От ада до рая

Христом; моральный смысл открывает переход души от плача и тя# гости греха к блаженному состоянию; анагогический – переход свя# той души от рабства нынешнего разврата к свободе вечной славы. И хотя эти таинственные смыслы называются по#разному, обо всех в целом о них можно говорить как об аллегорических, ибо они отлича# ются от смысла буквального или исторического. Действительно, слово аллегория происходит от греческого alleon и по#латыни озна# чает «другой» или «отличный».

Это Дантово толкование собственного произведения целиком сле# дует господствующему шаблону. Но Данте, пожалуй, использует тер# мин «аллегорический» в более широком смысле, нежели было приня# то. Например, у Фомы Аквинского аллегорическим называется прос# то#напросто второй смысловой уровень, что куда лучше совпадает и с нашим словоупотреблением. Два других примера четвероякого спосо# ба толкования (оба они заимствованы из работы Юхана Кидениуса «Типологическая проблема у Данте» – «The Typological Problem in Dante»), возможно, помогут прояснить этот вопрос. Бог создал райс# кий сад. Там благоухали настоящие цветы, пели настоящие птицы, и яблоко, которое взяла Ева, было таким же реальным, как те, что про# даются у нас на рынке. В аллегорическом смысле Рай до грехопаде# ния являл собою образ Церкви. Согласие в Раю – аллегория, которая для набожного человека знаменовала жизнь Церкви на земле. Мо# ральный же смысл состоял в том, что Рай описывал умиротворен# ность духа, к которой должно стремиться каждому человеку. Нако#

Опять#таки и Библию надо читать двояко. Все в ней написанное в буквальном смысле правдиво. Каин убил Авеля. Давид плясал, об# нажившись, перед ковчегом завета. Иисус воскресил Лазаря. Но есть там и сокровенный, глубинный смысл, причем троякий, потому# то фактически действие в Библии развертывается одновременно на четырех уровнях. Первый уровень, буквальный, напрямую сообща# ет о случившемся. Его можно назвать историческим планом. Второй уровень трактует о том, чтo рассказ означает. Здесь речь идет о рас# смотрении сообщаемых исторических фактов как аллегорий, таящих в себе истины, которые может обнаружить понимающий. Третий уровень – моральный – наставляет человека, как ему дoлжно жить. Наконец, четвертый уровень – самый удивительный: его называют анагогическим, и он открывает человеку грядущие события и небес# ные феномены.

ти? На основе ответов мы делаем выводы о характере и поступках. Ищем мотивацию, причины. Человек Средневековья, наверно, за# давал те же вопросы. Но куда важнее для него было другое: что символизирует эта историческая личность? В чем ее предназначе# ние? Чьим прообразом она является? Мы полагаем, что, собрав все мотивы, можем истолковать поступки человека. Скажите нам, како# ва была египетская принцесса, усыновившая Моисея, и тогда мы скажем, в чем тайна великого пророка. Средневековый человек, по# нимавший, что Моисей был эскизом, прообразом Христа, изучал Христа, чтобы постичь Моисея. Разве же набросок не становится понятнее, когда изучишь готовый шедевр? Подобным образом об# стоит и с Раем, и с невестой в Песни Песней – лишь на небесах мы постигаем их подлинную сущность.

нец, четвертый смысл, анагогический, сводится к тому, что Рай де# монстрирует нам образ вышнего счастья, ожидающего на небесах. Иначе говоря, есть два Рая – земной и небесный, и оба реальны.

Некоторые современные исследователи – особенно энергично выступает здесь Чарлз Синглтон – полагают, что Данте, говоря в письме к Кан Гранде о том, что «Комедию» следует толковать как Библию, заявляет исключительную, эпохальную претензию. Ведь тем самым он утверждает, что его произведение не похоже ни на ка# кое другое, что не в пример Овидию он не маскирует правду пре# красной ложью и его дoлжно принимать всерьез на всех четырех смысловых уровнях.

ния, но так и не закончил, он анализирует дилемму поэта и приво# дит пример из Овидия. Овидий, говорит Данте, создает стихи об Орфее, который своею поэтической песней укрощал диких зверей и заставлял деревья и камни приближаться к нему. Но это не букваль# ная правда, а аллегория, означающая, что искусство способно смяг# чить жестокие сердца. А вот если б стихи эти написал Бог, букваль# ный уровень был бы правдив и камни двигались бы на самом деле. Таким образом, продолжает Данте, поэт являет «истину, скрытую под прекрасной ложью». Аллегорический уровень – правда, а бук# вальный – ложь. Поскольку же поэт в своей деятельности принуж# ден пользоваться камуфляжем и масками, он не может избежать ду# ховного осквернения.

Что память вслед за ним идти не властна”. Чтобы понять это, нуж# но знать, что в данной жизни человеческий ум, по причине единой природы и общности с умственной субстанцией, находящейся отдельно от него (Данте намекает на ангелов; см. ниже, гл. «Анге# лы». – У.Л.), когда он поднимается, поднимается настолько, что память после его возвращения слабеет, ибо он превысил человечес# кие возможности. Это подсказано мне словами обращения Апосто# ла к Коринфянам: “Знаю о таком человеке, только не знаю – в те# ле или вне тела: Бог знает, – что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать”. Вот по# чему, превзойдя возвышением разума человеческие возможности, автор не помнил того, что происходило вне его. Это же подсказано Матфеем, когда он повествует о том, как три ученика пали ниц на землю, не умея потом ничего рассказать, ибо обо всем забыли». Да# лее Данте ссылается на Иезекииля, на св. Бернара (Бернарда) Клервоского, на Августина и продолжает: «Если же они взвоют, упрекая автора и возражая против способности столь высоко возно# ситься, пусть прочтут Даниила, из которого узнают, что даже На# вуходоносор по воле Божьей видел некоторые вещи, говорящие против грешников, но потом забыл их. Ибо Тот, кто “повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных”, порой милостиво обращающий, по# рой строго наказующий в зависимости от того, как Ему угодно, яв# ляет славу Свою даже тем, кто пребывают во зле».

условиях обретает ценность. «Водяной» говорит о том, как больно быть вне круговорота жизни и смерти, а еще о неизбывной жажде спасения. «Икар» же повествует о возможности экстатического восторга, о мгновении, когда плодные оболочки рвутся и рождается новая реальность. Однако этот смысл для нас в стихах не главный, и говорим мы не об аллегории, а о символе, имея в виду поэтический образ, созданный не одним только разумом и рационально не объ# яснимый, но рожденный в глубинах души и сформированный сила# ми, какие сам поэт, пожалуй, осознает не всегда, – образ, который анализ никак не может истолковать целиком и полностью. Чтобы понять эти три стихотворения, нужно все время переноситься с од# ного смыслового плана на другой. Мы так и делаем. И то видим в стихах Линдегрена подлинного мифического Икара, то заражаемся беспримерным восторгом, которым пронизано видeние поэта. Мы бы с легкостью приняли и утверждение, что всем этим стихам свой# ствен и анагогический смысл. Мы хотя и не верим в новую жизнь после смерти, но с готовностью согласимся, что, когда все смысло# вые уровни, постижимые для нашего разума, исчерпаны, остается кое#что еще, указующее на покуда непостижное.

Наисвященным из священных чисел будет в таком случае десятью десять, т. е. сто. Вот почему в «Комедии» сто песней и она уже в ос# нове своей отражает математическое равновесие, каковое является особенностью Бога.

Если читаешь «Комедию» согласно собственным указаниям Дан# те, но при этом помнишь, что не всегда могут иметь силу сразу все четыре смысловых уровня, то получаешь возможность свободно двигаться в огромном мире поэмы. Не надо любой ценою искать ал# легорическое толкование, ведь не исключено, что именно в рассмат# риваемом отрывке поэт был сосредоточен на моральной, анагогичес# кой или аналогической мысли. Впервые мы видим пилигрима в сум# рачном лесу, и аллегорический смысл здесь сомнений не вызывает. Хищные звери – рысь, лев и волчица, – сгоняющие его с тропы, это «прекрасная ложь», под которой мы видим тяжкие грехи, сби# вающие человека с пути. Появляется Вергилий и пророчествует о Псе, который покончит с Волчицей, символом ненасытной алчности и корыстолюбия, более всего ненавистных Данте. Нам ясно, что Пес, который вкусит «Не прах земной и не металл двуплавный, / А честь, любовь и мудрость» (1, I, 103–104), есть знак, или образ, грядущего Спасителя. Когда же начинается странствие, когда пи# лигрим входит во врата Ада, рассказчик Данте – человек, являю# щий собою орудие его инспирации. Все, что он пробуждает в своей фантазии, обретает реальный образ, материализуется и уже не во всякий миг подвластно его рассудку. Аллегория наполняется кровью и идет собственным путем. Потому#то крики, доносящиеся до пилигрима, не символичны, а вполне реальны. Потому#то Франчес# ка – реальный человек, а не аллегория запретной любви. Потому# то деревья в лесу самоубийц, вне всякого сомнения, души, превра#

право существовать, даже когда не удается выявить и описать глу# бинный смысл. Буквальный его план так же правдив, как букваль# ный план Библии. В своей работе поэт использует людей, природу, события, а они в конечном счете созданы Богом. И поскольку всё сотворенное в свою очередь есть знак, поэт может быть уверен, что и его материал превосходит собственные пределы. Это поэтическое произведение, каким оно существует на бумаге в данный момент, на буквальном уровне обладает ничуть не меньшей важностью, нежели то, чтo оно выражает. Именно то, что произведение являет собою, и определяет всё. То, что оно выражает, не второстепенно, однако здесь поэта можно привлечь к ответу не больше, чем Бога. Он – су# верен, устанавливающий собственные законы, а не слуга, которого господин может призвать к себе и потребовать отчета. Ему не воз# браняется принять Бога за образец и оттого развертывать свое про# изведение сразу на нескольких уровнях. Но когда это не удается – он же не Бог, а человек, – буквальный уровень остается не менее важен, чем три других, и имеет полное право на свободное развитие. Ведь этот буквальный уровень, может статься, не правдив истори# чески, по человеческим критериям, но существует еще и правда по# эзии, плоть и кровь поэтического произведения.

куда Герион – он двигается в воздухе, точно угорь, используя лапы как стабилизаторы, а ядовитый скорпионий хвост как руль, – стре# мительно низвергся, будто сокол, утомленный охотой, и когда они слезают с отвратительного чудовища, укрощенного властной волей и чарами Вергилия, оно сей же миг мчится прочь, как стрела, выпу# щенная из лука. Аллегория, простая, словно загадка в букваре, обернулась таинственным живым существом.

Читая «Божественную Комедию», надо научиться менять уровни выражения, понять, что здесь нет одного#единственного ключа, ко# торый подходит ко всем замкам, как нет и Ариадниной путеводной нити. Дороти Сейерс, с легкостью сыплющая бойкими формулиров# ками, говорила, что путешествовать по «Комедии» можно так же, как через Атлантику, пользуясь разными средствами сообщения – подводной лодкой, пароходом, самолетом. Что ни выбери, цель бу# дет достигнута. Однако этот образ не вполне удачен, ведь посреди океана «Комедии» зачастую необходимо сменить средство передви# жения, что вовсе не рекомендуется, если пересекаешь настоящий океан. В «Комедии» вот сию секунду видишь, как куколка букваль# ного смысла пытается стать мотыльком и расправить свои крылыш# ки, а уже в следующий миг идея, абстракция облекается плотью по# эзии и, утрачивая однозначность, оборачивается чем#то иным. Мы то разгадываем аллегорическую загадку, то вникаем в аналогию, где главная общность отодвигает в сторону менее существенные разли# чия. Толкователь должен все время скакать, отпустив поводья, и продвигаться вперед с величайшей осторожностью.

Решив писать свою поэму так, как Бог писал Библию, рассказчик Данте отыскивает самую плодотворную из всех отправных точек. Он двигается меж смысловыми уровнями, однако неукоснительно следит, чтобы ни один из них не попадал в зависимость от другого. В центре произведения он помещает себя самого, каким был в трид# цать пять лет. Он присутствует в «Комедии» как реальный человек, но, поскольку он тоже создан Богом, в жизни его заложен Божий

Странники стоят на берегу. Они в Чистилище, которое есть мета# фора нашей собственной жизни и построено по аналогии с жизнью на земле. Звезды тускнеют, восходит солнце. Путники, оставившие за спиной мрак и проклятия Ада, похожи на людей, уцелевших в ко# раблекрушении. Вернее сказать, на воскресших из мертвых. Пас# хальное утро, ранняя весна. Стало быть, перед нами воскресение в четверояком смысле. Пилигрим выбрался из Ада. Владычество зи# мы сломлено. Умерший Бог пробуждается и отваливает камень от гроба. Поэма, «Божественная Комедия», после долгого пребывания в царстве смерти вступает в царство жизни. Каждый волен выбрать какой угодно уровень, а странствие меж тем продолжается.

На рассвете пасхального дня пилигрим Данте и Вергилий шагают по зеленому лугу, который полого сбегает к берегу, где плещутся вол# ны. Через месяц пилигриму исполнится тридцать пять лет. Если Джотто, современник и друг Данте, правдиво запечатлел его черты на своей фреске, единственном дошедшем до нас портрете поэта, то у него было угловатое лицо, тонкий горбатый нос и глубоко поса# женные глаза. «Был наш поэт, – пишет Боккаччо через несколько лет после его смерти, – роста ниже среднего, <...>. Лицо у него было продолговатое и смуглое, нос орлиный, глаза довольно боль# шие, челюсти крупные, нижняя губа выдавалась вперед, густые чер# ные волосы курчавились, равно как борода, вид был неизменно за#

и тот, услышав, что некая жена в Раю проявляет интерес к Данте, сра# зу соглашается. Он призывает Вергилия омыть лицо Данте и опоясать пилигрима «тростьем» (тростником) в знак готовности к смирению. Чувства человека должны быть подобны тростнику, сгибающемуся перед волнами, – излюбленный в Средние века образ, которым у нас в Швеции охотно пользуются, говоря о св. Биргитте.

бы обнять его. Вергилий, подняв Стация, говорит:

«Смотри, как знойно, – молвил тот, вставая, – Моя любовь меня к тебе влекла, Когда, ничтожность нашу забывая,

ей судьбе, она изображает человека одновременно как члена обще# ства и как вневременнoе существо перед лицом любви, справедли# вости и смерти. Присутствие Вергилия в «Комедии» ежеминутно напоминает Данте, что вот эти#то притязания и дoлжно претворять в жизнь настоящему поэту.

овец, которые выходят из загона и робеют идти дальше. Одна за другой они выбегают из ворот, останавливаются, опускают головы. Позади теснятся остальные, но первые все стоят, сами не зная поче# му (III, 79–84).

Среди вновь прибывших душ находится флорентийский компози# тор Каселла, один из друзей Данте. Обрадованные нежданной встречей в чужом краю, друзья обнимаются, но Данте – как Улисс в Гадесе, обнявший свою мать, – обнаруживает, что руки его смы# каются на собственной груди. Друг мертв, он всего лишь тень, с улыбкой отдалившаяся.