Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От ада до рая
.pdf
очень лаконично, будто слова приходится вырывать из груди и от#
того их так мало, иллюстрируют душевное состояние в последнем
рву Злых Щелей, где, в частности, томится Мирра, соблазнившая
родного отца и тем обнаружившая полное смятение чувств. Здесь
пилигрим встречает и двух знаменитых поддельщиков – фальшиво#
монетчика Адамо из Бреши (ХХХ, 49), который подделывал фло#
рины, и поддельщика слов, т. е. лжеца, Синона, который убедил
троянцев внести деревянного коня в город и стал причиной гибели
Трои. Оба они, фальшивомонетчик и лжец, затевают злобную пе#
ребранку, желая один другому ужесточенья мук. Данте вниматель#
но прислушивается к этой грызне, один из участников которой тер#
зается неутолимой жаждой, а второй раздут водянкой. Вергилий
вмешивается и объясняет пилигриму, что слушать этакую перебран#
ку – «низменный позыв» (bassa voglia; ст. 148). От этого укора
Данте охватывает столь огромный стыд, что, вспоминая об этом в
ходе писательства, он вновь испытывает сильное замешательство.
Означенный эпизод свидетельствует, что собственные чувства и ра#
зум пилигрима теперь всерьез под угрозой. Он вступает в мир, где
его затягивают злоба и ярость, где он близок к гибели.
В Песни тридцать первой изображается схождение в последний, де#
вятый круг Ада. Пилигрим и Вергилий в молчании идут по сумеречно#
му краю. Издали доносится зычный звук рога, и Данте вспоминает са#
мый славный рог Средневековья, в который Орланд (Роланд) дул в
Ронсевальском ущелье, призывая на помощь короля Карла Великого.
Образ выбран к месту, ведь, как известно, помощь опоздала, и Роланд
и его войско были перебиты сарацинами. Вот так же и путники теперь
приближаются к поясу, где до помощи далеко, а до гибели рукой подать.
Поодаль пилигрим различает словно бы ряд высоких башен и спра#
шивает своего вожатого, не город ли там. Над средневековыми италь#
янскими городами высились, подобно небоскребам нынешних мегапо#
лисов, башни высотой до семидесяти метров – жилища и крепости
могущественных семейств. Подойдя ближе, пилигрим видит, что это
не башни, а гиганты, до пояса погруженные в каменные колодцы.
Они окружают девятый круг Ада. Опутанные крепкими цепями, они
несут службу сторожевых псов. Вот один из них и трубил в рог.
Данте замечает, что, на счастье, род гигантов вымер на земле, ведь
тому, кто соединяет разум со злою волей и сверхъестественной силой,
ни один смертный противостоять не может. Читателя поражает, что
63
ка Данте. Коли Улисс узник средневековой тюрьмы, значит, рассказ#
чик Данте тоже узник, продолжающий пилить свои оковы.
Образ Улисса в «Комедии» так полон жизни, потому что рассказчик
дрожит от страха перед вечной карой. Может статься, Данте видит в
Улиссе себя как поэта? Во всяком случае, не подлежит сомнению, что
товарищей Улисса он изобразил людьми, которые погибли, последовав
совету предпринять великую исследовательскую экспедицию, и в этом
они сознательно противопоставлены пилигриму, которого Вергилий
уговорил совершить не менее дерзновенное странствие. Меж этими
предприятиями существует кровная связь. У Данте Улисс и его спут#
ники гибнут, но само описание Улиссова величия в жизни и в смерти не
лишено рискованных моментов. Художник Данте налагает на Улисса
сразу два проклятия – проклятие лукавого совета и проклятие безбож#
ных поисков знания. Однако в тот миг, когда Улиссов корабль затяги#
вает в бездну, иному читателю, может статься, слышится крик. На
всем протяжении «Комедии» он должен помнить, что ее герой и соз#
датель зовется не только Данте, но и Улисс и под этой маской, окутан#
ный вечно пылающим огнем, странствует по свету.
Финал в Аду
Пилигрим уже близок ко дну адской пропасти. Становится все тем#
нее, почти ничего не видно. Одновременно туманится разум, сму#
щаются чувства. Во рву воров люди на глазах у пилигрима Данте
превращались в скотов. Даже в таких вихрях страха и боли он умел
сохранить человеческую и художническую уравновешенность, но
подчеркивал, что при этом дух его блуждал. В последующих песнях
мы наблюдаем, как постепенно мутнеют и его чувства.
Песнь тридцатая начинается призыванием образов двух исковер#
канных, доведенных до отчаяния существ. Фиванский царь Афа#
мант, обуянный безумной мыслью, что его жена львица, а двое сы#
новей львята, приказал охотникам поставить сеть для их поимки,
схватил одного из сыновей и раздробил его о каменья. Супруга
Приама Гекуба, чья трагическая судьба играет определенную роль и
в жизни Гамлета, после падения Трои идет к могилам своих детей.
Ее дочь была убита на могиле Ахилла, а мертвого сына прибили к
берегу волны. От горя Гекуба лишается рассудка и мечется вокруг,
воя как волчица. Два эти образа, по обыкновению нарисованные
62
Геркулесом (Гераклом), поднявшим его над головой и задушившим.
По просьбе Вергилия (чтобы добиться своего, Вергилий прибегает
к лести, ведь при всем своем поэтическом достоинстве он хитрец)
Антей берет обоих путников в свою огромную руку и опускает
вглубь, на ледяное озеро Коцит, которое образует последний круг
Ада. Там находятся вмерзшие в лед предатели. Подобно тому как
лягушка в летний зной высовывает из воды только рыльце, у здеш#
них узников поднимается над льдом только голова. Когда они пла#
чут, слезы застывают ледяными комьями. Есть тут и существа,
смерзшиеся воедино, точно козлы, боднувшиеся лбами.
Здесь с Данте приключается нечто весьма неприятное. Дрожа, он
бредет по льду и видит под собою тысячи лиц, искаженных холодом,
похожих на песьи морды. Ненароком он пинает одного из несчаст#
ных. «Ты что дерешься? – вскрикнул дух, стеная. – / Ведь не при#
шел же ты меня толкнуть, / За Монтаперти лишний раз отмщая?»
(XXXII, 79–81) Охваченный подозрением, пилигрим останавли#
вается. Четвертого сентября 1260 года в бою при Монтаперти,
состоявшемся между флорентийскими гвельфами и гибеллинами,
неприглядную роль сыграл некий Бокка дельи Абати. Принадлежа
к войску гвельфов, чьей победы горячо желал и род Алигьери, он
был подкуплен гибеллинами и, едва началось сражение, отрубил
знаменосцу гвельфской конницы правую руку. Знамя упало наземь,
что привело гвельфов в смятение и стало причиной их полного разг#
рома. Данте догадывается, что перед ним Бокка, и просит Вергилия
задержаться, чтобы развеять свои сомнения. Он спрашивает, кто
этот человек, и получает злобный ответ. Узник во льду не желает
назвать свое имя. Тогда пилигрим наклоняется, хватает его за воло#
сы и говорит:
<…> «Себя ты назовешь
Иль без волос останешься, проклятый!»
И он в ответ: «Раз ты мне космы рвешь,
Я не скажу, не обнаружу, кто я,
Хотя б меня ты изувечил сплошь».
(XXXII, 98–102)
65
вина гигантов заключается прежде всего в том, что они столь огромны.
Они вымерли, подобно мамонтам и исполинским антилопам, и стоят
прикованные в своих колодцах – представители народа, который сги#
нул оттого, что не сумел приспособиться к требованиям новой эпохи.
Они – символы безвинных неудачников, которых история смела и
растоптала. Вспомнив надпись над вратами Ада, гласящую, что юдоль
мучений, Ад, сотворена Полнотой Всезнанья и Первою Любовью, мы
именно здесь осознаём, что эта Полнота Всезнанья говорит откровен#
ным языком силы. Рожденный гигантом не вправе остаться среди жи#
вых, ибо он опасен для негигантов, то бишь для людей обычного рос#
та, которые строят города, обрабатывают землю, создают церкви и
державы, пишут земные или божественные комедии.
Возникая из сумрака, гиганты поэтому вызывают что#то вроде
чувства освобождения. Хотя, конечно, отмечается, что один из них,
Немврод, строя Вавилонскую башню, выказал гордыню, а еще
один, Эфиальт, бросил вызов богам. Современному же читателю
больше знаком другой из круга гигантов – Прометей, похитивший
у богов огонь, подаривший его людям и наказанный за свое «прес#
тупление»: он навеки прикован к кавказской скале. Но в целом
Песнь тридцать первая, где нам предстают гиганты, повествует в
первую очередь о вине, которая есть не что иное, как судьба, назна#
ченная богами, но чуждая любых представлений, связанных с карой.
Эдип тоже безвинен в этом смысле: он не знал, что убил своего от#
ца и женился на родной матери. Орест, по законам кровной мести
избранный совершить убийство матери, с нашей точки зрения,
опять#таки невиновен. Как и Эдип, он был гигантом, поскольку
чувство долга перед той ролью, какую назначила ему судьба, приоб#
рело гигантский масштаб и отодвинуло в тень все остальное. Гиган#
ты у Данте не вписываются ни в какие моральные схемы, ни в какие
следственные протоколы. Им присуще нечто таинственное, указую#
щее далеко в глубь времен, в эпоху до любых цивилизаций. В «Ко#
медии» – если отвлечься от мощного живописного впечатления, ка#
кое они производят среди адского ландшафта, – гиганты служат
вестниками последней в Аду великой человеческой драмы. Звук ро#
га в глубинном смысле предваряет появление графа Уголино делла
Герардеска и неукротимых натур, что терзаются с ним вместе.
Один из гигантов в круге – Антей, который обретал новые силы
всякий раз, как прикасался к Земле, своей матери, и был побежден
64
ет Теннисона1: когда поэт говорит «я», он отнюдь не всегда имеет в ви#
ду себя самого. Его устами говорит весь человеческий род. Стало быть,
согласно этой интерпретации, Данте, встречаясь с Боккой, выступает
как вершитель божественной кары. И сделать такой вывод тем более
легко, поскольку Мур не проводит различия между Данте – героем
поэмы и Данте – поэтом, направляющим пилигримовы приключения.
Я, разумеется, сознаю, что мое толкование этой ситуации обусловле#
но отчасти принятым в наше время строгим различением между рас#
сказчиком и героем его повествования, а отчасти присущей нашему
времени тенденцией видеть в каждом поэте и писателе нерешительное
«гуманное» существо. Многие писали о Данте так, будто возможно
докопаться до правды о нем. Они представляют себе Данте таким же
образом, как Данте представлял себе сотворенный мир. Богу всё было
ясно, а вот люди пришли к пониманию лишь после долгих и тяжких по#
исков. Так обстоит и с Данте. Он строил свой мир – три царства умер#
ших, мириады судей. Работал с огромным тщанием и всегда знал, что
делает. Читатель вникает в его труд, старается понять. И в один прек#
расный день постигнет смысл, какой вкладывал в него сам Данте.
Такие интерпретаторы – а их не счесть – забывают, что «Коме#
дия» произведение поэтическое и нас вовсе не должно занимать, есть
в ней готовые решения или нет. В ней имеются неразряжённые нап#
ряжения. Оттого она и живет. И во время странствия по льду мы на#
ходимся в такой напряженной и необъяснимой зоне. Мы вынуждены
разом держать открытыми множество путей. Ясно одно: рассказчик
Данте, хоть и не сознающий человек Данте – ведь поэт, которому
ясны все собственные движения, вовсе не поэт, – здесь, в последних
песнях, понимал, что ступил на зыбкую почву. Оттого#то безумие,
необузданная ярость все больше выходят на передний план.
Впереди самая мощная сцена в ледяном царстве. Пилигрим видит во
льду тень, которая зубами грызет чью#то голову внизу, под собой, – так
голодный пес остервенело набрасывается на кость. Эта вспышка бешено#
го каннибализма привлекает внимание Данте, он останавливается и спра#
шивает узника, кто он такой. Грешник поднимает лицо от «мерзостного
брашна» – fiero pasto, – утирает рот о волосы жертвы и начинает свою
повесть. Говорит, что безнадежная боль разрывает ему сердце, но он рас#
скажет о своей судьбе, в надежде, что его история станет хулою врагу.
67
Пилигрим уже накрутил волосы Бокки на руку и выдрал не одну
прядь, а тот все выл, глядя вниз, но тут кто#то из его товарищей по
несчастью злобно выкрикивает имя – Бокка. Данте выпускает его
волосы, обзывает его гнусным предателем и обещает умножить его
муки, рассказав в верхнем мире про здешний позор.
По ходу странствия нас неоднократно подготавливали к тому, что
пилигрим не сможет пройти через Ад, не пострадав душою. Мы ви#
дели, как он борется со смятением. И вот здесь он не выдерживает.
Утрачивает все свое достоинство, предстает человеком низким и
жестоким. Ведь хотя Бокка совершил гнусное предательство, а к то#
му же предал партию, к которой традиционно принадлежали Данте
и его семья, все же его постигла изуверски лютая кара, что должно
было умерить пилигримову ярость.
Конечно, подобные рассуждения, скорее всего, просто окружают
встречу пилигрима с Боккой ореолом романтического психологиз#
ма. Жестокость пилигрима к Бокке побуждает нас поставить себя
на его место, и мы отказываемся принять эту сцену такой, какова
она есть, без прикрас. Может статься, встреча с Боккой отражает
непримиримость и необузданность, свойственные натуре Данте, од#
нако нам трудно соединить их с гуманным великодушием, какое он
проявляет в иных случаях. Как нам быть, если Данте вправду с удо#
вольствием вспоминал эту встречу, пинки по голове предателя и
вырванные у него волосы? Что, если Данте считал свое поведение
правильным и, когда писал эту песнь, не сомневался, что справед#
ливо предает Бокку презрению читателей? Что, если у него
действительно был такой темперамент и даже перед Богом он пола#
гал себя вправе судить столь беспощадно и жестоко? Или вернее
сказать: что, если он, как уже не раз, рукоплещет суду Божию и
вдобавок выступает как палач?
Толкователи старшего поколения – например, Эдвард Мур, – кото#
рые придают объективной моральной схеме в «Комедии» большее зна#
чение, нежели мы, и те испытывают нерешительность ввиду жестокос#
ти, проявленной пилигримом в данном случае. Надо сказать, Мур раз#
решает эту проблему, напоминая, что Данте нередко выступает в об#
личье ветхозаветного пророка. Мудрость пилигрима и манера его по#
ведения, изображаемые как принадлежность его личности, на самом
деле мудрость и манера поведения человечества. И свое проклятие
Данте произносит от имени человечества. В заключение Мур цитиру#
66
1
Теннисон Альфред (1809–1892) – английский поэт#сентименталист.
что кара есть состояние, а не следствие, не результат. Ведь граф, ко#
торый подобно голодному псу грызет голову своего заклятого врага,
настолько вне себя от боли из#за мучений, причиненных его детям,
что никакая иная боль до него не достигает. Извлеки мы его из ледя#
ного Ада и помести в цветущий сад, где щебечут птицы и жужжат
пчелы, – его мука останется прежней, как и жажда мщения. Может
быть, телесные муки, скорее, приносят ему облегчение, действуют
отвлекающе, подобно тому как телесная боль способна отвлечь ока#
меневшего от меланхолии и на время подарить ему облегчение.
Что переживает Данте, пилигрим и рассказчик, глядя на Уголино?
Совсем недавно, при встрече с предателем Боккой, пилигрим был
охвачен безумной яростью и жаждой мести, сила которых вполне
под стать эмоциям графа. Как и Уголино, пилигрим от этой ярос#
ти впал в звериную жестокость. Далее в этой песни сказано, что
Пиза – город, где Уголино умер от голода, – покрыла себя позо#
ром, покарав не только графа, но и невинных детей. Тут мы, разу#
меется, согласны. Добавим, что и Данте действует жестоко, ибо, с
одной стороны, несмотря на все страдания Уголино, помещает его в
последнем круге Ада, а с другой – предлагает наказать Пизу, пере#
городив реку Арно и утопив в наводнении всех горожан.
После расставания с графом пилигрим еще раз являет нам свою жес#
токость. Его окликает один из духов. Это инок Альбериго, Дантов
современник, на совести которого много тяжких преступлений, в част#
ности убийство родственника и его сына. Иначе говоря, его преступ#
ления в точности того же свойства, что и совершённые над Уголино.
Альбериго пригласил родича на пир, а после трапезы, воскликнув:
«Подайте фрукты!», дал убийцам условный сигнал наброситься на
гостей. Теперь Альбериго во льду Коцита, и – в знак того, что его
преступления еще страшнее, чем совершённые другими узниками, –
лицо его обращено вверх. Слезы Альбериго замерзают ледяной ко#
рою, и удалить ее он не может, потому что руки скованы льдом.
Во тьме Альбериго принимает Данте за преступника, обреченного
той же каре, что и он сам, и просит убрать ледяную корку с его лица,
чтобы в слезах освободиться хоть от малой толики боли. Пилигрим
отвечает, что готов это сделать, если взамен он назовет свое имя. И
добавляет: «<...> и если я солгал, / Пусть окажусь под ледяной ко#
рою!» (ст. 116–117). Мы уже знаем, что осужденные на самые
тяжкие муки – не в пример тем, кто обитает в более высоких кругах
69
Имя его – граф Уголино делла Герардеска, а тот, кого он гры#
зет, – архиепископ Руджери, обманом взявший его в плен. Вместе
с детьми его заключили в клетку#башню, предназначенную для лов#
чих птиц. Просидев там несколько месяцев, он увидел вещий сон о
своей участи. Увидел, как архиепископ на охоте гонит волка и его
волчат. Злобные псы мчались по следу, и волк с волчатами скоро
устали. Острые клыки уже вгрызались им в бока, рвали плоть.
Когда граф проснулся и этот сон еще бился у него в голове, он услы#
шал, как спящие сыновья плачут и просят хлеба. Тем же утром сон на#
чинает сбываться: приходит час, когда узникам приносят еду, но они
слышат только стук молотков по двери. Дверь заколотили, а их обрек#
ли голодной смерти в заточении. Граф рассказывает, что весь оцепенел
от ужаса. Смотрел на сыновей – и не мог вымолвить ни слова. Млад#
ший его сын, Ансельмо, расплакался и спросил, почему отец так смот#
рит, однако Уголино был не в силах ответить. День миновал, стемнело.
Наутро, когда лучик света проник в узилище, отец увидел четыре
лица – как бы отражения своего собственного. От боли он укусил
свою руку, но мальчики подумали, что от голода. Встав с пола, они
предложили отцу съесть их: «Отец, ешь нас, нам это легче будет; /
Ты дал нам эти жалкие тела, – / Возьми их сам: так справедливость
судит» (XXXIII, 61–63). Уголино старается овладеть собою, что#
бы не мучить детей. Тот день и следующий они провели в молчании.
На четвертый день без еды и пищи один из сыновей графа, Гаддо,
бросился отцу в ноги, сказал: «Отец, да помоги же!» – и скончал#
ся. До истечения шестого дня остальные трое сыновей один за дру#
гим умирают на глазах у отца. Три дня ослепший от голода и горя
Уголино рыдал над телами мертвых детей, выкрикивая их имена.
«Но злей, чем горе, голод был недугом», – говорит он затем (ст.
75). В конце концов смерть настигает и его.
Этот рассказ, пожалуй, самый страшный во всей «Комедии». И он
становится еще страшнее, если вслед за некоторыми толкователями
допустить, что истерзанный голодом граф испытывал соблазн съесть
тела умерших детей. Дескать, на это намекают слова, что голод злее
горя. Как бы то ни было, в Аду Уголино действительно стал канни#
балом, ведь он гложет зубами голову своего смертельного врага.
Как и архиепископ, граф в своей политической деятельности не раз
лукавил и обманывал. Стало быть, в Дантовой моральной схеме ему
должно находиться во льду. Но именно здесь особенно ярко видно,
68
еще одного человека, чья душа терзается в Аду, хотя тело его еще на
земле. Этот Бранка д’Орья убил своего тестя Микеле Цанке, кото#
рый находился среди наказанных мздоимцев Песни двадцать вто#
рой. Вот такие внезапные ассоциации – один из секретов Дантова
искусства. Яркая электрическая дуга перекидывается от того места,
где мы находимся, к более ранней сцене. Вся «Комедия» – и «Ад»,
и «Чистилище», и «Рай» – одновременно присутствует в фантазии
поэта. В любую минуту он может вызвать какую угодно сцену и ка#
кого угодно персонажа, чтобы высветить ту или иную ситуацию.
Глубочайшая боль сменяется мрачным палаческим юмором, и мы
вдруг оказываемся по ту сторону добра и зла.
Вспоминая Уголино, мы видим, что, подобно гигантам, он безви#
нен. Это человек, обладающий сверхчеловеческими страстями, ги#
гант боли, отеческой любви и ненависти, он не вписывается ни в ка#
кую моральную систему, и мы невольно склоняемся перед его
страшным величием. Для такой натуры христианская невинность и
христианское смирение недостижимы. Поглощенный и ослепленный
своими политическими страстями, своей жаждой отомстить против#
никам, пилигрим Данте рвал волосы Бокки точно так же, как граф
рвал волосы и загривок своей жертвы. Меж этими двумя неистовы#
ми сценами есть связь. Графа дoлжно было пленить во льду, вынес#
ти ему приговор и назначить кару. Пока это не свершилось, пилиг#
рим, ожесточенный мучитель Бокки, не мог продолжить свой путь к
Чистилищу и Раю. В мире христианских представлений, в Данто#
вом мире, такое может произойти только чудом, только водитель#
ством благодати. Даже нам понятно, что пилигриму, который хит#
ростью выманивает у Альбериго его секреты, будет нелегко своими
силами подняться в мир света и человечности.
О голодной башне, о своей смерти и смерти сыновей граф Уголи#
но рассказывает в Песни тридцать третьей «Ада». Остается по#
следняя песнь – тридцать четвертая, где мы встречаем Люцифера.
Он возникает из мглы на ледяной равнине, и слезы бегут по трем его
лицам. Люцифер – существо, окаменевшее в отчаянии. Пожалуй,
Данте прибегает к нарочито явной аллегории, когда в знак того, что
и Люцифер свидетельствует о Боге, дозволяет пилигриму и Верги#
лию карабкаться по телу этого чудовища к узкому ходу, ведущему
из центра земли на другую сторону земного шара, где расположена
гора Чистилища. Путники спускаются вниз по волосатому Люци#
71
Ада, – не хотят открывать свои имена. Лишь торжественная клятва
Данте убеждает Альбериго. Он называет свое имя, хорошо известное
Данте, и намекает на «фрукты», какие некогда велел подать. Теперь,
говорит он, ему достались финики вместо смокв, какими он «угощал»
родича. Пилигрим удивлен, ведь он не слыхал о смерти Альбериго.
На самом деле этот убийца кровных родичей еще живет на земле.
Только душа его низвергнута в Ад. Инок Альбериго сообщает пилиг#
риму, что в этом кругу Ада терзается много подобных душ. Душа
преступника уже начала свой срок в Аду, меж тем как тело живет на
земле, под властью демона. Значит, возможно и такое: человек ест,
пьет, спит, носит одежду, а душа его обретается в Аду.
Открыв пилигриму эту ужасную тайну, Альбериго требует платы.
«Но руку протяни к глазам моим, / Открой мне их!» – говорит он.
Однако ж пилигрим не выполняет своего обещания, ибо, как гласит
поэма, «было доблестью быть подлым с ним». Как смекалистый
крестьянский сын из сказки, пилигрим сумел хитростью обмануть
Альбериго, посулив избавить его от ледяной коросты или скатиться
на ледяное дно. Инок Альбериго, считая пилигрима одним из пре#
ступников, естественно, решил, что тот обязался принять еще более
страшную кару, если не сдержит слово. А сам пилигрим знал, что в
любом случае спустится на самое дно.
Так что же, новая низость пилигрима лишний раз доказывает его
духовную запятнанность? Психологически вполне естественно, что
он, совсем недавно ужасавшийся мукам Уголино, ожесточивается
при встрече с человеком, который действовал так же подло, как
убийцы Уголино, и тоже заставил страдать невинных детей. Альбе#
риго родом из Генуи, и рассказчик Данте изрыгает по адресу этого
города, как и по адресу Пизы, страшное проклятие и дивится, как
же Генуя за свою злобу еще не стерта с лица земли. Но мне кажет#
ся, что встречей с Уголино развитие пилигрима заканчивается, т. е.
подходит к концу «адский» этап его развития. Встретив Альбериго
и сам прибегнув к обману и лжи, он на миг превращается в одного
из демонов, которые терзают грешников и находят в этом удоволь#
ствие. Рассказу об иноке Альбериго, получившем адские финики
взамен кровавых смокв, присущи фарсовые черты, это сатировская
драма, следующая за трагедией Уголино. Как бы в подтверждение
этого поэма намекает на предприимчивых бесов, бродивших у смо#
ляного рва, где варились мздоимцы. Ведь Альбериго называет имя
70
ферову телу. Добравшись до его бедра, Вергилий поворачивается
головой в противоположном направлении – с немалым трудом, еще
и потому, что здесь, в этом опасном месте, Данте висит у него на
шее. Теперь Вергилий взбирается вверх, и у пилигрима перехваты#
вает горло, ведь он думает, что они возвращаются вспять, в Ад. На
самом же деле они миновали центр земли. Теперь пилигрим видит
Люцифера снизу. Опять аллегория, указывающая, что Ад – мир,
перевернутый вверх тормашками, что всё там нужно лишь вывер#
нуть наизнанку – и воздвигнутся Божия любовь и Божии небеса.
Данте был в Аду гостем, туристом, но вместе с тем и сам пережил
многое из жизни осужденных. Разумеется, был он и пророком, и
моралистом, который, загоревшись гневом Божиим, выставлял на
обозрение разнообразные грехи и бичевал свое время. Но особенно
трогает он нас как участник событий в Аду и как человек, потому
что, с нашей точки зрения, важнее понимать, нежели судить. Пи3
лигрим выбирается из Ада благодаря милости, в которой посредни#
чает Беатриче, неусыпно за ним следящая. Сам он ничего сделать не
может, потому#то символично, что в тяжком последнем восхожде#
нии Вергилий несет его на себе. Рассказчик же Данте способен про#
должить повествование, как указывал Брунетто Латини, благодаря
своему гению и целеустремленной воле проникнуть в глубины души
и отвоевать их секреты, чтобы ни ему самому, ни его читателям
впредь не пришлось жить по#старому, не зная самих себя и тех сил,
что подспудно движут нашими словами и делами. Кантика «Ад» в
«Комедии» завершается так:
Мой вождь и я на этот путь незримый
Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,
И двигались все вверх, неутомимы,
Он – впереди, а я ему вослед,
Пока моих очей не озарила
Краса небес в зияющий просвет;
И здесь мы вышли вновь узреть светила. –
E quindi uscimmo a riveder le stelle.
(XXXIV, 133–139)
Отрадная жизнь
Пилигрим и Вергилий выбрались на волю. Пилигрим «расстался с
темью без рассвета, / Глаза и грудь отяготившей мне» (I, 17–18).
Вернулся к отрадному свету, и это означает для него огромное об#
легчение. Читатель «Комедии» ощущает это облегчение в самом ха#
рактере стихов, который претерпевает метаморфозу. Схождению в
Ад предшествовала картина сумрачного леса. Кантика «Чистили#
ще» начинается картиною моря:
Для лучших вод подъемля парус ныне,
Мой гений вновь стремит свою ладью,
Блуждавшую в столь яростной пучине.
Per correr miglior acqua alza le vele
omai la navicella del mio ingegno,
che lascia retro a se
2
mar si crudele.
Происходит это на рассвете пасхального утра, на третий день
странствия пилигрима. У горизонта «маяк любви, прекрасная плане#
та, / Зажгла восток улыбкою лучей, / И ближних Рыб затмила яс#
ность эта» – Lo bel pianeta che ad amar conforta, / faceva tutto rider
l’oriente, / velando i Pesci ch’erano in sua scorta (cт. 19–21). Итак,
восходит Венера, затмевая блеском созвездие Рыб. Улыбка, загора#
ющаяся на востоке, предвестье рассвета, не гаснет на протяжении
всех песней «Чистилища».
Этим вешним утром путники добрались до подножия горы Чисти#
лища, расположенной в южном полушарии, посреди океана. Место#
положение ее – выдумка самого Данте. Имея пристрастие к геомет#
рической точности, он сделал Чистилище аниподом Иерусалима.
Согласно средневековым представлениям, город, где был распят
Христос, находился в центре обитаемого мира. По Данте, в проти#
воположном полушарии центр образует гора Чистилища, окружен#
ная мировым океаном. На вершине горы помещается Земной Рай,
откуда некогда были изгнаны Адам и Ева. Именно туда придет пи#
лигрим в конце своего восхождения на гору.
Солнце пока не взошло. Путники стоят на берегу мирового океа#
на. Там я их и оставлю на протяжении этой и следующей главы, ведь
75
землей, по соседству с Адом (такой точки зрения придерживался, к
примеру, Фома Аквинский), – а определил ему место наверху, на
поверхности земли. Ведь в известном смысле пилигрим начинает те#
перь собственную жизнь. По выражению Умберто Козмо (Umberto
Cosmo), Чистилище – Дантова записная книжка.
Можно сказать и иначе: от кошмара и безнадежной боли повест#
вование возвращается к обычной, повседневной жизни. В Аду боль
бессмысленна. В Чистилище же страдание исполнено смысла, и от#
того отчаянию нет места. Здесь допустимо сравнение с женщиной,
которая мучается родовыми схватками. Она хотя и вызывает сочув#
ствие, стонет, просит обезболивающего, но внутренне все время
улыбается. И сама она, и окружающие знают: происходит великое
событие, из бездонных глубин является новая жизнь.
У смертного одра близкие твердят себе утешительные слова, какие
только приходят им в голову, и с надеждой ждут, что скажет врач.
Но в глубине души каждый знает, что утешение не более чем лице#
действо, декорум, «искусственные цветы», к которым прибегают в
этот миг беспредельного отчаяния. Скажи кто#нибудь правду – и
все испытают облегчение, освободятся. В Дантовом Аду это, мож#
но сказать, уже свершилось. В самом отсутствии надежды заключе#
но утешение. Правда, сколь она ни ужасна, лучше лжи. Изреченная
боль даже последнему негодяю дает мужество выстоять. Именно
слова воплощают ту боль, которая поддерживает жизнь, потому
что, останься боль безмолвной, она поработила бы нас.
Напротив, когда рождается ребенок, утешение реально, живою
птицей летает оно по комнате. Достаточно лишь сказать измученной
роженице, что обезболивающее может повредить ребенку, и она
безропотно согласится. Ведь все это как бы экзамен. С каждым
мгновением в малыша вливается все больше упований. Рождается
новая жизнь, и ничто в этот миг, сколь он ни мучителен, не поколеб#
лет веры и надежды.
Такова же обстановка в Чистилище. Там вершится переход от бо#
ли к счастью. Оттуда уже близко до жизни более могучей и вели#
кой, к которой ты однажды пробудишься. Если в Аду существует
мечта о чем#то лучшем, о чем#то ином, то она ложна, несбыточна.
Когда обман развеивается, душа с удвоенной ясностью видит, что
вокруг лишь камень, пустыня, смерть. В Чистилище такая мечта ре#
альна, поскольку, хотя смерть в конечном итоге вонзает свои когти
77
после тяжких переживаний в Аду они нуждаются в отдыхе. Сам же
попробую обрисовать характер того места, где они очутились, а за#
тем остановлюсь на основных структурных особенностях «Божест#
венной Комедии».
Согласно верованиям католиков, Чистилище, Пургаторий, есть
обитель спасенных душ, которым, прежде чем они попадут в Рай,
требуются закалка и очищение. Это второе царство умерших, где
пилигрим странствует вместе со своим вожатым, Вергилием. Он
восходит на гору и, как и в Аду, обнаруживает, что там господству#
ет строгая моральная схема. Гора поднимается вверх уступами, и на
каждом уступе происходит очищение от определенного рода грехов.
Как и в Аду, главный принцип здесь таков: чем ниже уступ и чем тя#
желее грех, тем большее противодействие испытывает путник. Пи#
лигрим и читатель снова очутились в моральном музее. Отличие в
том, что в Аду не было развития, грешники, вечно неизменные, ви#
тали, точно мухи, в застывшей смоле проклятия, тогда как Чистили#
ще – «инкубатор», где лопаются скорлупки и распускаются почки.
Пилигрим Данте вступил в Ад и прошел через девять его кругов,
как чужак проходит через огромный ночной город. Он знал, что ока#
зался в тюрьме, но шагал по ней не с кодексом законов в руке, а как
человек, у которого в груди есть сердце. И откликался на увиденное
то состраданием, то отвращением. То плакал, то саркастически усме#
хался. Таков же он и здесь, в Чистилище. Причем это реальное мес#
то, а не теологическая спекуляция. Звезды, сияющие над ним, когда
он выбирается из#под земли, – настоящие, и бескрайнее море, рас#
кинувшееся до горизонта, – тоже настоящее. Когда встает солнце,
тело пилигрима отбрасывает настоящую тень. В Чистилище он нахо#
дится точно так же, как Гекльберри Финн находится на большой
мутной реке Миссисипи, когда ночью под звездами плывет на плоту.
Ад как тюрьма чужд нам и враждебен, но как состояние хорошо
знаком. Пилигрим странствовал через юдоль людских страданий. С
Чистилищем обстоит точно так же. Учреждение для посмертного
исправления душ представляется большинству из нас противным
здравому смыслу и нелепым. Зато как состояние Чистилище нам
более чем знакомо, ибо оно просто#напросто идентично нашей жиз#
ни – той, какою мы живем на земле.
Поистине гениально поэтому, что Данте не стал помещать Чисти#
лище там, где его обыкновенно помещали в Cредние века, – под
76
прямо, когда она долго едет домой на автобусе. Но какое блажен#
ство охватывает ее, когда педагог то и дело цепляется к ней, делает
замечания, читает резкие нотации. Ведь это доказывает, что важная
персона, стоящая у зеркала или сидящая на плетеном стуле у форте#
пиано, считает целесообразным заниматься именно ею, исправлять
ее ошибки, насмехаться над нею. Далеко#далеко маячит рай, где ве#
ликие балерины словно пушинки парят перед публикой, у которой от
этих откровений из сферы высшей жизни ширятся сердца.
Иначе говоря, Чистилище являет собою боль, которая имеет
смысл, тяжкий труд, приносящий результаты. Чистилище – вера,
несмотря ни на что. Чистилище – наша жизнь. Как только Данте
приводит нас туда, мы в тот же миг узнаём это место. Вокруг при#
рода, знакомая нам по земле. Пилигрим держит путь среди весен#
них ландшафтов, в которых легко узнаваемы итальянские прообра#
зы. Рассказчик Данте, совсем недавно явивший нам свои таланты в
описании выжженных огнем и скованных льдом пустынь, теперь,
призвав на помощь все свои способности, рисует природу в ее жи#
вой вешней прелести. И предпочтение отдает картинам, которые ув#
лекают мысли к мгновениям отрадного преображения и покоя в при#
роде. В начале Песни семнадцатой он поясняет новое душевное зна#
ние такой картиной: путник, внезапно застигнутый в горах туманом,
видит окружающий мир смутно, как подслеповатый крот, потом
вновь пробивается солнце, туман тает, и глубоко внизу взору откры#
ваются долины. В Песни двадцать седьмой пилигрим, Вергилий и
Стаций укладываются спать каждый на своей ступени. Над ними
горят яркие звезды. Все трое затихают, как затихает стадо коз в са#
мую жаркую пору дня, когда уходит в тень и после скачек по утесам
отдыхает под присмотром пастыря, который, «опершись на посо#
шок, / Стоит вблизи, чтоб им была защита» (ст. 80–81). В Песни
двадцать восьмой, когда пилигрим достигает Земного Рая, где в ле#
сах поют тысячи птиц, а воздух полон цветочных ароматов, говорит#
ся, что в ветвях пробегает ветер, как «над взморьем Кьясси напол#
няя бор» (ст. 20). Кьясси – сосновый лес и река вблизи Равенны,
где, как известно, долго жил Данте. Побывав в подземном мире,
получив напоминание о жизни без единого проблеска света, мы вер#
нулись домой, в свою жизнь, какой она была в лучшие ее мгновения
и какой бывает, когда мы еще верим, что стоит воспитывать ребен#
ка, бороться с глупостью в мире и вникать в великую поэзию.
79
и в сердце того, кто еще не родился, никто не станет отрицать и ста#
вить под сомнение, что новорожденный, если ему суждено жить,
встретит перво#наперво солнечный свет и любящий взгляд.
Оказавшись в Чистилище, пилигрим обнаружит, что здешние ду#
ховные условия не отличаются от земных. Посмотревший в глаза Ме#
дузе каменеет и навек остается пленником своей меланхолии. Однако
никто не способен жить, не делая тех или иных уступок иллюзии, что
в жизни есть смысл. В первую очередь это относится к детству и
юности, а эти#то два возрастных периода как раз и занимают цент#
ральное место в песнях «Чистилища». Чистилище – это сама воля к
жизни, стремление быть и действовать. По одну его сторону прости#
рается пустыня смерти – Ад, где обитают люди, утратившие душу; по
другую сторону – мечта о спасении и вечности, Рай. «Чистилище» –
средняя из трех кантик «Комедии». И мы действительно находимся в
середине. Есть люди, которые во всем видят смерть, и люди Cредне#
вековья, как и мы, не забывали об этом аспекте. Но нет таких, кто бы
не жил в свое время ребенком и доверчивым юношей.
Позвольте мне показать еще на двух примерах, чт^o есть Чистили#
ще, ибо, по#моему, прежде чем начнется восхождение на гору, сто#
ит пояснить, каков характер здешней жизни. Чистилище сходно с
жизнью в спортзале, как ее воспринимает пятнадцатилетний маль#
чуган, сосредоточивший там все свои амбиции, или – для девочки
того же возраста – с жизнью в классической балетной школе. Горя#
чее честолюбие захватывает мальчугана, причиняя ему жестокие му#
ки. Вместе с тем он счастлив приходить в зал, чувствовать, как ра#
ботают руки и ноги, как легко ему прыгается в мягких гимнастичес#
ких туфлях. Перед его внутренним взором проходят гимнасты#чем#
пионы, и ничто на свете не может скрыть от него, что они мастера,
а он всего лишь жалкий новичок. Ему известно, что здесь властву#
ют неумолимые законы. Во время прыжка через коня ты должен ли#
бо сохранять прямую осанку, рискуя с размаху угодить коню на шею
и здорово расшибиться, либо ты никогда это искусство не освоишь.
Либо утром и вечером надрываешь пуп с гантелями и кольцами, ли#
бо ничегошеньки не добьешься. Либо терзаешь собственное тело и
безропотно принимаешь тренерскую схему упражнений, либо так и
останешься ничтожеством.
Аналогичным образом обстоит и с девочкой в балетном классе. Ее
бросает в пот, и она толком не знает, хватит ли у нее сил держаться
78
Писать как Бог
В исследовании художественных особенностей «Комедии» совре#
менное дантоведение пришло к новым, интересным выводам, кото#
рые явились результатом углубленного проникновения в средневе#
ковую картину мира. Я всего лишь дилетант, попутчик, вниматель#
но выслушавший мастеров, и очень благодарен таким знатокам, как
Эрих Ауэрбах (Erich Auerbach), Этьен Жильсон (Etienne Gilson),
Чарлз С. Синглтон, Джозеф А. Маццео, Юхан Кидениус (Johan
Chydenius), Умберто Козмо, Эрнст Курциус (Ernst Curtius) и др.
Порой их позиции расходятся, и мне было нелегко сделать выбор.
Главным для себя я считал отыскание продуктивной исходной точки,
путей, ведущих в глубь великой поэмы, ракурсов и путеводных ни#
тей, которые облегчат мне понимание и разъяснение. Мое изложе#
ние предельно сжато, и я позволяю себе известную стилизацию. В
процессе письма я не всегда отдаю себе отчет в том, откуда берутся
сведения, которыми я пользуюсь. Не всегда мне понятно и где про#
ходит граница между заимствованным и моим собственным. Все
мною сказанное мое лишь в том смысле, что, как я полагаю, нахо#
дится в моем распоряжении.
Данте писал «Комедию», руководствуясь высочайшим образ#
цом – Господом Богом. Касательно Бога сам Данте и его эпоха, в
частности, придерживались следующих воззрений. Бог сотворил
мир дыханием совершенной любви. Сотворенное – земля, деревья,
животные, люди – и история с ее битвами, убийствами властителей,
взлетами и падениями великих цивилизаций существуют просто и
однозначно и вполне постижимы чувствами и разумом. Однако нич#
то в мире не существует исключительно само по себе. Любая вещь
и любое событие суть еще и знаки и обладают значением, выходя#
щим за пределы их самих. Творение и история – это книга, написан#
ная рукою Бога. Понимающий читает грандиозные страницы и ви#
дит, каков был Божий замысел во всем этом.
Бог написал еще одну книгу – Библию. И написана она тем же
способом, что и книга Творения. Первая книга Библии – Бытие –
начинается с того, что Бог создает небо и землю, а ее последняя кни#
га – Откровение св. Иоанна – заканчивается Страшным судом,
наступающим, когда истекает срок, отмеренный Богом человеку.
Меж Творением и Страшным судом происходит величайшее из всех
81
В Аду Данте встречал приговоренных к наказанию, но духовно
никак этой карой не затронутых. Они находились в тюрьме, но не
были сломлены. Держались, потому что не изменили себе. Гордое
племя. Читающий песни «Ада» в трепетном волнении замирает пе#
ред великими фигурами, переживая драматический конфликт меж
ужасом кары и непоколебимой стойкостью приговоренных. В Чис#
тилище же люди, которых встречает пилигрим Данте, хотя и несут
наказание и нередко терпят немалые муки, но с радостью принима#
ют боль, ибо знают: она развивает их, делает достойными Рая.
Философия справедливости, действующая в Дантовом Аду, –
принцип возмездия. Зуб за зуб, око за око, жизнь за жизнь. Узни#
кам в огромной тюрьме это совершенно ясно. Бертрам (Бертран) де
Борн как факел несет в руке собственную голову, оттого что натрав#
ливал друг на друга отца и сына, а значит, разъединял то, что долж#
но составлять одно целое. Он сам говорит Данте, что кара его –
заслуженное воздаяние: «И я, как все, возмездья не избег» – lo
contrapasso (XXVIII, 142). В Чистилище правосудие более гуман#
но и современно. Фома Аквинский не только считал, что Чистили#
ще расположено под землей, возле Ада, но и верил, что кары в Аду
и в Чистилище одного порядка. В наше время об этом, в частности,
писал Бернард Стамблер (Bernard Stambler) в своей работе «Дан#
тов иной мир» («Dante’s Other World»). У Данте в Чистилище,
напротив, даже речи нет о том, чтобы назначать кару, равносильную
тому или иному греху. Вместо этого Данте ищет способы исправить
заблудших, вернуть больным здоровье. Вот почему в его Чисти#
лище нет возмездия. Там дело идет только о том, как искоренить
грехи.
И манера повествования у Данте, естественно, меняется. Ад –
это скалы и рвы, он архаичен и полон драматизма. Там ни на миг не
прерывается связь с древним царством смерти и демонов, и эта кан#
тика «Комедии» более всего зависима от образцов. В Чистилище
автор смелеет, обретает новый лирический взгляд. Он выходит в не#
изведанные воды, дышит глубже и свободнее. Здесь уже не сплош#
ные унылые равнины. Свет ярче озаряет и самого пилигрима, и его
борьбу с моральными и религиозными проблемами.
Весенняя итальянская природа обрамляет величественные образы
мира дружества, любви, политики, просвещения и поэзии.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]