам образ
самого Бога, который манифестируется именно в этой духовно#свя#
щенной череде откровений.
Ангелы Дионисия, стало быть, не имеют ничего общего с анге#
лами Сведенборга
1
. Когда Библия ведет речь об ангелах в образе
небесных тел или крылатых существ, когда Откровение говорит
об ангеле ветров и огня, когда апостол Павел в Посланиях Ефеся#
нам и Колоссянам делит ангелов на чины, происходит это лишь
оттого, что наша способность к пониманию весьма ограниченна и
нуждается в таких образах. Однако ж никак нельзя смешивать
образы с чисто духовными силами, каковые они символизируют.
«Мы должны показать, – пишет Дионисий, – в какие священные
формы облечены в Писании священные изображения небесных
иерархий и до каких вышних сфер дoлжно подняться в сих обра#
зах, дабы не разделять профанного представления толпы, что не#
бесные и богоподобные духи суть существа многоногие и многоли#
кие; что созданы они по образцу животных и сходны с быками или
же хищными львами; что по образцу орлов у них крючковатые
клювы или, как у иных птиц, мохнатые перья в крыльях. Негоже
нам, говорю я, и воображать себе, будто по небу катятся этакие
пылающие колеса, или будто там есть престолы наподобие зем#
ных, к которым первобожество может прислониться, или будто
есть там пегие кони и потрясающие копьями воители и вообще
что#либо из того, что изображено в Писании со священной плас#
тичностью и огромным богатством знаменательных образов. Само
собою разумеется, что Откровение, говоря о духах, не обладаю#
щих формою, прибегло к иерархическим фикциям, ибо, как упомя#
нуто выше, оно учитывало нашу способность восприятия и стре#
милось вести нас ввысь путем, оной соответствующим и для оной
естественным».
176
1
Сведенборг Эмануэль (1688–1742) – шведский ученый и теософ#мистик.
земной его жизни. Всё присутствует здесь и сейчас. К такой цело#
стности Данте пришел благодаря иерархическому мировоззрению.
В этом развитии пилигрим являет нам и образ самого Бога, объем#
лющего собою все сотворенное, все небеса и землю вместе с Адом.
Бог всеведущ и вездесущ, но обладает еще и тем, что свойственно
Ему одному, – абсолютной любовью.
Сделаю новую попытку: ангелы суть воплощения духа. Свет –
образ Бога и одновременно любовь, благо и справедливость. Сера#
фимы – образ любви, которая, заглянув однажды в глаза любимо#
го, уже не в силах отвести взор. Ангелы – постижение способности
человеческой души возвыситься, обрести более благородный свет,
больший авторитет, более совершенную преданность тому един#
ственному, что имеет значение. Ангелы – сила, пребывающая в
движении к лучшему.
Мысли Серафимов не дробятся. Их созерцание не прерывается, и
оттого нет у них ни памяти, ни сознания. Они живут в блеске вечно#
го света. И путь пилигрима ведет именно туда. В Песни двадцать де#
вятой Беатриче рассказывает пилигриму об этой блаженной жизни.
Своим рассказом она подготавливает его к последнему великому пе#
реживанию. В Песни тридцатой видeние ангелов исчезает. «По ме#
ре приближения прекрасной / Служанки солнца меркнет глубина /
От славы к славе, вплоть до самой ясной» (ХХХ, 7–9), – точно
так же меркнут ангельские воинства перед чистым светом Бога, к ко#
торому приблизился Данте. В течение одной головокружительной
секунды он прозревает жизнь Серафимов, не выразимую словами.
Мы прошли все ступени. И теперь нам легче понять, почему Данте
постоянно нуждался в вожде. Ведь на всем протяжении долгого
странствия он никогда не был одинок. Сначала рядом с ним находил#
ся Вергилий, затем – Беатриче. В последних песнях его наставляет
Бернард Клервоский. Сущность Бога – вечное нис# и восхождение,
истечение света, стремящегося воротиться к своему началу. Христи#
анин должен упорно подниматься по ступеням. Таков путь любви,
завершающийся в любви к Богу, не потому, что Он благ, исполнен
любви и справедлив, не потому, что Он даритель всех благих даров,
а потому, что Он – Бог и сам по себе достоин любви.
Касаются ли эти слова только христианина, того, кто верит в ипос#
тасного Бога? О нет! Реальность, здесь изображенную, может по#
нять в первую очередь тот, кто не станет объяснять божественное и
179
Иерархическое мышление коренится отчасти в учении платониз#
ма о постепенном восхождении к праидее, а отчасти в высказывани#
ях апостола Павла о разных ангельских чинах и о нашем здешнем,
земном знании, которое всего#навсего отрывочно, неполно по срав#
нению с прямым постижением, к какому мы однажды придем. В
«Комедии», однако, принципиальная иерархическая схема заим#
ствована в первую очередь у Дионисия. Пилигрим переходит из
класса в класс великой ангельской школы в полном согласии с Дио#
нисиевым учением.
Что же такое ангелы на внутреннем, сокровенном уровне? Хуго
Балль говорит, что учение об ангелах – это учение христиан о
сверхчеловеке. Ангелы – богочеловек и его восхождение через
пространства. Ангелы – знание об экстазе, который только и мо#
жет достичь окончательного знания о Боге. Дела ангелов – мисте#
рия, доступная лишь чувству. Различия чинов в их мире тоже обу#
словлены чувством. Ангельская иерархия – это шкала духовных
состояний, граничащих друг с другом и переходящих друг в друга.
Как писал в стихотворении «Жизнь ангелов» Яльмар Гулльберг
1
,
тоже черпавший вдохновение у Дионисия, ангелы суть «связующая
нить меж Богом и людьми».
Главная идея в том, что, поднимаясь от низшего круга к высшему,
душа полностью сохраняет знание о низшей ступени. Каждая более
высокая форма включает все функции и озарения всех более низких
уровней. Эту же мысль высказывал в своей биологии Аристотель:
всякая форма жизни включает все функции низших форм плюс
функцию, свойственную только ей самой. Животные обладают все#
ми функциями растений, а кроме того – сознанием. Человек обла#
дает всеми функциями растений и животных, а кроме того – разу#
мом. Серафим же обладает всеми озарениями и знаниями, которы#
ми владеют все человеческие и божественные иерархии, а кроме то#
го – собственной способностью без^oбразного созерцания. Этому
закону подчинено и развитие пилигрима. Предшествующие ступени
его жизненного пути всегда, каждое мгновение с ним. Даже на вы#
сочайших небесах мы слышим отзвуки Ада, видим промельки зем#
ли, картины величия и упадка Флоренции. Экстаз и расширение
сознания, к которому приближается пилигрим, не отдаляют его от
178
1
Гулльберг Яльмар (1898–1961) – шведский поэт#мистик.
его странствии через царства умерших встречаться исключительно с
теми, чья слава всем известна. Мало толку обличать порок общими
фразами или изображать злодеев, которых никто не знает. Дантов
рассказ, полагает Каччагвида, будет действен, только если для при#
мера укажет лиц, всем знакомых.
Вследствие педагогического метода, изложенного Дантовым пред#
ком, «Комедия» стала изображением высшего общества. Куда ни
глянь – сплошь князья, известные всему миру поэты, святые, поли#
тические и религиозные лидеры, рыцари, основатели религиозных ор#
денов. Гражданин наших дней, обладающий чувством социальной от#
ветственности, может подумать, что «Комедия» отражает не слишком
привлекательное равнодушие к безымянным судьбам, к слугам, бат#
ракам, подневольным работникам процветающих флорентийских ма#
нуфактур. Хотелось бы видеть не только благородную Пиккарду До#
нати, вознагражденную Раем, но и какую#нибудь избитую до синяков
коровницу или замерзшего в канаве бродягу. Данте живет в аристо#
кратическом обществе, где классы и сословия разделены так же чет#
ко, как ангельские чины. Но художнический гений Данте и неизмен#
ный его такт инстинктивно защищаются и против такой критики
поздних эпох. Словно чувствуя, что его поэме недостает социального
баланса, в своих подробных сопоставлениях он обращается к безы#
мянным судьбам, образующим благотворный контраст множеству
высоких властителей и знатных дам. Крестьянин в предвешнюю пору
стоит в дверях и с грустью смотрит на блестки инея в траве. Он дума#
ет, что вернулась зима и что его скотине и ему самому придется голо#
дать. Он плачет и сетует, но утешается, когда выходит солнце и иней
тает. С радостью в сердце он выгоняет животных на пастбище... Пас#
тух ложится спать подле стада, в горах, под открытым небом. Работ#
ники «в венецианском арсенале» варят в огромных котлах тягучую
смолу и мажут «обветшавшие» суда (1, XXI, 7 слл.).
Как и Стриндберг, Данте хочет «средствами искусства действо#
вать подобно природе». Называя имена своих персонажей, он по#
ступает в согласии с той этико#эстетической теорией, какой придер#
живается, а не из жажды мести и не из стремления к скандалу. Ра#
зумеется, это не исключает, что определенную роль могли сыграть и
личные мотивы и, к примеру, многократные выпады против папы
Бонифация VIII коренились не только в убежденности Данте, что
этот понтифик унизил папский престол, но и в том, что личные бе#
181
облекать его в образы, но распознает в последних песнях «Коме#
дии» картину высочайшего духовного состояния, какое способны
представить себе наши чувства. Свет, любовь, безмолвие, справед#
ливость суть лишь образы невыразимого.
«Комедия» как драма свободы
«Во все времена и во всех областях искусства работать по образцам
полагали весьма похвальным, ибо это шло на пользу конечной цели,
а конечная цель была – средствами искусства действовать подобно
природе. В литературе наших дней такое недопустимо, поскольку –
особенно в небольших обществах – подстерегает опасность, что об#
разец будет узнан и персонажи, задуманные автором как типичес#
кие, станут вполне определенными лицами, вызывающими новый,
неприятный интерес к произведению, на который автор совершенно
не рассчитывал... Принято считать, что фантазия творит, т. е. соз#
дает из ничего, но она есть всего лишь дар организации, приводя#
щий в порядок бoльшие или меньшие богатства впечатлений и опы#
та и расставляющий их по местам, где их светильники смогут осве#
щать дорогу мысли... Величайшие в мире писатели были реалиста#
ми. Данте в своей “Божественной Комедии” даже более чем реа#
лист, ибо он не маскирует своих персонажей».
Эти слова принадлежат Стриндбергу1. Он записал их в разгар
ожесточенной полемики, вызванной «Новым царством»2, где он под
прикрытием весьма прозрачных личин выставляет на посмешище
множество представителей официальной Швеции. Данте, которым
здесь прикрывается Стриндберг, тоже имел все основания размыш#
лять о неприятном интересе, какой пробуждала его поэма из#за по#
именно упомянутых в ней лиц. Встретив на небе воителей за веру
своего предка Каччагвиду, пилигрим Данте просит у него совета. Не
будет ли у меня, говорит он, неприятностей, когда я вернусь на зем#
лю и в своей поэме открою, каких людей встречал в весьма нелест#
ных местах? Предок призывает Данте ничего не утаивать. Заявля#
ет, что у Бога есть особый замысел, когда он дозволяет пилигриму в
180
1
Стриндберг Август (1849–1912) – шведский писатель и драматург.
2
Имеется в виду памфлет А. Стриндберга, злая сатира на официальную чиновничью
Швецию.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]