Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От ада до рая
.pdf
ен Жильсон, прилагают неимоверные усилия, доказывая, что Беат#
риче не только аллегория. Но что бы мы ни думали и ни писали о
ней, в нашем распоряжении не будет иного материала помимо того,
каким снабдил нас сам Данте. Имя, которое сообщил нам Боккач#
чо, а равно и имя Симоне де Барди, за которого она в 1277 году
якобы вышла замуж, мало что нам дают. В отношении Данте к Бе#
атриче бесспорно присутствует нечто сродни любви трубадуров.
Беатриче несомненно будила у своего поклонника благороднейшие
мысли и чувства. Ей присущи все атрибуты, какими наделяли свою
возлюбленную трубадуры. Но и в «Новой Жизни», и в «Комедии»
она нередко выступает как владычица, как предмет смиренного
служения. В «Новой Жизни» она однажды не пожелала поздоро#
ваться на улице со своим юным возлюбленным, так как до нее дош#
ли слухи, что он оказывал внимание другой. Здесь она ведет себя
согласно всем известным земным правилам любви. Однако она
резко отличается от других любящих женщин в литературе. Изоль#
да, Джульетта, Анна Каренина и мадам Бовари предстают в соот#
ветствующих произведениях как самостоятельные личности. Лю#
бовь для них – страсть, поглощающая их целиком. Любовь – их
судьба, они живут в плену ее огня. Ради любви противостоят богам.
Франческа в Песни пятой «Ада» была одною из них. Во всякий
миг они существуют в своих драмах, и их возлюбленным никогда в
голову не придет видеть в них что#то иное, кроме конечной цели
своей нежной страсти. А вот Беатриче служит чему#то большему,
нежели она сама.
Элиот говорил, что, изображая в «Новой Жизни» Беатриче, Дан#
те повествует не о том, чтo он вполне осознанно чувствовал к ней,
когда она жила на земле. Он показывает, чтo означала для него лю#
бовь к ней, когда он смотрел на эту любовь в свете зрелой рефлек#
сии. Впервые Данте увидел Беатриче маленькой девочкой, и ее кра#
сота пробудила неизъяснимые чувства. Став мужчиной, он понял,
что любовь к ней вмещала нечто большее, нежели просто желание
обладать ею. Он видел в ней совокупность всех земных прелестей и
одновременно знак, указующий за пределы ее существа. После ее
смерти этот знак не исчез. Она виделась ему как вожатая к высшей
красоте и к счастью большему, нежели то, что может подарить
обычная земная жизнь. Была приманкой, которая звала его не к се#
бе самой, а к другому.
143
ся, как Данте видит во сне смерть Беатриче. Во сне солнце меркнет.
Летящие птицы падают мертвыми, начинается землетрясение. Беат#
риче умерла, и когда поэт смотрит в небо, он видит множество анге#
лов, возвращающихся в горние выси и поющих «Осанну». Перед
ними плывет белоснежное облачко. Это Беатриче, поднимающаяся
в небеса. Теперь она появляется в «Комедии» – средь тех же ан#
гельских сонмов, под пение «Осанны».
Чей#то голос на повозке пел о невесте из Песни Песней. Она бы#
ла реальной женщиной с глазами, как голуби, и волосами, как стадо
коз, сходящих с горы Галаадской. Но вместе с тем являла собою и
образ христианки, соединившейся с женихом Спасителем. Поэтому
не стоит удивляться, что Беатриче одновременно флорентийская
возлюбленная и символ чего#то иного, более высокого.
В Южной Европе существовала – причем долгое время – любов#
ная поэзия куртуазного характера. Трубадуры воспевали женщину,
чья красота и прелесть пробуждали в душе самые благородные
чувства. Они искали у нее не чувственного наслаждения и не обла#
дания – для этого служили жены и блудницы. Возлюбленная тру#
бадуров была владычицей, domina, которой они подчинялись в слу#
женье. Поэт#возлюбленный относится к ней так же, как рыцарь к
своему суверену. Возникавшие таким образом поэтические произве#
дения явились первыми с времен Античности высокими стихами,
которые дерзнули воспеть любовь к земной женщине как нечто
столь же обязывающее, столь же ответственное, как помыслы о спа#
сении души. Поклонявшийся Даме, domina, на самом деле был ере#
тиком, ведь такие почести подобали лишь одной из всех земных
женщин – Пресвятой Деве. Многие трубадуры закончили свои дни
в монастырях, где несли покаяние за то, что воспевали земную лю#
бовь. Одного из них, по имени Фолько, мы встречаем в Раю, где он
на небе Венеры представляет тех, кто посвятил жизнь земной люб#
ви, однако вовремя успел обратиться к любви высокой.
Существовала ли Беатриче в действительности, нет ли, с полной
уверенностью сказать невозможно. Скорее всего, у нее имелся
флорентийский прообраз, звали ее Биче, как сообщает Боккаччо, а
была она дочерью некоего Фолько Портинари. Некоторые иссле#
дователи готовы жизнь свою поставить на карту – лишь бы убе#
дить нас, что Беатриче просто аллегорическая фигура, персонифи#
кация божественной милости или же богословия. Другие, как Эть#
142
чить, что эту даму сопровождало число девять, дабы все уразумели,
что она сама – девять, то есть чудо, и что корень этого чуда един#
ственно чудотворная Троица»
1
.
В Земном Раю, когда двое влюбленных встречаются, пилигрим
скорбит не только оттого, что потерял друга. Конечно, ему больно
сознавать, что такой добрый и справедливый муж, как Вергилий,
вынужден воротиться в Ад. Встреча с Беатриче тоже мучительна.
Она одета в алое платье, какое носила ребенком, и он ощущает в се#
бе обаянье давней любви. Одновременно он слышит, как ангелы по#
ют «Благословенна ты». Поэтому встреча с Беатриче после столь#
ких лет означает еще и прощание.
Исчезнувший Вергилий не просто друг, сопровождавший пилиг#
рима в странствии. Он еще и символ дружества, античной поэзии,
которую любил Данте, искусства, свободного мира красоты. Верги#
лий – вочеловеченное Чистилище, образ богатой жизни, исполнен#
ной смысла. Покинув Ад, где грешники жили в вечном злом одно#
образии, пилигрим вновь пережил в Чистилище свою земную жизнь
и в этот миг готов вступить в иную вечность – вечность божествен#
ного света. Поэтому то, что мы видим в Земном Раю, есть конец
времени, завершение жизни.
В Земном Раю, символе счастливой чувственности и цельного
земного счастья, происходит встреча Беатриче и пилигрима, и ни он
сам, ни читатель не могут не задуматься об этом. Именно теперь
Данте, чувствуя «следы огня былого», оборачивается за помощью к
Вергилию. Он вдруг понимает, что Беатриче умерла, что, решив
изобразить ее как святую, он принес жертву на алтарь поэзии, по#
ступил так ради спасения своей души. Беатриче вовсе не цель его
странствия. И он всегда это знал. Но пилигрим живет не в арифме#
тическом примере, а в жизни. И теперь он понимает, что никогда не
увидит ее вновь. Когда#то она пробудила в нем неописуемые
чувства. Была инструментом, орудием, которое вело его к высокой,
богатой жизни. Ее глаза и рот – балконы, откуда он мог заглянуть
ей в душу, и душа ее свидетельствовала, что происходит от Бога.
Эта платоновская мысль, пронизывающая всю средневековую фи#
лософию, естественная для каждого, кто любит и кому в лице воз#
любленной всегда чудится нечто большее, чем она сама.
145
Но это правда лишь отчасти. Беатриче не только приманка. В по#
эме она обрисована не так конкретно, как невеста в Песни Песней,
однако и в чистую абстракцию никогда не превращается. Данте за#
канчивает «Новую Жизнь» обетом, что когда#нибудь напишет о ней
так, как «никогда еще не было сказано ни об одной женщине»
1
. Эти
слова, вопреки общепринятому мнению, относятся не к мере его
страсти и не к красоте его стихов, а к характеру его чувства. Для
Данте речь не о том, чтобы на состязаниях со всеми возлюбленны#
ми трубадуров победный приз достался его любимой. И не о том,
чтобы своим поэтическим талантом возвысить Беатриче над всеми
воспетыми женщинами. Его возлюбленная была сразу и земной
женщиной, и святою, была невестой из Песни Песней и одновре#
менно ею же, но истолкованной на трех мистических смысловых
уровнях. В спорах о том, рассматривать ли ее как аллегорию или как
реальную женщину, можно поставить точку. Беатриче была и тою и
другой.
Эту двойную роль Беатриче играет уже в «Новой Жизни». Ког#
да в главе XXIII Данте видит сон о ее смерти, он проводит парал#
лель между нею и Христом. В главе XXIV сопоставление, как нам
кажется, преступает границу кощунства. Данте видит женщину,
идущую ему навстречу. Имя ее – Джованна. И он вспоминает, что
Джованни (Иоанн) звался тот, кто предшествовал свету истины –
la verace Luce – и кто говорил: «Аз есмь глас вопиющего в пусты#
не: уготовьте путь Господу». Вслед за Джованной и впрямь идет
юная Беатриче. В «Новой Жизни» Беатриче именуется чудом, и
многие говорят, когда она проходит мимо: «Она не женщина, но
один из прекраснейших небесных ангелов»2, – и все это не компли#
менты, а констатация факта. В доказательство Данте в главе XXIX
подробно обсуждает отношение Беатриче к священному числу три.
Весь этот небольшой роман, как известно, отмечен числовой мисти#
кой, которая нам кажется странной. В девять лет Данте впервые
встречает Беатриче. А девять – это трижды три. Если вдуматься,
говорит Данте, то Беатриче и есть число три. «Таким образом, если
три способно творить девять, а творец чудес в самом себе – Трои#
ца, т. е. Отец, Сын и Дух Святой, – три в одном, то следует заклю#
144
1
Новая Жизнь, XLII.
2
Там же, XXVI.
1
Там же, XXIX.
Беатриче продолжает свою речь: тот, что стоит там, проливая сле#
зы, – употреблением третьего лица она показывает, что их отноше#
ния теперь исключают какой бы то ни было личный элемент, – на#
делен от природы богатыми задатками. Некоторое время он рос и
развивался как надо, ибо направляла его она, Беатриче. Но когда
умерла, она потеряла для него важность. Он начал гоняться за ми#
ражами счастья, скитался обманными путями. Он пал так низко, что
не оставалось ничего другого, кроме как показать ему «погибших
навсегда» – le perdute genti (ХХХ, 138). Потому#то она спустилась
в подземный мир и уговорила Вергилия стать ему вожатым. Она
спрашивает Данте, признаёт ли он свое заблуждение, и он, смущен#
ный, запинаясь, отвечает «да».
Здесь мы получаем подтверждение, что Ад был явлен Данте ра#
ди его спасения, дабы он увидел собственные грехи, показанные ему
в образах грехов и грешников. Беатриче продолжает допрашивать
Данте, процессия меж тем стоит на месте, ангелы внимают. На воп#
рос, почему он обманывал, Данте, по#прежнему сквозь слезы, отве#
чает, что с пути его обманчиво сбивала земная тщета – le presenti
cose col falso lor piacer (XXXI, 34–35). Беатриче говорит, что рас#
каянье – точило, тупящее острие суда, а потому Данте следует
унять слезы, и добавляет, что ни природа, ни искусcтво никогда не
явят ему такой красы, какою обладал при жизни ее облик. Потеряв#
шего подобное совершенство уже не может привлечь в бренном ми#
ре ничто иное. Данте понимает, что она говорит правду, и видит, что
нынешняя ее краса превосходит ее земную красу так же, как при
жизни она превосходила красою других женщин. Раскаянье жжет
столь сильно, что он падает без чувств. Зритель помнит, что пилиг#
рим уже терял сознание перед другой женщиной – перед Франчес#
кой в Песни пятой «Ада» он упал, «как падает мертвец». В этот миг
Франческа снова здесь, как память о женщине, что была земною
целью своего возлюбленного. Теперь Данте совершенно ясно, что
Беатриче с самого начала была откровением высшего блага и не мог#
ла стать возлюбленной, ибо она – спаситель, Христос в его жизни.
Когда пилигрим приходит в себя, его снова подводят к Беатриче,
которая стоит подле золотого Грифона, воплощающего Христа. Он
видит отражение Грифона в глазах Беатриче, видит, как в ее зрачках
он меняет облик. То он орел, то лев – в знак того, что Христос сра#
зу и Бог, и человек. Яснее невозможно сказать, чтo такое глаза Бе#
147
Но Беатриче была еще и прекрасным существом, венцом творе#
ния. Теперь, в Земном Раю, пилигриму открывается, что отныне
Беатриче будет лишь символом, памятью о его юности на земле, во
Флоренции. В последний раз Беатриче рядом с пилигримом и рас#
сказчиком, словно она жива, словно Земной Рай существует. Во
время встречи в райских кущах все четыре смысловых уровня разом
стремятся завоевать сцену, все четыре одолевают поэта слезами и
криками, требуя каждый полного его внимания. Пилигрим не вы#
держивает этого учетверенного напряжения и разражается слезами.
Беатриче, называя его по имени, вынуждена вернуть его к осозна#
нию вечного света – цели его пути. Далее, когда Беатриче, а не
Вергилий служит пилигриму вождем, ее уже невозможно называть
женщиной, буквальный уровень отступает, блекнет, хотя полностью
не исчезает никогда. На всем протяжении кантики «Рай», которую,
казалось бы, более остальных кантик следует считать посвященной
Беатриче, поскольку та играет главную роль почти во всех песнях,
она в действительности лишь зеркало, отражающее вечный свет,
символ, не обладающий земной личностью и указующий за
собственные пределы.
Но прежде чем пилигрим и читатель вступят в величайшую из
песней «Комедии», ту, где повествуется об истинном Рае, им дано
участвовать в драматическом продолжении торжественной процес#
сии в лесу, звенящем сладостными небесными напевами. Беатриче
назвала Данте по имени – повсюду в трех царствах смерти всех зо#
вут по именам в знак того, что главенствует там уже не официаль#
ное, связанное с семейным и общественным положением, а совсем
другое, связанное с самим человеком и его нравственным и религи#
озным образом жизни. Беатриче укоряет Данте и, дважды повто#
рив, что она действительно Беатриче, спрашивает, как он дерзнул
приблизиться к этой горе: «Как соизволил ты взойти сюда, / Где
обитают счастье и величье?» – non sapei tu che qui e
2
l’uom felice?
(ХХХ, 75) Данте пристыженно опускает голову. Вновь поют ан#
гелы, молят Беатриче посочувствовать раскаявшемуся. Услышав их
участливые речи, пилигрим, прежде оцепенелый и безгласный, раз#
ражается освобождающими слезами. Напрашивается вопрос, уж не
скорбь ли Данте о потерянном друге здесь, в Земном Раю, напоми#
нает Беатриче о том, что, оказавшись перед Богом, человек счаст#
лив и ни о чем другом уже не помышляет.
146
тот же освободитель, что и Пес, о котором в Песни первой «Ада»
пророчествовал Вергилий, и т. д. Но стопроцентной уверенности в
том, что перед нами действительно аллегория, которую удастся раз#
гадать, у нас быть не может. Вполне вероятно, что, как полагает анг#
лийский исследователь Харди, процессия и эпизод с орлом, лисицей
и драконом суть образы, символизирующие душевное развитие са#
мого Данте. Отложим до поры до времени эту проблему и спросим
себя: что за грех совершил Данте, за что корит его Беатриче? На сей
счет имеется целый ряд теорий. Исследователи искали обоснования
своих позиций в продолжительности срока, проведенного пилигри#
мом на различных уступах Чистилища, и в степени интереса, прояв#
ленного им к различным грехам. Он признается, что надолго задер#
жится на уступе, где очищаются гневные, а вот среди завистников
пробудет короткое время. Ему придется гореть в огне сладостраст#
ников и нести тяжкие грузы вместе с гордецами. По мнению одних,
его грех заключался в том, что после смерти Беатриче он любил дру#
гих женщин. Подтверждение можно найти в его любовных стихах.
Другие считают, что Данте изменил Беатриче, то бишь человечес#
кой мудрости, ради философии и что доказать это можно, штудируя
«Пир». Профессор же д’Антрев, как сказано выше, полагает, что в
Земном Раю Данте раскаивается, что усматривал в Генрихе VII
Христа, ставил целью бренное счастье человечества и оттого стал
повинен в ереси.
На мой взгляд, не столь важно, сумеем ли мы установить Дантов
грех или нет. Ведь он сам говорит, что с пути его сбивала «тщета
земная» – le presenti cose. А это могут быть самые разные вещи.
Главное#то для нас вот что: встреча Данте и Беатриче в поэме – ве#
ликий поворотный пункт, в этот миг вся земная тщета, т. е. жизнь с
ее наслаждениями, амбициями, муками, должна уступить место че#
му#то большему, значительному. «Комедия», как сказал сам Данте
в прекрасном и достойном письме к Кан Гранде делла Скала, ставит
целью вывести человека из бедствий к счастью. Пилигрим в поэме
держит ответ за всех людей. Пройти путь к тому счастью, какое в
истинном Раю дарят созерцание и погружение в сверхчувственное,
невозможно, если не признать, что всё нужно подчинить означенной
великой цели. Женщины, телесные удовольствия, политические ам#
биции, тоска по родному городу, по жене, детям и товарищам долж#
ны отойти в сторону; необходимо признать не только в теории и на
149
атриче. Это два источника, чьи воды отражают божественный свет.
Вдобавок ангелы просят Беатриче показать возлюбленному уста и
улыбку: покрывало падает, и Данте видит то, что неподвластно ни#
какому описанию: «О, света вечного краса живая» (XXXI, 139).
Он видит неземную улыбку – lo santo riso – и узнаёт «былую
сеть», что притягивала его на земле. На миг он ослеплен, как чело#
век, глянувший на солнце.
Процессия снова приходит в движение. Данте шагает возле одно#
го из колес повозки. Немного погодя Грифон останавливается у де#
рева, нагого, без листьев и цветов, и привязывает дышло повозки к
этому дереву, которое вмиг оживает и покрывается цветами. Беат#
риче садится возле дерева – все происходит быстро, естественно и
фантастично, как во сне. Орел стремительно падает с высоты, тер#
зая кору дерева и задев повозку – та качается, как корабль в бурю.
Подкрадывается лисица, норовит залезть внутрь. Дракон снизу
пронзает повозку хвостом, вырывает часть днища. И повозка обо#
рачивается диковинным зверем, на котором сидит блудница. Рядом
с нею стоит великан, и они то и дело целуются, жадно и похотливо.
Беатриче встает и говорит так, будто в этот миг она сам Христос,
ибо произносит обращенные к ученикам слова Христа, как они за#
писаны на латыни боговдохновленной Вульгаты: «Modicum, et non
videbitis me; / Et iterum, любимые сестрицы, / Modicum, et vos
videbitis me» – «Вскоре вы не увидите меня, <...> и опять вскоре
увидите меня». Беатриче рассказывает Данте, что разбитая драко#
ном повозка была и не стала, что вестник Бога, Пятьсот Пятнад#
цать, явится и убьет блудницу. Она добавляет, что речь ее темна,
однако ж события сами разрешат загадку, и просит Данте запом#
нить увиденное и записать в стихах поэмы: «Хочу, чтоб ты в себе их
нес потом, / Подобно хоть не книге, а картине, / Как жезл прино#
сят с пальмовым листом» (XXXIII, 76–78). Здесь она намекает
на паломников в Святую Землю: они обертывали свои посохи паль#
мовыми листьями, чтобы все видели, где они побывали. Иными сло#
вами, она дает Данте наказ написать великую поэму.
Что же все это означает? Комментаторы и тут приходят на по#
мощь. Триумфальная повозка, как я уже говорил, – Церковь. Блуд#
ница – папский престол при Бонифации VIII. Великан – Франция,
вступившая в постыдный союз с папой и вскоре повергшая папский
престол в авиньонское унижение. Пятьсот Пятнадцать, вероятно,
148
словах, но и сердцем, плотью и кровью поступков, что все это прос#
то le presenti cose, тщета земная, не обладающая подлинной цен#
ностью. Поэтому Данте не обязательно сознается перед Беатриче в
каком#то определенном грехе. Речь идет о безраздельной устрем#
ленности к единственной, главной жизненной цели. Эта встреча зна#
менует для поэта Данте Алигьери миг становления. Заблуждение, в
котором признается Данте, состоит в том, что он не понимал смыс#
ла улыбки Беатриче, не понимал, что для него она была Христом.
Теперь, по просьбе ангелов, она сбрасывает покрывало, и он видит,
кто она такая.
Непросто было понять мысли и чувства Данте, когда в «Новой
Жизни» и в «Комедии» он уподобляет Беатриче Христу. В XVI ве#
ке, когда готовили первое печатное издание «Новой Жизни» и ис#
кали поддержки церковной цензуры, цензоры восприняли как дер#
зость, что в сновидении поэт в миг смерти Беатриче слышит «Осан#
ну». Столь же недопустимым они сочли изображение ее подруги как
этакого Иоанна Крестителя. Последовал приказ вычеркнуть эти
пассажи. Позднее большинство предпочитало не обвинять Данте в
ереси, а рассматривать Христовы атрибуты Беатриче как своего ро#
да поэтический декор. Подобное толкование, однако, не вяжется со
сценами в Земном Раю. Беатриче, как и Грифон, отраженный в ее
глазах, сразу и Бог, и человек. Данте придал ей черты Христа,
взрывая тем самым земные рамки, некогда ее заключавшие. Но мы
никогда не знаем наверное, где находимся. То и дело мелькает алое
платье, и сердце бьется все сильнее. Все три царства смерти присут#
ствуют в великой встрече в Земном Раю.
Вечный свет
В фильме Чаплина «Малыш» бродяга Чарли засыпает на крыльце
своей лачуги. Малыша у него отняли, но во сне он получает утеше#
ние. Ему снится, что он в раю, где, словно белые курочки, порхают
блаженные. Даже собаки и те с крыльями. Давние враги благостно
смотрят друг на друга. Бродяга участвует в райском фарсе, кото#
рый завершается комической потасовкой – только пух да перья ле#
тят.
Подобно греческим богам, что низверглись с сияющих олимпий#
ских высот и стали пародийными фигурами у Оффенбаха1или аген#
тами по рекламе косметики, символические фигуры христианской
фантазии тоже претерпели метаморфозу, снизились. В юмористи#
ческих журналах и на подмостках ревю черт обернулся паяцем, ан#
гелов же, некогда носивших огненные мечи и сломавших бедро
Иакову, когда тот дерзнул сразиться с одним из них, наша церков#
ная индустрия превратила в отвратительных бесполых красавчиков
с рождественских открыток.
Чаплиновский сон о рае пародирует небесное бытие, каким оно
обычно рисуется в ходячем представлении. Рай – приторная идил#
лическая вечность, где блеют блаженные овечки да снуют люди в
белых ночных рубашках, с пальмовыми листьями в руках. И до то#
го этот рай бесполый и скучный, что пугает молодежь куда страш#
нее, чем адские муки.
Дантов Рай соотносится с этим наивным небом как фуги Баха с
поп#музыкой, как дуб с бумажными цветами, как море со стаканом
тепловатой воды. Правда, в нашей стране существует широко рас#
пространенная традиция, нежно лелеемая многими поколениями
профессиональных историков и гласящая, что эта кантика «Божест#
венной Комедии» наименее значительна как с художественной, так
и с человеческой точки зрения. Предположить, что ученые мужи
попросту не сумели добраться до «Рая», было бы слишком неучти#
во. Возможно, они поддались соблазну смешать Дантово видeние с
понятием Рая, низведенным до незначительности и комизма. Пора
все это пересмотреть. Сам Данте в песнях «Рая» снова и снова пов#
торяет, что у него недостаточно сил для исполинской задачи, кото#
153
1
Имеется в виду комическая опера Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена».
ного неба на другое, поднимаемся на более высокую ступень, к бо#
лее высокой мудрости. На каждом из небес пилигрим встречает бла#
женные души и по обыкновению беседует с ними. Блаженные раз#
мещены согласно моральной системе, которая в общем и целом сов#
падает с представлениями тогдашней теологии. На небе Луны, бли#
жайшем к Земле, обитают души, нарушившие обет. На небе Мер#
курия – души, жаждавшие мирской славы и оттого совершавшие
благородные деяния. Более высокого места они не заслужили, ибо
слишком много думали о собственном почете. На третьем небе –
небе Венеры – пилигрим встречает тех, что посвятили свою жизнь
любви, однако вовремя поняли, что любовь к Богу важнее всего
прочего. На небе Солнца беседуют между собой великие ученые и
философы. На небе Марса собраны воители за веру, на небе Юпи#
тера – справедливые правители, на небе Сатурна – богословы и
Отцы церкви. Наконец, на Кристальном небе – ангелы, одни толь#
ко и способные выдержать непосредственное присутствие божест#
венного.
Как в Аду и в Чистилище, люди в Раю отделены друг от друга,
разбиты на чины и порядки. Однако тут есть большое отличие.
Рай – чисто духовное царство, и живущие в нем неподвластны зако#
нам времени и пространства. Вот почему Пиккарда Донати, молодая
женщина, ушедшая в монастырь, чтобы обрести покой, силой увезен#
ная оттуда и принужденная вступить в ненавистный брак, на самом
деле не живет на небе Луны, где ее встречает Данте. И св. Фома Ак#
винский находится не на небе Солнца, хотя именно там дает Данте
свои наставления. Люди являются Данте в разных небесных сферах.
Но живут они все на десятом небе в непосредственном единении с
Богом. А значит, они знаменуют себя перед Данте на таком#то и та#
ком#то небе не потому, что живут там. В Аду и в Чистилище души
заточены в разных кругах. В Раю они являются пилигриму на разных
небесах, чтобы продемонстрировать степень своего блаженства, а за#
тем возвращаются к божественному свету. Иначе пилигрим не смог
бы постичь мир чистых идей, в котором теперь очутился.
На смысловом уровне несложно понять эту двойственную жизнь
блаженных. Живущие в Раю, бесспорно, души спасенные, но их
счастье заключается в том, что они достигли раскрытия своих воз#
можностей. Муки Ада мы умели помыслить не как наказание, а как
состояние, теперь же, в Раю, нам необходимо понять, что те, кого
155
рую он поставил перед собою. В Песни тридцатой «Рая», обратив
взор к обновленной красоте Беатриче, он говорит себе, что вконец
сражён, «как не бывал сражён своей задачей / Трагед иль комик, ни
один певец» (ст. 23–24). Он заявляет, что будет рад, если в своих
стихах сумеет сохранить хотя бы одну искру вечного райского света.
Не раз поэт прибегает к образу человека, пробуждающегося от див#
ного сна и тщетно пытающегося припомнить увиденное. Лишь ощу#
щение сверхъестественного счастья остается, меж тем как память
отказывает, когда он пытается восстановить свои грезы. Тот, кто
следует за Данте в этой величайшей его кантике, не может не согла#
ситься с ним. Дать надлежащее представление хотя бы о малой то#
лике изображенного в песнях «Рая» выше моих сил.
Что же такое Рай у Данте? На буквальном уровне – место, куда
блаженные попадают после смерти, пройдя долгое или кратковре#
менное очищение в Чистилище. Бок о бок с Беатриче пилигрим идет
сквозь небесные сферы. Как в Аду и в Чистилище, он обнаружива#
ет, что здесь царит образцовый математический порядок. Подобно
Аду, Рай состоит из девяти кругов, девяти небес, которые одно над
другим окружают Землю. Выше этих девяти сфер находится Эмпи#
рей, где обитает Бог, вне времени и пространства. Весь мир заклю#
чен в этом божественном вневременнoм и внепространственном бы#
тии. Всё происшедшее от Бога стремится соединиться с Эмпиреем,
и сильнее всего это стремление в девятом, Кристальном, небе, кото#
рое именуется также Primum Mobile, Перводвигатель, и вращается
с немыслимой быстротою. Каждая небесная сфера черпает силу и
движение от лежащей выше. Поэтому всякое небо образует сферу,
и чем ближе к Земле, тем медленнее оно вращается. На каждом не#
бе звезды и планеты движутся подобно муравьям, ползущим по
движущемуся колесу. В «Пире» Данте подробно описал небеса
и даже указал их символическое значение. Семь ближних к нам не#
бес – небеса Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера
и Сатурна – соответствуют семи искусствам: грамматике, диалек#
тике, риторике, арифметике, музыке, геометрии и астрономии.
Восьмому небу – Звездному – соответствует физика, а девятому,
Перводвигателю, – метафизика. И наконец, Эмпирей, где живет
Божия любовь, – обитель теологии.
Итак, мы находимся не только в блаженстве спасения, но и в ве#
ликом небесном университете, где всякий раз, как переходим с од#
154
своему Энею спуститься в подземный мир. Данте, вероятно зная
«Энеиду» наизусть, смело заимствует у учителя. Кто желает узнать
об этом подробнее, пусть прочтет известную работу Эдварда Мура.
Странствуя в Чистилище, Данте опять#таки имел множество пред#
шественников. Ведь он воспевал земную природу, любовь, воинс#
кую доблесть, церковь. В своем воображении он проделал огромный
путь, но был не один.
Поднявшись в Рай, он, напротив, вступает в неизвестность, даже
если и получил, может статься, некий импульс от арабского вознесе#
ния
1
по поводу чего несколько лет назад в дантоведении велись бур#
ные дискуссии. Лишь теперь он действительно становится подобен
Улиссу, искавшему неоткрытые земли на другой стороне земного
шара. Теперь его учители – великие мыслители, философы и бого#
словы, а они не были поэтами. Данте предстояло создать собствен#
ный мир символов. Во вступлении Песни второй «Рая» поэт обра#
щается к читателям:
О вы, которые в челне зыбучем,
Желая слушать, плыли по волнам
Вослед за кораблем моим певучим,
Поворотите к вашим берегам!
Не доверяйтесь водному простору!
Как бы, отстав, не потеряться вам!
Здесь не бывал никто об эту пору:
Минерва веет, правит Аполлон,
Медведиц – Музы указуют взору.
А вы, немногие, что испокон
Мысль к ангельскому хлебу обращали,
Хоть кто им здесь живет – не утолен,
Вам можно смело сквозь морские дали
Свой струг вести там, где мой след вскипел,
Доколе воды ровными не стали.
(II, 1–15)
157
мы встречаем, не вознаграждены, а живут в состоянии блаженства.
С этих людей много спрашивали. Жизнь до предела использовала
их возможности, и все они одинаково счастливы. Но в то же время
им ясно, что существуют разные степени способностей, что приро#
да – или, если угодно, Бог – поставила предел их возможностям в
чувствах, мыслях и поступках, что в мире духа существует иерархия
столь же неколебимая, как таблица Менделеева. Они довольны тем,
чего сами достигли, и жажду большего воспримут как грех. Мера
блаженства совпадает с их натурой.
Мы без труда поймем, что в Раю должно обстоять именно так, ес#
ли обратимся к примерам из мира поэзии. Бельман – великий поэт.
В божественной страстности, какой отмечены его стихи, в порывах,
смехе и слезах Фредмана, Мовица и Уллы
1
, в блеске и движении за#
рисовок Стокгольма он давал выход своему гению. Этот несравнен#
ный поэт может потягаться с кем угодно, и в минуты вдохнове#
ния счастье его вполне достойно десятого неба. Но когда он является
нам – в нашей фантазии, – происходит это в небесной сфере, распо#
ложенной ниже Шекспировой или Дантовой. Сферы, сотворенные
Шекспиром и Данте, выше бельмановской. Диапазон их чувств ши#
ре, и представляют они более просторный регион человеческого мира.
В Раю наших мыслей мы видим их в более высокой небесной сфере.
Или, пожалуй, точнее будет позаимствовать образ из шахмат, кото#
рые Данте хорошо знакомы, недаром он ссылался на эту игру в «Ко#
медии». Шахматист знает, где его предел, то бишь сколько ходов он
может предвидеть в тот или иной момент игры. На небесах шестиде#
сяти четырех клеток он безропотно занимает место, соответствующее
его способностям. Что же касается сосредоточенности на игре и пони#
мания правил, которые надлежит соблюдать и которые отвергают
всякий обман и плутовство, то здесь и гроссмейстер, и новичок равны.
Так обстоит с каждым человеком. Любящий счастлив отдать люб#
ви все, на что способен. Но способность любить неодинакова.
Когда мы впервые вступаем в Дантов Рай, предрассудки, обреме#
няющие райскую жизнь, представляют для нас, как я уже говорил,
определенные трудности. Однако нужно преодолеть и еще одну
сложность. Об Аде и Чистилище Данте писал как поэт, включен#
ный в гордую традицию. Вергилий, по образцу Гомера, позволил
156
1
Персонажи «Посланий, песен и завещаний Фредмана».
1
Имеется в виду Мирадж – вознесение пророка Мухаммеда.
Данте являет нам лирическую игру, небесный балет, который хотя
и разворачивается как будто бы в бесконечном пространстве, тем не
менее устойчиво сбалансирован и сплочен. Блаженные в небе Солн#
ца, явленные в виде лучезарных блесков, соединяются в кольца и с
пением кружат вокруг Беатриче и пилигрима. Внезапно они умолка#
ют, похожие на череду женщин, замерших посреди танца в ожида#
нии, когда отзвучит музыка. Но чтобы эта картина не слишком за#
ворожила читателя, Данте вскоре вытесняет ее новым, называет
кружащие светочи священным жерновом, что обвивает его плечо.
В своей небесной постройке Данте использует феномены на пре#
деле зрительного восприятия, мгновения передышки в природе или
в мире людей. Мерные гребки весел толкают лодку вперед, и вдруг,
по команде, весла замирают, лодка же продолжает беззвучное
скольжение. Души собираются вокруг пилигрима, как рыбы сплы#
ваются к тому месте, где что#то бросили в воду. На небе Луны Пик#
карда Донати рассказывает пилигриму, как ее выкрали из монасты#
ря, где она искала сердечного покоя, и заставили выйти замуж; за#
кончив свои речи, она исчезает, «как тонет груз». Данте, сколько
может, провожает ее взглядом. В Песни двадцать пятой апостол
Яков (Иаков) приближается к Петру, словно голубь к голубке, вор#
куя и кружа возле предмета своего поклонения. Души двигаются
как искры в пламени или звуки флейты в аккомпанементе гитары.
О чем же говорит эта игра света и звуков? Счастье в Раю есть от#
ражение вечного света. Потому#то всем, кто является на десяти небе#
сах, дoлжно свидетельствовать о свете. Свет и есть подлинная квинт#
эссенция Рая. Блаженные так полны света, что пилигриму трудно это
осознать. Он проходит закалку, учится выдерживать все больше и
больше света. Все блаженные обитают на высшем небе, но являются
ему в разных сферах, облеченные более низкими формами света, да#
бы пощадить его глаза. С каждым мгновением способности пилигри#
ма возрастают, и в этом росте Рай обнаруживает один из важнейших
своих компонентов. Рай у Данте – это миг, когда приходит ясность,
когда человек после долгих поисков внезапно понимает, что ему отк#
рылась более высокая правда, сияющая ярче той, какую он только что
уразумел. Рай – противоположность застою. Рай – вечное движе#
ние; оттого Данте порой устраивает хороводы душ, подобные движе#
нию самих небес. И это движение не перестает. Всё пребывает в рас#
ширении, все знают, что когда#нибудь счастье станет еще больше.
159
Ощущение, что находишься в неведомом море, сквозит во всех
песнях «Рая». В «Аде» Данте черпал материал для строительства
поэмы в узеньких переулках средневековых городов, на местах каз#
ней и пыток, в лазаретах и клетках безумцев, на опасных дорогах,
какими странствовал в изгнанье. В «Чистилище» он строил из впе#
чатлений от вешней итальянской природы, от литургий в церквах, от
встреч с друзьями и ностальгических бесед об отчем городе и о Рае,
возможно ждущем впереди.
В «Рае» ему было необходимо создать целый мир форм, пригод#
ный для описания царства чистой духовности. Он строит Рай из
света и его игры. Поэтому, вступив в Рай, в первый миг слепнешь.
Будто после долгого пребывания в темном помещении вышел на ло#
но природы, в сияющий солнцем апрельский день. Свет играет в
миллионах росинок, в лужицах на дороге, в летучих белых облаках.
Он искрится перед глазами, и поначалу ничего не видишь. Глазам
надо привыкнуть. Мне кажется, многие не дали себе времени на та#
кую перестройку и оттого так и не сориентировались в Дантовом
Раю.
Очутившись на небе Луны, первой станции на его пути, пилигрим
видит вокруг лица#видения – так видишь собственное лицо в окон#
ном стекле или в ясном тихом водоеме, где под отражением просве#
чивает дно (III, 10–12). Он думает, что перед ним вправду отраже#
ния, и оборачивается в надежде увидеть людей, которые, как ему
мнится, стоят у него за спиной. Беатриче улыбается его ошибке,
противоположной той, какую совершил Нарцисс. Ведь он видит не
отражения, а блаженных, являющихся в этих легких, сияющих об#
разах. Но так души зримы только на нижних небесах. Выше они це#
ликом облечены светом, и пилигрим не различает ни их черт, ни тел.
Поднимаясь с неба на небо, он видит блаженных как звезды, огни,
колеса и пылающие уголья. Они словно птицы, стаей летящие над
полями. То составляют крест, где отдельные праведники парят буд#
то пылинки в солнечном луче, образуют то венец, то священную
букву, то голову орла. И происходит это с такой же естествен#
ностью, с какою птицы формируют фигуры в небе. В других случа#
ях они проступают тусклыми огоньками, как звезды в сумерках, –
не понять, есть они или их нет. А мгновение спустя ярко вспыхива#
ют и слепят пилигрима своим сиянием, как блеснувший на солнце
яхонт.
158
емся домой. Нам нужно воспользоваться каким#либо сухопутным
или водным средством передвижения – тогда мы доберемся до тех
краев, где обретем счастье. Но ландшафт, окружающий нашу доро#
гу, ласкает глаз, да и само путешествие весьма приятно. И мало#по#
малу мы начинаем радоваться этим вещам, хотя они всего лишь сред#
ство добраться до дома. Нам уже не хочется спешить. Мы все боль#
ше увлекаемся случайными радостями путешествия и забываем о ко#
нечной цели, а ведь только она и может сделать нас счастливыми...
В земной жизни каждый человек находится на положении изгнанни#
ка. Мы пилигримы, очутившиеся вдали от Бога, и если желаем вер#
нуться в Его царство, то должны использовать окружающий мир, а
не наслаждаться им. Мир – только средство. Через телесное и пре#
ходящее мы странствуем навстречу духовному и вечному.
Это августиновское паломничество пронизывает «Божественную
Комедию» от первого стиха до последнего. Важным элементом хрис#
тианства, волнующим умы и чувства, веками было не только стран#
ствие души, но и паломничество более конкретного характера. Десят#
ки тысяч паломников ежегодно стекаются со всех концов Европы в
Сантьяго#де#Компостела
1
, где, по легенде, похоронен апостол Иа#
ков, и в Иерусалим, к Гробу Господню. И в наши дни такие путеше#
ствия переплетают религиозные, культурные и политические аспекты
с жаждой удовольствий и любопытством, а в результате возникает
туристическая индустрия, типичная для Средневековья. Изображая,
как пилигрим и Вергилий странствуют по царствам мертвых, Данте
охотно обращался к картинам жизни паломников. О кающихся чре#
воугодниках на шестом уступе горы Чистилища сказано, что, встре#
тив на своем пути незнакомцев, они, как пилигримы, погруженные в
глубокие раздумья, оглядываются, но не останавливаются. «Ски#
талец в думах о возврате скором» – pur come peregrin che tornar
vuole, – гласит Песнь первая «Рая» (ст. 51). В главе о Беатриче я
упоминал, что она наставляет Данте с помощью образа – обвитого
пальмовым листом посоха паломника в Святую Землю.
В индивидуальных паломничествах сквозит высокое странствие с
тою же целью. Данте живет в эпоху крестовых походов. Ему было
двадцать шесть лет, когда христиане потеряли свое последнее владе#
ние в Святой Земле и пилигримы уже не могли попасть в Иеруса#
161
В Раю пилигрим обретает то знание, к которому стремится. Неда#
ром же небеса символизируют семь искусств вкупе с физикой и ме#
тафизикой. Ведь в Раю собраны все озарения и мудрость, накоплен#
ные человечеством, и наслаждение, даруемое этим праздником зна#
ния, способен правильно понять лишь тот, кто сумел постичь, что
легкомыслие, невежество и баранье упрямство – истинно адское
состояние, бытие без надежды.
Пилигриму дается высшее знание об отношении свободной воли к
милости, о правильном способе правления, о природе Бога. Его на#
ставляют во многом, что современному читателю кажется неинте#
ресным. Он встречает Адама и первым делом любопытствует, на
каком языке некогда говорили в Раю. Ему рассказывают о природе
Луны и о происхождении лунных пятен. Он узнает, отчего можно с
полным правом сказать, что, разрушив Иерусалим, император Тит
отомстил за смерть Христа, хотя тот был распят по желанию само#
го Бога. Имея возможность получить ответ на высочайшие вопро#
сы, мы, вероятно, предпочли бы спросить о другом. Конечно, содер#
жание той мудрости, что явлена пилигриму, нельзя игнорировать, и
ниже оно станет предметом анализа, но стоит все#таки сказать, что
Рай производит столь мощное впечатление не только благодаря сво#
ей содержательной сущности, но и благодаря состоянию, там царя#
щему. В первую очередь мы обращаем внимание не на результаты, а
на внутреннее движение, на принцип, лежащий здесь в основе все#
го. Быть в Раю – значит приобретать знания и хранить эти знания
в сердце как необходимость, как то, для чего мы рождены. Быть в
Раю – значит слушать повести о жизни великих людей и загорать#
ся страстью, которая вела их в жизни и в делах. Для Данте прежде
всего Франциск Ассизский и св. Доминик являют собой несравнен#
ные образцы. Быть в Раю – значит обнаружить, что ты дома, что
прежде ты любил несуществующее, иллюзорное, теперь же тебе
предложено истинно сущее.
Жизнь у Бога
Использовать вещь, говорит Бл. Августин, и просто радоваться ей
как таковой совсем не одно и то же. Допустим, мы живем в чужой
стране и не будем счастливы, пока не вернемся на родину. В один
прекрасный день нам становится невмоготу. Всё, хватит, отправля#
160
1
Город на северо#западе Испании.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]