Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От ада до рая
.pdf
Фарината на протяжении этой сцены даже бровью не повел и как
ни в чем не бывало продолжает беседу с Данте. Главные действую#
щие лица этой песни «Ада» все трое закутаны в широкие плащи оди#
ночества. Каждый думает о своем, и оттого реплики, которыми они
обмениваются, имеют для каждого свой смысл. Пока Данте беседо#
вал с Кавальканте, Фарината обдумывал слова Данте о том, что его,
Фаринаты, люди не постигли искусство возвращаться из изгнания.
«То, – продолжал он снова, – что для них / Искусство это труд#
ным остается, / Больнее мне, чем ложе мук моих. / Но раньше, чем
в полсотый раз зажжется / Лик госпожи, чью волю здесь творят, /
Ты сам поймешь, легко ль оно дается». Счет времени Фарината ве#
дет по явлению Прозерпины, властительницы царства мертвых, чей
лик озаряет каждый новый месяц. Сейчас Пасха 1300 года, а зна#
чит, пятьдесят месяцев спустя Данте отправится в изгнание. Фари#
ната ошибается, ведь на самом деле Данте остается прожить во
Флоренции всего два года. Мысль об унижениях изгнания была для
Фаринаты страшнее всякого огня. Предсказав Данте его судьбу,
Фарината дал ему пищу для размышлений. Дантова похвальба, что
его ближним удается вернуться из изгнания, мало что значит, если
сам он не овладел этим искусством. Мы знаем, что этого ему было
не дано.
Фарината продолжает: «Но – в милый мир да обретешь воз#
врат! – / Поведай мне: зачем без снисхожденья / Законы ваши
всех моих клеймят?» Напомню: в то время гибеллины были изгнаны
из Флоренции, и в городе действовали суровые законы, направлен#
ные против них. «В память истребленья, / Окрасившего Арбию в
багрец, / У нас во храме так творят моленья», – отвечает Данте.
Он имеет в виду сражение при Монтаперти, состоявшееся на холме
над тосканской рекой Арбией, чьи воды приняли кровь многих фло#
рентийских гвельфов. Фарината со вздохом качает головой и, наме#
кая на кровавую резню, говорит: «Там был не только я <…> / За#
то я был один, когда решали / Флоренцию стереть с лица земли; /
Я спас ее, при поднятом забрале» (ст. 91–93).
Встреча пилигрима и Фаринаты – конфронтация двух политичес#
ких противников, чьи судьбы так схожи, что едва ли поэт Данте это#
го не заметил. Власть императора Священной Римской империи
после смерти в 1250 году Фридриха II все больше слабела. Габсбур#
ги, обладатели этого сана, с трудом отстаивали перед папами свой
123
Вергилия. И одновременно говорит, что тех задач, какие он и Гвидо
Кавальканти некогда ставили перед собой, ему уже недостаточно.
Дантоведение с большим тщанием исследовало вопрос, почему Гви#
до не чтил Вергилия, но к однозначным выводам так и не пришло.
Ясно только, что, по мнению Данте, сам он продвинулся дальше Гви#
до, обогнал его, оставил позади и нынешнее странствие никогда бы
не состоялось, если б он остался в давнем кругу друзей, продолжая
совершенствовать «дольче стиль нуово». Вергилий – визионер, пи#
савший о золотом веке, когда народы будут мирно жить под властью
справедливого правителя. К тому же поэт Вергилий, по свидетель#
ству Стация, провидел Христа, вел к христианству, хоть сам и не
обрел спасения. Какую бы задачу ни ставил перед собою Данте
(вполне вероятно, он и сам не раз менял свою исходную позицию в
этом плане), имел ли он в виду странствие в сокровенные глубины
души или чувствовал себя скорее пророком, миссионером единого
христианства и нового мирного царства, он так или иначе служил ве#
ликой идее. Здесь#то и заключено различие между ним и Гвидо.
Однако отец Гвидо ничего этого не понял. Вот сию минуту его за#
нимала поэтическая стезя сына. Но слова Данте направили его мыс#
ли в другое русло. В своем ответе Данте употребил прошедшее вре#
мя. Сказал о Гвидо, что тот «не чтил» – ebbe a disdegno – творений
Вергилия (ст. 63). И у отца возникает подозрение, еще более ужас#
ное, чем то, что сын его в искусстве отстал от Данте. «Как ты отве#
тил? / Он их не чтил? Его уж нет средь вас? / Отрадный свет его
очам не светел?» (ст. 67–69) – спрашивает он. Для Данте вопрос
не лишен щекотливости. Как приор он нес изрядную долю ответ#
ственности за то, что Гвидо был приговорен к изгнанию, где захворал
и умер. Иными словами, Данте как бы послал друга на смерть. Но
сейчас, весной 1300 года, когда происходит действие «Комедии»,
Гвидо еще жив. Стало быть, Данте мог бы немедля дать отцу успо#
коительный ответ, но ему пока не вполне ясны особенности жизни
умерших. Чуть раньше пилигрим встретил чревоугодника Чакко, ко#
торый предсказал ему грядущие беды. Значит, умершим известно,
что произойдет в будущем. А коли так, им наверное известны и ны#
нешние обстоятельства на земле. Эта неуверенность и заставляет
Данте медлить с ответом, а отец решает, что его ужасное подозрение
оправданно. Он поднялся из могилы в полный рост и теперь без еди#
ного слова падает в гробницу и более не появляется.
122
Генрих Люксембургский, по#видимому, и как личность не отвечал
высоким требованиям Данте, и взглядов Данте на величие импера#
торской власти не разделял. Надежда, возлагаемая на него Данте,
скоро пойдет прахом. Император полагает, что правители Италии
видят в нем вовсе не миротворца, а просто козырную карту в
собственных играх. Со всем цинизмом, типичным для тогдашней
эпохи, он позволяет использовать себя в таких целях. Однако ж
уступчивость приносит ему мало пользы. Он добирается до Рима и
коронуется там в июне 1312 года. Но к тому времени в Италии уже
составился заговор с целью его изгнания из страны. Неаполитанс#
кий король Роберт, глава заговора, оккупирует Рим. В кулуарах
непрерывно действуют флорентийские дипломаты и флорентийское
золото. Флоренция выступает как подлинный организатор сопро#
тивления императору. У города были серьезные причины занять та#
кую позицию, ведь император не желал возобновить монополию
Флоренции на чеканку золотой монеты, что флорентийцам было со#
вершенно не по вкусу. В 1312 году папа Климент V, который наде#
ялся, что Генрих станет противовесом французской королевской
власти, открыто переходит в стан противников императора, а тем са#
мым дело Генриха фактически обречено на провал.
Данте в эти годы пребывает в возбужденном состоянии духа.
Происходящее есть продолжение несчастья, постигшего его в
1302 году, только уже во всемирно#историческом масштабе. Весной
1311 года он находится вблизи тосканской границы и каждый день
ждет, что «милостивейший Генрих», к которому он взывал, даст ему
возможность вернуться во Флоренцию. Он снова берется за перо и
пишет послание своим землякам, опять#таки облачившись в хлами#
ду ветхозаветного пророка. Флорентийцы, пишет он, нарушают во#
лю Бога, поднимаясь против короля всего мира, который один спо#
собен установить покой и справедливость. И если Флоренция будет
упорствовать, ее ждет страшная судьба. «Охваченные горем, вы
увидите разрушенными тараном и испепеленными в огне постройки
ваши, не защищенные стенами возрожденного Пергама, сооружен#
ные не для ваших нужд и неразумно превращенные в места преступ#
лений. Повсюду вокруг вы увидите смятенный люд, то разделенный
мнениями – за и против, то единый в едином желании и устрашаю#
ще ропщущий на вас, ибо он не умеет одновременно голодать и бо#
яться. И вам будет больно взирать на разграбленные храмы, в кото#
125
суверенитет. В 1308 году умирает Альбрехт Габсбург, и преемником
его становится Генрих граф Люксембургский, избранный императо#
ром при поддержке французского папы Климента V, в соперниче#
стве с тем самым Карлом Валуа, которого Данте называл Иудой.
Одного этого факта уже достаточно, чтобы сделать Данте привер#
женцем Генриха. Франция в то время – сильнейшая держава Евро#
пы, оттого и папская резиденция была тогда перенесена в Авиньон.
В 1310 году император Генрих прибывает со своими войсками в
Италию, желая короноваться и в Риме. Этот поход, как он надеет#
ся, обеспечит его тем престижем, который ему, монарху относитель#
но бедному и малоземельному, крайне необходим. С прибытием Ген#
риха в Италию у многих изгнанников вновь пробуждается надежда.
В том числе и у Данте. Со страстным энтузиазмом он включается в
жаркие схватки по поводу того, признавать ли итальянским князьям
и городам власть императора.
Данте присутствует на церемонии в Милане, когда Генриха коро#
нуют железной короной. Весной 1311 года он обращается с откры#
тым письмом к правителям и народам Италии, – письмом, столь пе#
регруженным риторикой, что в нем нелегко узнать сурового и лако#
ничного автора «Комедии». Однако Данте прошел великую школу
риторики, которая не закрывала своих дверей с времен Античности
и в Средние века прочно обосновалась в латинской литературе.
«<...> занимается новый день, являя над кручами востока зарю, ко#
торая рассеивает мрак столь долгих злосчастий, – гласит это пись#
мо, – <...> взойдет титан – миротворец; и с первыми его лучами
воспрянет справедливость, что, подобно подсолнуху, чахла без
солнца. Все страждущие от голода и жажды насытятся в свете его
лучей <...>. Возрадуйся отныне, о Италия, ты, которая даже у са#
рацин способна вызывать сострадание; скоро ты станешь предметом
зависти всех стран, ибо жених твой, утешение вселенной и слава
твоего народа, милостивейший Генрих, божественный и августей#
ший кесарь, спешит на бракосочетание с тобой. Осуши свои слезы и
уничтожь все следы скорби, о прекраснейшая; ибо близок тот, кто
освободит тебя из узилища нечестивцев, тот, кто мечом рассекая
злодеев, сокрушит их и вверит свой виноградник другим земледель#
цам»
1
и т. д.
124
1
Правителям и народам Италии. Перевод И.Н. Голенищева#Кутузова и Е.М. Солоновича.
с ответом не промедлил. В сентябре 1311 года была объявлена ши#
рокая амнистия политическим изгнанникам, Данте же был подчерк#
нуто исключен из их числа. Конечно, принципы верности отчизне не
настолько вошли ему в плоть и кровь, как нам, ведь он жил в эпоху,
когда идеи универсализма еще не утратились. Тем не менее обстоя#
тельства, в которых он находился, морально тяжко его угнетали. Он
предрекал гибель Флоренции и пытался ее ускорить. От слов до де#
ла было рукой подать.
Фарината в гробнице и тот Данте, что пишет «Комедию» и фор#
мулирует реплики Фаринаты и пилигрима, пребывают, стало быть,
в одинаковой ситуации и терзаются сходными мучительными воспо#
минаниями. Фаринате во Флоренции ставили в вину, что он был од#
ним из предводителей резни, окрасившей кровью воды Арбии. Но
что до планов уничтожения города, то здесь у него полное алиби: он
предотвратил уничтожение Флоренции. А как обстояло с Данте?
Он звал к огню и мечу, однако известно, что, когда Генрих после ко#
ронации в Риме и открытого разрыва с папским престолом в конце
концов двинулся на Флоренцию, Данте, присоединившийся к его
армии, отказался участвовать в этом походе. Видимо, не смог идти
с оружем против своих земляков. Но кровожадное письмо сущест#
вовало. Фарината, защищающий себя в «Комедии», рисует нам об#
раз самого изгнанника Данте, выступающего в свою защиту. За
Фаринатой, который в языках пламени встает из гроба, мы видим
изгнанника#поэта, сгорающего от тоски по родине и от угрызений
совести. Фарината полон презрения к Аду, ибо собственная репута#
ция в родном городе для него важнее вечной кары. Так же обстоит
и с Данте, ведь муки изгнания – презренный пустяк и не идут ни в
какое сравнение с муками оттого, что тебя считают злодеем, желав#
шим погибели отчему городу.
Фарината и Кавальканте находятся в Аду, в том круге, где терза#
ются еретики, но, как всегда, мы не слышим от них упоминаний о
грехе, за который они наказаны. Мы уже привыкли не смешивать
внешнюю моральную схему с внутренней, глубинной виной. Не об#
ман с конем был грехом Улисса, но его неуемное стремление соби#
рать знание ради знания. Фарината так поглощен своей политичес#
кой страстью, что ужасы Ада становятся ему безразличны. Каваль#
канте, сжигаемый огнем за ересь, интересуется честью сына, а не
спасением собственной души. Они оба еретики в том смысле, что
127
рые каждый день ходят толпы жен, и на изумленных и неразумных
детей, вынужденных искупать грехи отцов. И если не обманывает#
ся мой вещий ум, <...> вы увидите город, поверженный нескончае#
мой скорбью, отданный в руки иноземцев, и часть из вас погубит
смерть и темница, а немногие оставшиеся в живых будут рыдать и
томиться в изгнании. Добавлю вкратце, что за свою привержен#
ность рабству вам не избежать позора и тех же самых несчастий, ко#
торые за его верностью свободе довелось испытать славному городу
Сагунту»
1
.
Коротко говоря, Данте пророчествует здесь о полной и оконча#
тельной гибели. Месяцем позже он пишет еще одно письмо, адресо#
ванное непосредственно императору. Он именует Генриха преемни#
ком Августа, который вернет Италии и миру золотой век, некогда
воспетый Вергилием. Восклицает: «Вот Агнец Божий, вот тот, ко#
торый берет на себя грех мира»2. Укоряет императора в непонима#
нии, что главный его противник – Флоренция. Именно этот злоб#
ный город и надобно прежде всего разбить. Геркулес не мог одолеть
гидру, ибо на месте каждой отрубленной головы отрастали новые.
Лишь добравшись до источника ее силы, герой одержал победу. Вот
так же и императору дoлжно понять: итальянскую гидру можно
уничтожить, лишь истребив корень зла. «Неужели ты не знаешь, о
превосходнейший из государей, и не видишь, с высоты своего вели#
чия, где нора, в которой живет, не боясь охотников, грязная лиси#
ца?»3– вопрошает Данте, написавший свое письмо «близ истоков
Арно»4. Злодейка утоляет жажду не в быстром По и не в Тибре.
Нет, ужасное чудовище погружает свою пасть в воды Арно и зовет#
ся Флоренцией. Она – змея, готовая пожрать свою мать; она –
паршивая овца, заражающая все стадо хозяина; она – противоесте#
ственная Мирра, жаждущая объятий родного отца.
Смертельному врагу родной страны Данте изображает ее как гид#
ру, которую надо истребить. Один результат этого письма не подле#
жал сомнению: пока режим, властвовавший тогда во Флоренции,
будет существовать, поэт не сможет вернуться из изгнания. И город
126
1
Флорентийцам. Перевод И.Н. Голенищева#Кутузова и Е.М. Солоновича.
2
Здесь и далее «Письмо к Генриху VII, императору» цитируется в переводе И.Н. Голе#
нищева#Кутузова и Е.М. Солоновича.
3
Там же.
4
Там же.
В ином руне, в ином величье звонком
Вернусь, поэт, и осенюсь венцом
Там, где крещенье принимал ребенком;
Затем что в веру, души пред Творцом
Являющую, там я облачился
И за нее благословен Петром.
(ст. 1–12)
Почти все видные дантоведы отдали дань дискуссии о том, в ка#
кой степени и каким образом Данте развивается как политический
мыслитель. Одинаково или по#разному смотрит он на происходя#
щие в мире события в те годы, когда активно участвует в европейс#
кой политике, и в те, когда пишет «Комедию»? Такая дискуссия, ра#
зумеется, предполагает, что Дантовы произведения поддаются ма#
ло#мальски точной датировке. Все согласны, что книга «О народном
красноречии» и «Пир» написаны до «Монархии» и что «Монар#
хия» возникла примерно в 1312 году, когда император Генрих нахо#
дился в Италии, хотя, в общем, не исключается и возможность, что
«Монархия» была закончена уже после смерти императора в
1313 году. Далее, «Комедии» отводят последние восемь лет жизни
Данте (поэт умер в 1321 году. – Перев.). Памятуя о колоссальных
внутренних и внешних масштабах «Комедии» и о том, что еще в
«Новой Жизни», написанной, как принято считать, в 90#е годы во
Флоренции, Данте анонсирует большое произведение, где главным
действующим лицом будет Беатриче, мы, однако, не можем не по#
ставить под сомнение тезис, что «Комедия» была создана лишь за
последние восемь#десять лет жизни поэта. Твердо и однозначно
здесь ничего утверждать нельзя. Материал слишком спорный. По#
пытки датировать те или иные части «Комедии» сугубо умозритель#
но, сопоставляя ее с другими работами, на мой взгляд, свидетель#
ствуют только о честолюбии.
Но, даже если рискнуть и положиться на обозначенную выше об#
щепринятую хронологию, будет весьма трудно проследить Дантово
развитие. «Монархия» представляет собой политический трактат.
Данте выступает там как сильный полемист, логически точный в сво#
их рассуждениях. Развивая свои идеи с такою же решительностью и
ловкостью, с какою рыцарь управляет конем на ристалище, он поле#
129
полагают земную жизнь и преходящие цели более значимыми, не#
жели небеса и вечность. И являются оба вместе затем, чтобы рас#
сказчик Данте мог показать, что и в политике, и в поэзии он сам
продвинулся дальше.
Политика, внутренняя политика Флоренции, – вот всепоглощаю#
щая страсть Фаринаты. Высочайшая идея, ярчайшая звезда на его
небосклоне – любовь к родине. Когда эта любовь вступает в конф#
ликт с его партийными интересами, он отдает предпочтение родине.
Потому#то и говорит «нет», когда его соратники хотят уничтожить
город. В кругу идей партийной политики и любви к родине этот че#
ловек подошел к пределу человеческих возможностей. И если Дан#
те помещает его в Аду, это означает, что, по его убеждению, сам он
продвинулся дальше.
IV
Данте не отступается от мысли вернуться во Флоренцию. Но ран#
няя смерть императора Генриха, упадок папской власти, укрепление
силы и рост притязаний национальных правителей, а также раскол в
Италии создавали крайне неблагоприятные для Данте обстоятель#
ства. Он понимал, что политическими средствами добиться возвра#
щения едва ли возможно. Когда в одной из последних песней «Рая»,
видимо написанной всего за несколько лет до смерти, он мечтает о
возвращении, то выступает уже не в качестве пророка, призываю#
щего мировластителя к огню и мечу. Теперь он выражает надежду,
что великое произведение, над которым он работал долгие годы и
которое уже снискало ему славу, ибо песни его распространялись в
списках, станет тем тараном, что сломит все препятствия. И в Пес#
ни двадцать пятой пишет:
Коль в некий день поэмою священной (il poema sacro),
Отмеченной и небом и землей,
Так что я долго чах, в трудах согбенный,
Смирится гнев, пресекший доступ мой
К родной овчарне, где я спал ягненком,
Немил волкам, смутившим в ней покой, –
128
которую он стремился возродить. Уже в трактате «О народном
красноречии» он, полемизируя с теми, кто везде и всюду ставит на
первое место собственную страну, пишет: «Но мы, кому отчество –
мир, как рыбам море...»
1
и т. д. Эта фраза заимствована из «Со#кро#
вища» Брунетто Латини, из той самой работы, которую Брунетто
при встрече с Данте в Аду особенно ему рекомендует. Может стать#
ся, Данте именно об этом и думал, когда говорил, что Брунетто на#
учил его, как стать бессмертным. Ибо один из путей к бессмертию
для Данте – перебороть флорентийский национализм и писать, ори#
ентируясь не на Флоренцию, а на общечеловеческое благо. Это бы#
ло не только обязательство, но и утешение. Поэт и мыслитель не
имеет отечества. Его дом всюду, где можно свободно размышлять и
писать, а там, где ему отказано в такой свободе, он всюду в изгна#
нии. Где мысль свободна, там и земляки. Или, как Данте писал в
1315 году флорентийскому другу, когда до него дошли слухи, что на
определенных унизительных условиях ему разрешат вернуться на
родину: «Разве не смогу я в любом другом месте наслаждаться со#
зерцанием солнца и звезд? Разве я не смогу под любым небом раз#
мышлять над сладчайшими истинами, если сначала не вернусь во
Флоренцию, униженный, более того – обесчещенный в глазах моих
сограждан?»
2
«Комедия» повествует об общности вне времени и пространства,
и в царствах смерти Данте встречает главным образом поэтов и фи#
лософов, людей, живущих под знаком универсализма и чувствую#
щих ответственность за все человечество. И в самой высокой степе#
ни это относится к Вергилию, написавшему «Энеиду» во имя золо#
того века, который наступит, когда все народы объединятся под
справедливой властью.
Весной 1311 года в письме императору Генриху Данте процитиро#
вал строки римского поэта Лукана, одного из тех, с кем он встречал#
ся в Лимбе. Эти строки Лукан вложил в уста римлянина Куриона,
который вмешался в ход истории, энергично призвав Цезаря перей#
ти Рубикон и тем решить битву за власть. «Прочь замедленье от#
ринь!» – так у Лукана кричит Цезарю Курион. Теперь, когда пар#
131
мизирует с политическими идеологами прошлого и современности, и
позиции его можно установить с максимальной определенностью.
«Комедия» же – произведение поэтическое, со сложным символи#
ко#аллегорическим аппаратом. Живой организм, а не абстрактная те#
ория. Сопоставлять и сравнивать идеи, которые Данте высказывает
в «Монархии» и в письмах, с соответствующими пассажами «Коме#
дии» все равно что вводить в математическое уравнение живой цве#
ток или птицу. Проф. А.П. д’Антрев (A.P. d’Entre2ves), автор инте#
ресной монографии о Данте – политике и философе, проводит мысль
о том, что в период между «Монархией» и «Комедией» Данте изме#
нился настолько радикально, что в некотором – и весьма важном –
отношении «Комедию» следует рассматривать как искупительное
произведение раскаявшегося грешника. В «Комедии» Данте якобы
сожалеет, что поддерживал императора Генриха, а главное – раскаи#
вается, что сравнивал его с Христом. Согласно христианскому уче#
нию, человечество спасется благодаря внутреннему очищению каж#
дого человека, а не вмешательством извне. По мнению д’Антрева,
Данте видел в универсальной монархии такую же боговдохновлен#
ную силу, как и универсальная церковь. Вот за это#де кощунство Бе#
атриче и укоряет Данте, когда любящие наконец встречаются в Пес#
ни тридцатой «Чистилища».
Теория д’Антрева не могла не вызвать возражений. Чарлз Тилл
Дэвис (Charles Till Davis) в своей работе «Данте и римская идея»
(«Dante and the Idea of Rome») резонно замечает, что в Средние ве#
ка сравнение императора с Христом было частью традиционного це#
ремониала. Можно добавить, что в Раю Данте указывает то место
на небесах – одно из самых высоких, – куда после смерти попадет
император Генрих. Стало быть, непохоже, чтобы он в этом плане ис#
пытывал раскаяние. Я лично считаю, что нет никакой необходимос#
ти выстраивать процесс развития. Данте одержим любовью к Фло#
ренции, но эту любовь дополняет универсализм, красной нитью про#
ходящий через всю его жизнь. Д’Антрев бесспорно прав, говоря,
что в изгнании Данте был вынужден стать гражданином мира. О
Катоне говорили, что он жил не ради себя, а ради всего человечест#
ва. То же справедливо и для стареющего флорентийца Данте Алигь#
ери. Однако в любом периоде жизни поэта можно без труда найти
доказательства его универсального мировоззрения – наследия уни#
версальной Римской империи и универсальной античной культуры,
130
1
О народном красноречии, I, VI.
2
Письмо флорентийскому другу. Перевод И.Н. Голенищева#Кутузова и Е.М. Солоно#
вича.
только этический трактат и не только поэтическое произведение.
Она еще и трактат политический, ратующий за всемирную импе#
рию, где владыка получит полномочия не от папы, а непосредствен#
но от Бога. «Комедия» прямо указывает противников этой идеи и,
значит, противников Бога: Флоренцию, Францию и папу Бонифа#
ция VIII, ведь именно они противостоят универсальной монархии.
Нелепо думать, что Курион оказался в Аду за поддержку универ#
сальной монархии.
V
В Песни шестой «Чистилища» Данте и Вергилий встречают италь#
янского поэта Сорделло, трубадура начала XIII века, известного
своими политическими амбициями. В одиночестве он сидит на зем#
ле и молча смотрит на приближающихся путников. Осанкой, как
гласит поэма, он похож на отдыхающего льва.
Вергилий подходит к Сорделло, чтобы спросить дорогу, и слышит
встречный вопрос – Сорделло хочет узнать его имя. Обычно Вер#
гилий представляется фразой, которая якобы была выбита на его
надгробии и начиналась с названия его родного города – Мантуи.
Как только название города слетает с его губ, Сорделло вскакивает
на ноги, перебивает его и с радостным криком заключает в объятия.
Дело в том, что Сорделло, как и Вергилий, родом из Мантуи. Обу#
реваемый чувствами, разбуженными именем отчего города, он за#
бывает, что спрашивал, как зовут Вергилия.
В этой живой сцене нам предстает образ Данте в его отношении к
Флоренции. Одновременно она воплощает его мечту об истинном
братстве земляков, составляя контраст с жестоким расколом, преоб#
ладавшим в общественной жизни XIV века. Данте#рассказчик
пользуется возможностью выйти за рамки поэмы и сетует на обсто#
ятельства в Италии, на отечество – «скорбей очаг, в великой буре
судно без кормила». Страна, которая бы могла быть госпожою на#
родов, стала кабаком. Сорделло и Вергилий бросаются друг другу в
объятия, едва услышав имя родных пенатов, но в современной Дан#
те Италии покоя и мира нет, даже те, что живут в одних стенах, гры#
зутся меж собой. Рим – покинутая «вдова, в слезах зовущая су#
пруга»; Флоренция – «больная, которая не спит среди перин, воро#
чаясь и отдыха не зная».
133
тийные группировки охвачены сомнениями и сил у них мало, самое
время нанести удар. Данте применяет эти слова к ситуации Генри#
ха VII. Ему следует немедля двинуться на Флоренцию, как Цезарь
двинулся на Рим. Подобно Данте, Курион жил в изгнании и имел
личные причины желать, чтобы Цезарь захватил власть. Совет, ко#
торый он дал Цезарю, способствовал усилению раскола в Римской
империи. Любопытно, что в «Комедии» Данте поместил Куриона в
Аду среди зачинщиков раздора (XXVIII, 94). Курион является пе#
ред нами пораженный ужасным недугом: он лишен языка в нака#
занье за то, что слишком много говорил у Рубикона. В раскаянье
Курион терзается мыслью о совете, который некогда дал.
Есть ли у нас здесь возможность констатировать перемену в поли#
тических взглядах Данте? В 1311 году Курион – добрый советчик, и
его совет Цезарю сплавляется с Дантовым советом императору Ген#
риху. Но в «Комедии» Курион упомянут лишь потому, что сеял раз#
дор меж соотечественниками. Д’Антрев делает вывод, что Данте со#
жалеет о своих попытках уговорить Генриха на поход против Флорен#
ции и Курион в Аду отбывает наказание за самого Данте. К этому
заключению целиком и полностью присоединяется Колин Харди
(Colin Hardie), который более всех других исследователей отстаивает
односторонний взгляд на «Комедию» как на самоанализ. Чарлз Тилл
Дэвис, напротив, и здесь настроен скептически. Если Данте порица#
ет свой совет, данный императору Генриху в 1311 году, значит, он по#
рицает и свой взгляд на императорскую власть как единственную га#
рантию мира. А это противоречит логике. В «Комедии» нет кары
страшнее, чем назначенная Кассию и Бруту, предателям империи.
Но вправду ли так важно, когда именно Данте поместил Куриона
в Аду – до или после письма императору Генриху? Курион в «Ко#
медии» находится среди зачинщиков раздора. Данте, должно быть,
адресовал себе подобные обвинения, поскольку призывал императо#
ра уничтожить Флоренцию. В Курионе, пораженном в Аду гнойны#
ми язвами и онемевшем, можно увидеть образ самого Данте, тоже
изгнанника, мучимого язвами угрызений совести. Но тот Курион#
Данте, что вмешался или пытался вмешаться в мировую историю,
призывая Цезаря перейти Рубикон, а Генриха – выступить против
Флоренции, тоже присутствует в «Комедии». На моральном уров#
не Курион, возможно, прообраз величайшего из всех сеятелей раз#
доров, Люцифера, который сеял рознь в небесах. Но «Комедия» не
132
есть Иерусалим, а ее верховный представитель, папа, не только во#
дитель душ, но и владыка над членами общества. То бишь в конеч#
ном итоге папа имеет власть и над правителями народов, и над ми#
роправителем, императором. Если император получает одобрение
наместника Бога на земле, то и держава, какою он правит, священ#
на. Вавилон исчезает, и возникает царство справедливости во главе
с правителем#папой.
Данте всеми силами оппонировал этой политической теории. В
частности, памфлет «Монархия» стремится показать, что император
получает власть прямо от Бога, а не через посредничество папы.
Данте утверждает, что у человечества на земле есть общая цель и
состоит она в использовании полной интеллектуальной силы всех
людей. Он первый мыслит человечество как единство, значимое са#
мо по себе. С точки зрения теологов, человек существовал во имя
Бога. И предназначение человечества в том, что оно будет спасено.
Поскольку же вся власть на земле сосредоточивается в папской пер#
соне, земные обстоятельства в конечном итоге играют незначитель#
ную роль. В «Монархии» Данте показывает, что индивид лучше
всего развивается к мудрости и достоинству, если ему дано жить в
мире и покое. Вот почему мир и для человечества – самое главное,
ибо лишь в мирных условиях люди способны достичь своей цели.
Только универсальная монархия, объемлющая всю землю, основан#
ная на справедливости и черпающая силу из сострадания и любви,
может обеспечить человечеству необходимый для него мир.
Данте наделяет земную жизнь людей смыслом, не связанным с их
спасением и вечной жизнью, – и это важная веха в развитии чело#
вечества. Нам легко принять его позицию. Мы тоже понимаем, что
на земле необходимо преодолеть раскол и что это может произойти
под знаком международной организации. Понимаем, что война спо#
собна уничтожить нашу цивилизацию и что важнейшая задача на#
шей эпохи – обеспечение мира. Вдобавок мы считаем, что назначе#
ние человечества в том, чтобы каждый развивался в соответствии со
своими способностями, и что это возможно, только если будет сох#
ранен мир и повысится благосостояние.
Данте ненавидел обман, возникающий от смешения Августинова
Града Божия с мирским сообществом, и страшился его. Потому и
считал своим долгом показать, что мироправитель, император, кото#
рый в первую очередь и был гарантом мира и верховным представи#
135
Вечереет. С наступлением темноты никто в Чистилище не решает#
ся продолжать путь вверх по горе, ибо зло здесь не преодолено до
конца и сила его с заходом солнца возрастает. Сорделло ведет Дан#
те и Вергилия в долину со свежей травою и тысячами ярких цветов.
Там в лучах заката сидят умершие властители. Вместе с сумерками
приходят печаль, тоска по дому и ощущение подстерегающей опас#
ности. Властители, воспевавшие Деве Марии, умолкают и смотрят
в небо. Два ангела слетают в долину. У них зеленые одежды, две па#
ры крыл, и каждый сжимает в руках огненный меч с неострым кон#
цом. Они опускаются по сторонам долины, защищая ее от зла.
Когда настает ночь, Данте заводит с умершими властителями по#
литическую беседу, а Вергилий рассказывает ему о созвездиях, го#
рящих над ними. Во время беседы Сорделло указывает на устье до#
ла. Ощущение опасности вполне оправданно. Приближается змея.
Ползет по траве и цветам. Изредка поворачивает свою мерзкую го#
лову и лижет себе спину, словно умывается, как иные животные. В
тот же миг ангелы, эти горние ястребы, взмывают вверх. Их крылья
с шумом рассекают воздух, и змея, заметив их, спешит скрыться в
бездне, откуда она явилась. Ангелы возвращаются на свои места, и
в доле властителей вновь воцаряется покой.
Властители, обитающие здесь, слишком предавались земным за#
ботам. Потому и несут покаяние. Тысячи цветов распространяют
окрест нежный сплав своей дивной красы и ароматов. Сонм власти#
телей – один из многих в «Комедии» образов справедливого миро#
правления и справедливого универсального сообщества. Чем дальше
мы вчитываемся в поэму, тем более чудесными красками расцвечи#
вается это царство справедливости.
Бл. Августин различал Град Божий и град земной. Сообщество
избранных он называл Иерусалимом, а заблудших и прoклятых –
Вавилоном. Но как Иерусалим, так и Вавилон для Августина суть
города духовные, их нельзя путать с земными. Церковь может по#
ходить на Иерусалим, а земное государство – на Вавилон, однако
граница меж двумя царствами протягивается через всякое государ#
ство и через сердце всякого человека. В течение столетий после Ав#
густина христианские философы развивали идею божественного го#
сударства. Иерусалим как незримое сообщество, как город, имею#
щий опору лишь в людских сердцах, все больше превращается в си#
лу, зримую в чувственном мире. Церковь притязает на то, что она и
134
Кавальканте, ибо они не дошли до идеи человечества, которое,
претворяя в жизнь земное мирное царство, готовит себя к царству
вечному. Вот об этом и расскажет пилигриму в Раю Беатриче.
Фредерик II (Фридрих II), самый блистательный из Гогенштау#
фенов, и кардинал (Оттавиано дельи Убальдини, гибеллин. – Пе3
рев.) – единственные товарищи по несчастью, которых Фарината
потрудился назвать по имени, – были честолюбцами, видевшими
конечную цель в личной императорской власти. Как и у Фаринаты,
их цель лежала в пределах времени. Потому они и в Аду.
Беатриче
На вершине крутой горы Чистилища расположен Земной Рай, где
некогда в совершенном счастье жили Адам и Ева. В странствии пи#
лигрима он тождествен солнечной вершине, которую тот видел в
Песни первой «Ада» и взойти на которую ему помешали рысь, лев
и волчица. Теперь, в Песни двадцать восьмой «Чистилища», он ту#
да добрался.
Земной Рай – это лес. Солнечный свет сочится сквозь листву,
благоухают цветы, поют птицы. Господень лес – la divina foresta –
противоположность сумрачному и дикому лесу, в котором пилигрим
заплутал. Данте#поэт, правда, сравнивает его с сосновым лесом на
берегу реки Кьясси под Равенной, но здешний лес неподвластен за#
конам земной природы. Он создан самим Богом. И происходящее в
нем – прямое Его волеизъявление.
Прежде чем пилигрим входит в лес, Вергилий сообщает ему, что
время его испытаний закончилось. В водительстве Вергилия он бо#
лее не нуждается. «<...> Я над самим тобою / Тебя венчаю митрой
и венцом» (XXVII, 141–142) – таковы последние слова Вергилия
в «Комедии».
Заключительные песни «Чистилища» более обычного насыщены
содержанием. И я приближаюсь к ним с трепетом. Пытаясь гово#
рить о них, я сильнее прежнего чувствую свою неспособность и со#
знаю, что с каждым следующим шагом это чувство будет обострять#
ся и достигнет мучительной кульминации в собственно Раю. Мне
необходимо с еще большей решительностью выбрать для себя путь,
оставив все прочие в стороне. Поэтому я пройду мимо собирающей
цветы женщины, которую пилигрим первой встречает в Раю, не ста#
137
телем земной справедливости, получал санкцию на власть прямо от
Бога. В своей жизни он некоторое время боролся за то, чтобы импе#
ратора официально признали мироправителем. Но, когда создается
«Комедия», он уже не видит в этом непосредственно актуальной по#
литической задачи. Поэма рисует образ сообщества, где стремление
властителей к справедливости и правосудию существует бок о бок со
стремлением святых праведников к спасению и вечности. В Раю
справедливые властители сообща образуют орла, который беседует
с Данте. Но орел, символизирующий власть римского кесаря, од#
новременно и птица Божия. Царство Божие, которое Августин
мыслил как сообщество душ, сплавляется с земным царством мира.
Я позволю себе вернуться к Фаринате. Пилигрим продолжает бе#
седу с вождем гибеллинов. Ему досадно, что старик Кавальканте
понял его превратно, и он просит Фаринату сказать Кавальканте,
канувшему в глубь гробницы, что его сын еще жив. Затем он хочет
продолжить разговор с Фаринатой, однако Вергилий выказывает
нетерпение, поэтому пилигрим успевает только спросить, какие ду#
ши мучаются здесь вместе с Фаринатой. Тот отвечает:
<...> «Здесь больше тысячи во рву;
И Фредерик Второй лег в яму эту,
И кардинал; лишь этих назову».
(1, Х, 118–120)
Засим он исчезает, и пилигрим с Вергилием идут дальше. Видя,
что спутник огорчен, римский поэт спрашивает: «Чем ты смущен?»
(ст. 124). Пилигрим дает ему ответ, содержание которого нам не со#
общается. И Вергилий продолжает: «Храни, как слышал, правду
роковую / Твоей судьбы <...> / <...> Но знай другую: / Когда ты
вступишь в благодатный свет / Прекрасных глаз, все видящих
правдиво, / Постигнешь путь твоих грядущих лет» (ст. 127–132).
Вергилий подчеркивает важность своих слов, поднимая палец.
Данте#рассказчик таким образом сам подчеркнул важность бесе#
ды Фаринаты и пилигрима. Для читателя, желающего понять раз#
витие, которое проходит пилигрим, она имеет первостепенную важ#
ность. Несмотря на свое моральное величие, Фарината остается в
Аду, так как Данте считает его путеводные звезды несовершенны#
ми. В схеме поэмы Фарината действительно еретик, как и старик
136
кает шествие одинокий старец, спящий, с лицом, отмеченным гени#
ем. Эти семеро, в противоположность двадцати четырем старцам,
увенчаны не лилиями, но розами и иными багряными цветами. Ви#
дящий их мог бы поклясться, что чело у каждого пылает огнем.
В общем и целом комментаторы едины в толковании смысла этой
процессии. Светильники символизируют семь даров Святого Духа.
Двадцать четыре старца в венцах из лилий суть двадцать четыре
книги Ветхого Завета. Четыре зверя с Аргусовыми глазами пред#
ставляют четыре Евангелия. Повозка – Церковь, а Грифон –
Христос. У правого колеса пляшут три богословские добродетели, у
левого – четыре основные (естественные) добродетели. Следую#
щие за ними старцы – оставшиеся книги Нового Завета, а одино#
кий спящий с печатью гения на челе, конечно же, Иоанн, создавший
свое Откровение в состоянии боговдохновленного транса. Из От#
кровения, а не только из Книги Иезекииля, как уже поняли све#
дущие в Библии, заимствована б^oльшая часть феноменов в процес#
сии – светильники, двадцать четыре старца, звери с крылами, пол#
ными глаз. Пилигрим видит в райских кущах процессию Священно#
го Писания. И вместе с тем мимо него шествует само время, вся ис#
тория человечества от дня Творения до Страшного суда.
В «Комедии» много фантастичного и причудливого. Но Данте#
рассказчик стремится придать всему правдоподобный характер. Да#
же чудовище Герион с лицом человека и телом змея убедило нас в
своем реальном существовании. А теперь, при виде процессии, нам
кажется, словно Данте являет нашему взору просто аллегорию. Без
ключа сцена в лесу останется загадкой. Или, может статься, это
предвзятое заявление? Конечно, процессию можно рассматривать
как театральное действо, как спектакль в роскошных костюмах и
масках, закрывающих лица персонажей. Мы сидим в партере и
смотрим на освещенную сцену. Удивляемся и радуемся, что сущест#
вует мир, столь далекий от будней. Но перед нами вовсе не игра.
Рассказчик Данте никогда еще не был так серьезен.
Вокруг повозки парят сонмы ангелов. Один, «подъемля вдохно#
венный взор» – quasi da ciel messo (ст. 10), – поет из Песни Пес#
ней: «Veni, sponsa, de Libano, veni» («Иди с Ливана, невеста, иди»).
Другие ангелы сыплют вокруг цветы и восклицают: «Благословен
грядущий!.. Дайте лилий полными горстями». Заметим, что эти сло#
ва произносятся не по#итальянски, а на церковной латыни:
139
ну задерживаться на беседе о природе Рая и невинности, которую
они ведут, и сосредоточусь на той, о ком возвещает собирательница
цветов, – на Беатриче.
Некогда на земле Беатриче была возлюбленной пилигрима. Уже
десять лет, как она умерла и душа ее живет на небесах. Она спуска#
лась в подземный мир, чтобы просить Вергилия спасти ее друга из
сумрачного леса. Теперь она вновь покинула истинный Рай, дабы в
Земном Раю встретить возлюбленного и стать его водительницей по
десяти небесам. Каждый миг своего странствия возлюбленный ее
мечтал об этом мгновении. Мысль о встрече толкала его вперед. В
трудных обстоятельствах Вергилию достаточно было просто назвать
ее имя – и Данте тотчас превозмогал свое малодушие. Перед самым
вступлением в Земной Рай – в Песни двадцать седьмой – пилиг#
риму было нужно войти в огонь, где очищались те, кто слишком
много внимания отдавал земной любви, и он вдруг оробел, заупря#
мился. Вергилий сумел унять его страх, сказав, что по ту сторону его
ждет Беатриче. «Как очи, угасавшие для света, / На имя Фисбы
приоткрыл Пирам, / Под тутом, ставшим кровяного цвета, / Так,
умягчен и больше не упрям, / Я взор к нему направил молчаливый,
/ Услышав имя, милое мечтам», – гласит поэма (XXVII, 37–42).
Любовь открыла глаза Пирама, хотя смерть уже вонзила в него свои
когти. Ту же силу дарит пилигриму любовь к Беатриче.
Пилигрим идет по Земному Раю вдоль берега реки Леты, из ко#
торой дозволено пить спасенным душам. Тогда они забывают все
зло, от которого избавились. Воздух за рекой пылает словно от ог#
ня. Пилигрим видит семь огромных светильников, движущихся впе#
ред под звуки «Осанны». За светильниками шагают двадцать четы#
ре маститых старца в белых одеждах, увенчанные лилиями. За ни#
ми – четыре зверя в венцах из зеленой листвы. У каждого шесть
крыл, усеянных глазами подобно телу Аргуса. Данте#поэт заявляет,
что не станет подробно их описывать. У него нет на это времени.
Желающего узнать больше он отсылает к Иезекиилю (Езекиилю),
который в подробностях описал этих зверей.
За зверями следует двухколесная «победная повозка» – вроде
тех, что использовались в триумфальных парадах римлян. Ее влечет
Грифон с золотым телом. По одну сторону повозки пляшут три жен#
щины, по другую – четыре. За ними взгляду предстают два благо#
образных серьезных старца, дальше – четверо смиренных, а замы#
138
в Лимб. В сознании пилигрима молнией проносится воспоминание о
том, как по прибытии к горе Чистилища друг влажными от росы ла#
донями умыл его испачканное лицо. С нарастающей болью он триж#
ды повторяет имя Вергилия. Троекратное восклицание само по себе
комплимент Вергилию, который в эмоциональных сценах охотно
прибегал к этой речевой фигуре. «Все чудеса запретных Еве рощ /
Омытого росой» (guance nette di rugiada; ХХХ, 53) – поэту до#
вольно лишь этих слов, чтобы вновь воскресить ритуал умывания на
берегу, – «не оградили / От слез, пролившихся как черный дождь».
Беатриче наблюдает за ним с повозки, она недовольна, что в этот
решающий миг своей жизни он горюет об умершем друге. И она го#
ворит: «Дант, оттого что отошел Вергилий, / Не плачь, не плачь
еще; не этот меч / Тебе для плача жребии судили». Первое слово
Беатриче, обращенное к пилигриму, – его имя. Первый и един#
ственный раз в «Комедии» звучит это имя. Причем с укором. А
быть может, и с легким оттенком ревности.
Кто такая Беатриче? Согласно Евангелию от Луки, ученики
Иисуса вскричали при входе в Иерусалим: «Благословен гряду#
щий». Эти слова из сто семнадцатого псалма относились к грядуще#
му Мессии, Спасителю рода человеческого. Стало быть, Беатриче
идет к пилигриму, будто она – Христос. Одновременно мы знаем,
что Беатриче – молодая флорентийка, которую Данте любил в
юности. Алое платье, надетое на ней, он видел раньше. Оно напо#
минает ему об их первой встрече, когда он еще был отроком. Об
этом он рассказал в первой из своих книг – в автобиографическом
романе «Новая Жизнь» («Vita Nuova»). Там в первых же строках
говорится, что он встретил Беатриче, когда ему было девять лет, а
ей – на несколько месяцев меньше. «Так предстала она предо мною
<...> облаченная в благороднейший кроваво#красный цвет, скром#
ный и благопристойный, украшенная и опоясанная так, как подоба#
ло юному ее возрасту. В это мгновение – говорю по истине – дух
жизни, обитающий в самой сокровенной глубине сердца, затрепетал
столь сильно, что ужасающе проявлялся в малейшем биении»
1
.
Алое платье – лишь одно из многих связующих звеньев меж
«Новой Жизнью» и «Комедией». Даже видeние Беатриче средь
сонма ангелов запечатлено в романе, в главе XXIII, где повествует#
141
«Benedictus qui venis! <...> Manibus o date lilia plenis!» Пилигрим
видит средь ангелов на повозке женщину в зеленом плаще и белом
покрывале, в венке олив. Под плащом у нее огненно#алое платье.
Хотя лицо женщины скрыто, он тотчас знает, кто она. «И дух мой, –
хоть умчались времена, / Когда его ввергала в содроганье / Одним
своим присутствием она», – говорит он, – вновь «былой любви из#
ведал обаянье» – d’antico amor senti la gran potenza. Ощутив ту си#
лу, что покорила его еще отроком, он «глянул влево, – с той мольбой
во взоре, – / С какой ребенок ищет мать свою / И к ней бежит в
испуге или в горе, – / Сказать Вергилию: “Всю кровь мою / Про#
низывает трепет несказанный: / Следы огня былого узнаю!”» –
conosco i segni dell’antica fiamma.
E lo spirito mio, que gia2cotanto
tempo era stato che alla sua presenza
non era di stupor, tremando, affranto,
senza degli occhi aver piu conоscenza,
per occulta virtu
1
che da lei mosse,
d’antico amor senti
2
la gran potenza.
Tosto che nella vista mi percosse
l’alta virtu
1
, che gia1m’avea trafitto
prima ch’io fuor di puerizia fosse,
volsimi alla sinistra col rispitto
col quale il fantolin corre alla mamma,
quando ha paura o quando egli e
2
afflitto,
per dicere a Virgilio: “Men che dramma
di sangue m’e
2
rimaso, che non tremi;
conosco i segni dell’antica fiamma”.
И в этот миг пилигрим обнаруживает, что Вергилия рядом с ним
больше нет. Репликой о митре и венце Вергилий намекнул, что его
роль учителя и вождя пилигрима сыграна до конца. Но пилигрим не
сообразил, что остался один и что поэтического искусства, на кото#
ром он до сих пор учился, ему уже недостаточно. Вергилий вернулся
140
1
Новая Жизнь, II. Здесь и далее цитируется в переводе И.Н. Голенищева#Кутузова.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]