Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От ада до рая
.pdf
ранов. Ад – место сбора для тех, кто опустился на демоническую
ступень. Туда стекаются мертвые боги, уроды, кошмарные женщи#
ны#змеи и мужчины#быки, все искалеченные и насмерть заблудшие
в подземных пещерах естества и души. Ад – царство демонов, су#
ществовавшее задолго до христианства, но вобравшее в себя также
иудейских и библейских духов бездны во главе с Люцифером, пад#
шею Утренней звездой.
Но где же находились демоны, прежде чем добрались до конеч#
ного пункта страдания, прежде чем свет угас в их душах? Когда па#
лач достигает такого совершенства, что может шутить за работой?
От тех веков до нас дошли живописные полотна, где мы видим па#
лачей, на лицах которых словно бы отражается полнейшее равноду#
шие к положению осужденных. Неужто эти палачи настолько очер#
ствели, что оставались безучастны, или же их бесчувственность
обусловлена верой в то, что они служат правому делу? Настоящие
палачи, которых воочию видели Данте и его современники, служи#
ли государству и церкви. Пыткам и казням обрекали людей, кото#
рых по доносу объявляли безбожниками. Первая половина XIII ве#
ка ознаменована чудовищным истреблением альбигойцев. Палачи
вершили божественное правосудие, а тот, кто протестует, бесприн#
ципен и опрометчив.
В Песни двадцатой, предшествующей бесовским забавам у смоля#
ного рва, пилигриму встречается толпа людей, бредущая очень мед#
ленно, в слезах. Сначала ему кажется, будто они «водят литании»,
но, как только они подходят ближе – в Аду темно, и оттого нетруд#
но впасть в ошибку, – он замечает, что головы у них повернуты на
сто восемьдесят градусов. Чтобы видеть дорогу, они поневоле пя#
тятся задом. Потому и бредут так медленно. Слезы бегут у них по
спине, стекая в ложбину меж голых ягодиц. Кара отмерена согласно
простому символическому правилу, столь любимому в те времена.
Здесь несут наказание прорицатели, пытавшиеся заглядывать в бу#
дущее. Оттого Господь и свернул им головы. Среди них – Тиресий,
который с помощью колдовства предрек Улиссу (Одиссею), чтo его
ждет в грядущем. Рассказчик Данте призывает читателя извлечь
урок из увиденного и сообщает, что сам заплакал, гдядя на это.
Он плачет, опершись на скалы в долине прорицателей. Вергилий,
обычно невозмутимый, прикрикивает на него: «Ужель твое безумье
таково? <...> / Здесь жив к добру (la pieta
2
) тот, в ком оно мертво»
43
остротами. Даже у Бельмана1в самых буйных его «Посланиях» ни#
чуть не больше движения и непосредственности. Грешники, понят#
но, тоже тут как тут – забились в смолу, точно лягушки летним
днем в болотную жижу. Однако здешний черный юмор гонит сочув#
ствие прочь. Слово забирает шут и одерживает победу. Читатель
соглашается с мыслью, что и в Аду есть место для фарса, что по со#
седству с величайшим страданием найдется запасный выход черно#
го юмора.
Эти бесы являют собой нулевую точку морали, принадлежат к
этакому гангстерско#палаческому клубу, который за работой раз#
влекается абсурдными выходками. Они абсолютное зло, и нам
трудно поверить, что существуют они только в нашем воображении.
Это конечные станции на пути страданий. Отринув все человечес#
кое, они целиком и полностью предались миру демонов. Вот почему
в моральной схеме их можно использовать лишь для фарсов или для
антуража.
Казалось бы, Ад должен быть им по нраву, как змее болото. И ес#
ли говорить о бесах#поварятах с баграми, так оно и есть. Однако ж
другие демоны терзаются. У многих из них великое прошлое. Ког#
да#то они были богами, полубогами, царями, героями античных ми#
фов или истории. Судья в Дантовом Аду, как и в «Энеиде» Верги#
лия, – критский царь Минос. Сей блистательный владыка могучей
морской и скотоводческой державы, который вместе со своей семь#
ей – Пасифая, что, забравшись в деревянную телку, предлагала се#
бя быку, была его женой, Ариадна с клубком, спасительница Тезея,
была его дочерью – играл столь важную роль в эллинской фанта#
зии, преобразился под землею в чудовище с хвостом#бичом. Он
указывает грешникам их место в Аду, обвивая несчастных своим
хвостом, – число витков означает соответствующий круг Ада. Ста#
ло быть, хвост у него такой длинный, что может обвить грешника по
меньшей мере девять раз. Плутос, бог богатства, стережет четвер#
тый круг Ада, где скупцы и расточители толкают грудью камни, а
изображен он как волк с вздувшейся мордой. Благородный кентавр
Хирон, воспитатель Ахилла, стоит на страже у кровавого озера ти#
42
1
Бельман Карл Микаэль (1740–1795) – знаменитый шведский поэт. Русские перево#
ды его «Посланий, песен и завещаний Фредмана» выпущены издательством Чернышева
(СПб) в 1995 г.
II
В Песни двадцать четвертой «Ада» пилигрим и Вергилий выходят
к горной расселине. Путь туда так утомителен, что пилигрим, изму#
ченный и запыхавшийся, садится наземь. Продолжать странствие
он способен лишь после того, как Вергилий делает ему выговор,
подчеркнув, что без усилий невозможно достичь славы. Это интер#
меццо показывает, с одной стороны, что честолюбие – существен#
ный стимул для пилигрима и поэта, с другой же – что чем страшнее
переживания, тем сильнее у пилигрима внутренний протест. Ведь он
идет дорогой самопознания и находится теперь в глубинах бездны.
Оттого и дышит так тяжело.
Когда пилигрим собрался с силами и они пошли дальше, оба слы#
шат из расселины чей#то голос, но говорящий охвачен таким неис#
товством, что речи его невнятны. И тут пилигрим обнаруживает, что
ров внизу полон змей. Среди чудовищ мечутся нагие люди, без вся#
кой надежды на спасение. Руки их скручены змеями за спиной.
Змеи обвивают бедра и грудь. Данте видит человека, которому змея
впивается в шею. И сей же миг тот вспыхивает, обращается в пепел
и, подобно Фениксу, вновь восстает из праха. Он, говорится в «Ко#
медии», напоминает человека, который упал в обморок и не знает,
чем обморок вызван – злыми силами или запруженьем крови. Под#
нявшись, он в ужасе и смятенье смотрит вокруг и глубоко вздыхает
(XXIV, 97 слл.).
Данте сообщает нам, что это Ванни Фуччи, разбойник и вор, по#
хитивший церковное серебро и сваливший вину на другого. Фуччи и
в Аду так же необуздан, жесток и гнусен, как при жизни, и Данте
признаёт, что он осужден по заслугам. Пилигрим и Фуччи беседу#
ют, и Фуччи говорит, что он «был любитель / Жить по#скотски, а
по#людски не мог, / Да мулом был и впрямь» (ст. 123–125). Ему
досадно, что Данте видит его в унижении, и, чтобы помешать пилиг#
риму насладиться злорадством, он предсказывает ему грядущие бе#
ды. Диалог, происходящий в запальчивости и гневе, кончается тем,
что Фуччи делает пальцами грубый жест, адресуя его не кому#ни#
будь, но Богу. В тот же миг змея туго обвивает ему горло, так что он
более не может издать ни звука. И тут пилигрим роняет самую жес#
токую свою реплику во всей «Комедии»: «С тех самых пор и стал я
другом змей» – Da indi in qua mi fur le serpi amiche (XXV, 4). По#
45
(ст. 26 и 28). И продолжает: «Не те ли всех тяжеле виноваты, /
Кто ропщет, если судит божество?» Некоторые интерпретаторы от#
мечали, что эта резкость Вергилия обусловлена тем, что в Средние
века он имел славу прорицателя. Показывая особенную непримири#
мость Вергилия ко всякого рода предсказательству, Данте хочет
подчеркнуть, сколь необоснованна подобная клевета.
Однако ж и палачи на средневековых картинах, возможно, с бла#
гоговением внимали таким речам, какие здесь произносит Вергилий.
Тот, кто испытывает сострадание, виновен в пренебрежении долгом,
в беспринципной слабости, которая на службе недопустима. Комен#
дант лагеря смерти Освенцим, Рудольф Хёсс, перед казнью напи#
савший воспоминания, оставил нам свидетельства о таком конфлик#
те совести. Конечно, он мучился, надзирая за убийствами в газовых
камерах, но считал свое сострадание предательством по отношению
к фюреру. Если не истребить евреев, то будет невозможно осущест#
вить прекрасную мечту о тысячелетнем арийском рейхе, где воца#
рится счастье. Концлагерный палач, у которого дрожала рука, был
трусливым солдатом на фронте справедливой войны. Разумеется,
убивать неприятно, однако, покуда он исполнял свой долг, совесть
оставалась спокойна.
Впрочем, у Данте демоны и палачи отнюдь не счастливы. В Аду
они вправду живут как солдаты и прислужники тамошнего власте#
лина Люцифера, но знают, что существует власть превыше его. Мо#
жет, и Рудольф Хёсс знал, что власть его фюрера не безгранична,
оттого и мучился? Я говорю сейчас не о риске, что Гитлер проигра#
ет войну и тысячелетний рейх вообще не состоится, а о том, какими
возможностями располагал Хёсс, чтобы в победившей Германии
счастливо жить палачом в отставке, ухаживая за своим садом и слу#
шая вожделенное блеяние овец в кошаре. Надо признать, до неко#
торой степени мы все – палачи в отставке, поскольку мы дети побе#
дителей. История повествует о гибели народов и культур, и всюду
торжествовала сила, а не справедливость. Но история говорит и о
другом – о постоянном возвращении определенной модели, не свя#
занной с властью и насилием. Трудно и даже малоприятно наделять
эту модель названием или хотя бы пытаться наметить ее контуры.
Неправомерностей здесь много, причем ужасающих. Однако в «Бо#
жественной Комедии» мимо этой модели пройти никак нельзя.
44
ка уплощается, уши уходят внутрь, словно рожки улитки, язык
раздваивается. По завершении перемены облика дым исчезает.
Змей с шипеньем ползет прочь, человек плюет ему вдогонку.
Читатель знает, что участники этих чудовищных метаморфоз –
воры. Хотя в тексте Данте тактично обходит это молчанием. Глядя
на Ванни Фуччи, мы уже испытывали сомнения. При всей его
яростной грубости кара казалась нам слишком бесчеловечной. По#
жалуй, можно бы утешиться тем, что огонь, который пожрал его и
из которого он вновь восстал, был символом шального неистовства
животной натуры. Но одновременно мы видели, что случившееся с
этим беднягой походило на эпилептический припадок, изображен#
ный художником, который даже в виду таких мук сумел точно под#
метить реальность. В самом тексте имеются намеки, что речь идет о
болезни, не зря же Данте обращается к сравнению, где говорится о
человеке, упавшем в обморок по причине запруженья крови – oppi3
lazion (XXIV, 114).
Когда же повествуется о двух других, мысль о том, что они несут
наказание, вызывает растущую неприязнь. Если в XIV веке счита#
ли, что с ворами надлежит поступать именно так, мы вынуждены
брезгливо отвернуться. У нас маловато сведений о людях, которые
подвергаются таким чудовищным метаморфозам. Об одном из них,
во всяком случае, известно, что во Флоренции он состоял в партии
Черных гвельфов, хотя нам безусловно претит допущение, что Дан#
те выступает здесь в роли мстителя. Попытка истолковать эту сце#
ну как аллегорию тоже мало что проясняет. Человек, предающийся
пороку, оборачивается зверем. Образ, бесспорно, яркий и действен#
ный, но как интерпретация душевного состояния тривиальный. Ре#
ально же в поэме присутствует и не поддается объяснению вот
что: люди там истребляются. Они наказаны не за какое#то внешнее
преступление, и муки, которые они претерпевают, идут не извне, а
изнутри. Происходящее с ними Данте воспринимает как непости#
жимость и отказывается от комментариев, лишь коротко замечая в
конце песни о странных метаморфозах: «<...> видеть начали туман#
но / Мои глаза и самый дух блуждал» (XXV, 145–146).
У превращенных под угрозой сама их человеческая суть. Они вот#
вот выпадут из всякого сообщества, из всех взаимосвязей и больше
походят на душевнобольных, чем на подвергнутых наказанию. Пер#
вый невнятный крик, достигший слуха Данте, вполне мог донестись
47
жалуй, стоит добавить, что слова Фуччи черпали силу и яд еще и из
того факта, что Фуччи принадлежал к партии Черных гвельфов,
изгнавших Данте из Флоренции.
Змеиный ров отведен ворам. Потому мы и находим там Ванни
Фуччи. Пилигрим и читатель уже через короткое время начинают
ощущать помрачение, словно от дурмана или змеиного яда. Пилиг#
рим видит кентавра, оплетенного змеями, с крылатым драконом, на#
висшим над затылком. Потом кентавр исчезает. И в тот же миг не#
заметно, откуда ни возьмись, появляются три духа (XXV, 34 слл.),
окликающие пилигрима и его вожатого. Данте поднимает палец,
чтобы привлечь внимание Вергилия к новоприбывшим. Шестино#
гий змей наскакивает на одного из духов и крепко его обхватывает,
прилипает к нему, как плющ к дереву. Передние ноги стискивают
плечи духа, средние сжимают бока, задние – ляжки. Змеиные зу#
бы вгрызаются в щеки. Хвост просунут между ногами. Змей и че#
ловек начинают сливаться в одно, будто бы они из воска. И цвет у
них меняется, как если бы подожгли бумагу и бурая каемка бежит
впереди огня: белизна исчезает, но чернота еще проступить не успе#
ла. Головы человека и змея сплавляются. Руки человека и передние
лапы змея оборачиваются двумя новыми конечностями. Ляжки, но#
ги, животы делаются «невиданными частями». От изначальных су#
ществ не остается ничего – в змеиную долину бредет новая жуткая
тварь.
Но поэту Данте этого мало. К второму из трех пришельцев про#
ворно устремляется змееныш, как ящерка в летнюю жару перебега#
ет от куста к кусту. Змееныш жалит его в пупок и падает наземь.
Укушенный молча стоит, глядя на лютого гада. Начинает зевать,
одолеваемый не то сном, не то горячкой. Змей и человек неотрывно
смотрят друг на друга. Из язвы в животе и из пасти змея идет дым,
обе струи перемешиваются. И в этом соединяющем их дыму репти#
лия и человек исподволь меняют свой облик. Змеиный хвост раска#
лывается надвое, а человечьи ноги срастаются. У змея теперь ноги
человека, у человека же – хвост змея. На месте чешуи является ко#
жа, и наоборот. Человечьи руки втягиваются под мышки, тогда как
лапки змееныша удлиняются. Задние его лапы свиваются в мужс#
кой член, а естество человека раздваивается. Во время всей этой ме#
таморфозы они неотрывно, как загипнотизированные, смотрят друг
на друга. Человек падает наземь, змей поднимается. Лоб у челове#
46
Лукан да смолкнет там, где назван им
Злосчастливый Сабелл или Насидий,
И да внимает замыслам моим.
Пусть Кадма с Аретузой пел Овидий
И этого – змеей, а ту – ручьем
Измыслил обратить, – я не в обиде:
Два естества, вот так, к лицу лицом,
Друг в друга он не претворял телесно,
Заставив их меняться естеством.
(XXV, 94–102)
Иными словами, Данте признаёт, что пишет, сознательно сорев#
нуясь с теми самыми поэтами, в чей круг был принят в Лимбе, – в
частности, Овидий снискал известность своими «Метаморфозами»,
превращениями, – и примыкает здесь к античной традиции. Он пи#
сал, сознательно соревнуясь со своими предшественниками, и в са#
мом тексте охотно бросал им вызов. Подобные состязания играют
большую роль и в современной поэзии, однако вызовы, упоминания
образцов и хвастливые заявления насчет победы над ними вышли из
моды.
Впрочем, как бы мы ни толковали сцены метаморфоз в этих пес#
нях «Ада» – как описания болезненных состояний, как изображе#
ния власти зла в человеке, как блистательные художественные пас#
сажи в удивительном жанре или как все три варианта, слитые вое#
дино, – мы отнюдь не исчерпаем содержания этих сцен и не объяс#
ним их мощного воздействия. Мы высвечиваем преображающихся
людей и ищем объяснение. Едва анализ завершен, грандиозные сце#
ны вновь отступают в таинственный мрак, среди которого разыгры#
ваются. Они существуют. Являют нам разрушение человеческих
форм. Люди переживали такое во все времена. Дантово бахваль#
ство, что он превосходит своих предшественников, небезоснова#
тельно. А как насчет тех, кто пришел после него?
49
из сумасшедшего дома. Не змеями, а веревками и смирительными
рубахами – вот чем могли быть связаны безумцы, нагишом мечущи#
еся вокруг. Здесь обитают несчастные, жалкие люди, которых выш#
вырнули из дому и от которых даже родные матери отреклись. Это
братья и сестры кафковского Грегора Замзы, превращенного в тара#
кана, братья и сестры ведьм Карлфельдта1, ощущавших собственное
зло как дьявольскую скверну, братья и сестры душевнобольных ге#
роинь Агнес фон Крусеншерны
2
, которые чувствовали, как из глаз у
них вырастают когти, братья и сестры потерпевших кораблекруше#
ние, обезумевших от жажды, терзаемых призрачными рептилиями
персонажей «Острова обреченных» Стига Дагермана3.
Воры ли здешние обитатели, убийцы ли, изменники или нет –
значения не имеет. Их кары – следствие непостижной, грозной
опасности, в которой они пребывают. Нам они знакомы по зачум#
ленным, порочным зонам, куда редко проникает наша мысль. А
кроме того, наблюдая их, мы заглядываем в собственную душу,
словно высвечиваем прожектором морскую пучину. Там мельтешат
твари, о существовании которых мы прежде только догадывались.
Дантов Ад – тоже сумасшедший дом, где происходят жуткие
превращения и человеческое отмирает. Пилигрим здесь, как и в
других местах, гость, но вместе с тем и участник действа. Порой его
втягивают в происходящее, и он вынужден защищаться от больных,
которые нападают на него. Ему передаются безумная ненависть и
злоба Ванни Фуччи. Может, оттого и слетает с его губ объяснение
в любви к пышущим злобой змеям? Или же, видя, как в людях, ве#
дущих свой род от Бога, открыто проступает звериное, он проника#
ется уверенностью, что Ад действительно учреждение правосудия?
Те, кто выбрал звериное, выбрали и вечную муку. В таком случае
пилигримовы объяснения суть знак душевного выздоровления. Он
начинает понимать, что Вергилий справедливо повеселел лицом у
входа в пропасть. Примечательно, что в Песни двадцать пятой опи#
сание метаморфозы змея и человека прерывается пассажем, обра#
щенным к читателю:
48
1
Карлфельдт Эрик Аксель (1864–1931) – шведский поэт.
2
Крусеншерна Агнес фон (1894–1940) – шведская писательница.
3
Дагерман Стиг (1923–1954) – шведский писатель, ведущий прозаик 40#х гг. ХХ в.
только на ветряную мельницу, но и на крест, о чем говорит тщатель#
ный анализ, проделанный проф. Чарлзом Синглтоном (Charles
Singleton). Четыре огромных крыла ветряной мельницы и в самом
деле очень легко спутать с большим крестом. Люцифер желал стать
подобным Богу и достиг своей цели. Он копия Бога, только с про#
тивоположным знаком. У него три головы, то есть, как и Бог, он три#
един. Ветер ненависти, исходящий от него, цепенит и умерщвляет все
в его царстве, подобно тому как в царстве Бога все растет и живет
благодаря солнечному свету и любви. Люцифер был прекраснейшим
из ангелов, слугою Божиим. Слугою он остается и в Аду. Всяк, кто
видит его, знает, каков Бог. Люцифер – знак, указующий на Бога.
Он иллюстрирует слова Бл. Августина, что как художник, как мас#
тер Бог использует даже дьявола и что, если Бог не мог бы его ис#
пользовать, Он вообще не дал бы ему возникнуть. Иначе говоря,
Данте, используя в «Комедии» дьявола, имеет на то высочайшую
мыслимую санкцию. Вот почему в аллегорической схеме «Комедии»
совершенно оправданно, что пилигрим карабкается по Люциферову
телу и так достигает жерла, которое выводит его из Ада.
Люцифер подобен Богу еще и в том, что распят, что он существо
страждущее. Слезы струятся из всех шести его глаз, кровавая пена
выступила на всех губах. Он – и все слуги в его царстве разделяют
эту участь – несет знак креста, навеки выжженный в душе. Данте,
как и другие его современники, верил, что человеческая душа сотво#
рена Богом и каждый человек хранит память о блаженстве, пережи#
том в тот миг, когда он вышел из рук Божиих. В мирозданье, кото#
рое строит Данте, явственно оживает это представление о памяти –
как знак креста.
Даже самое дурное из существ, падший ангел, – даже тут спра#
ведливо высказывание Августина, что натура, где нет ничего добро#
го, существовать не может. Все – хотя бы как далекую, смутную
грезу – хранят память о доброте, о защищенности, о журчащей во#
де, о заместительном страдании, о любви, не ищущей обладания.
Величайшее страдание испытывают те, кто сознает, что отринут на#
веки. Это демоны, умирающие от прикосновения света, когда па#
мять об утраченной защищенности забредает в их Ад. Самая страш#
ная адская кара – мечта об освобождении, но оттого, что есть такая
мечта, никакого Ада нет. Он всего лишь образ мучительной боли и
знак, указующий путь к избавлению.
51
III
Бесы и чудовища, исполняющие в Аду службу палачей, – тоже су#
щества, претерпевшие метаморфозу, исключенные из круга братьев
и сестер, отринутые родными матерями. На самом деле они разом и
палачи, и жертвы – убийцы, что на эшафоте сплавляются в одно с
приговоренным к смерти. Несколько наиболее эмоциональных сцен
«Комедии» показывают нам умирающих демонов. Зверь Плутос,
стерегущий четвертый круг Ада, падает наземь, как только Верги#
лий произносит имя архангела Михаила, – падает резко, в мгнове#
ние ока, как падают паруса, когда буря ломает мачту (VII, 13–15).
Быкочеловек Минотавр, встретившись с путниками, ведет себя
словно бык, который в ту самую секунду, когда получает смертель#
ный удар, рвет аркан и бестолково кидается в разные стороны, по#
тому что не способен управлять своими движениями (XII, 22–25).
Тот, кто видел корриду, знает, сколь гениально этот образ передает
одиночество, безумную ярость и полную безнадежность.
Безумная ярость демонов объяснима, если принять в расчет их за#
нятия. Данте, странствующий через их царство, знаменует собой
вмешательство в их полномочия. Обычно они властны над теми, кто
является в Ад. Но перед Данте и Вергилием, которым покровитель#
ствуют свыше, вынуждены отступить. Они тюремщики на службе у
Люцифера, коменданта, а Данте для них – напоминание, что есть
сила и власть выше Люциферовой. Может быть, отчасти их ярость
обусловлена сознанием, что сила любви больше силы ненависти?
Может быть, при встрече с пилигримом, посланцем Бога, у них про#
буждается память о том, что некогда они сами принадлежали миру,
который в двойном смысле был миром света? Не пронзил ли пала#
ча#Минотавра луч этого мира, как острие шпаги пронзает бычье
сердце? Тому, кто находится в мире «Божественной Комедии»,
вполне естественно ответить на этот вопрос утвердительно.
Когда пилигрим Данте, уже завершая странствие через Ад, в по#
следнем его круге идет по вековечным льдам, ему мнится, будто впе#
реди, в тумане, машут крылья ветряной мельницы (XXXIV, 6). Он
впадает в заблуждение, противоположное тому, в какое триста лет
спустя впадает Дон Кихот, принявший настоящие ветряные мельни#
цы за великанов. Ведь пилигрим#то видит перед собою исполина –
Люцифера, самого Врага, царя и владыку Ада. Люцифер похож не
50
По#прежнему в сильном волнении Данте спрашивает Вергилия,
нельзя ли ему поговорить с теми, кто заключен внутри огня. Дважды
он повторяет «я молю», упрашивая Вергилия дождаться, когда подой#
дет рогатый пламень. Вергилий отвечает, что просьба Данте «всегда к
свершенью сердце расположит», однако советует ему молчать во время
разговора. Улисс и Диомед, замечает он, как#никак греки и, может
статься, не пожелают слушать пилигрима. Трудно понять, почему Улис#
су лучше беседовать с Вергилием, который так вдохновенно воспел од#
ного из его врагов, но на этой проблеме мы останавливаться не будем,
ее рассматривали многие дантоведы. Как бы то ни было, именно Вер#
гилий берет слово, когда старинный раздвоенный огонь приближается
к путникам. Окликнув героев, он призывает их остановиться и просит
Улисса поведать, как тот умер. Может показаться странным, что Вер#
гилий спрашивает об этом, а не о грехе, за который Улисс казнится, но
создатель «Комедии» особенно заворожен мгновением смерти, что
вполне естественно в эпоху, когда вечное блаженство или вечное про#
клятие могли зависеть от обстоятельств последнего мига земной жизни.
Для «Комедии» и по другим причинам необходимо снова и снова
обращаться к мгновению смерти. Умершие заняты размышлениями
о своей жизни. Время для них остановилось, существуют только ми#
нувшее да вечные муки, испытываемые теперь. Но вечные муки за#
частую и состоят из минувшего, превращенного в окаменелость, в
реликт, заключенный внутри камня вечности. Их жизнь сосредото#
чивается в мгновении смерти, когда все решилось окончательно.
Они вынуждены – и иного им не дано – смотреть назад именно
сквозь окно обстоятельств смерти. В этом отношении их ситуация
фактически не отличается от той, в какой находится каждый из нас,
еще живых. Мы оглядываемся на свою жизнь в окошко данной ми#
нуты. Всякий миг настоящего есть, собственно говоря, миг смерти,
ибо мы не ведаем, будем ли жить дальше, и оттого имеем все осно#
вания во всякий миг смотреть на свою жизнь как в последний раз,
обдумывая, какова была эта жизнь и ее дела. Вот почему можно
сказать, что спросить Улисса, как он умер, побуждают Вергилия де#
ликатность и знание психологии. Ведь и сам Улисс хочет поговорить
именно об этом, невзирая на боль.
На оклик Вергилия больший рог раздвоенного огня начинает ша#
таться и потрескивать, словно от ветра. Вершина его двигается, как
язык. С трудом – ведь он молчал много сотен лет и, наверно, хри#
53
Улисс
Песнь двадцать пятую «Ада», ту, где повествуется о жутких мета#
морфозах, Данте завершает словами, что глаза его «уж видеть нача#
ли туманно <...> и самый дух блуждал». Метаморфозы происходят
в состоянии сна. В Песни двадцать шестой пилигрим все еще пребы#
вает в сильном волнении. Теперь он вместе со своим вожатым идет по
скалистой местности меж седьмым и восьмым рвом адского круга,
который носит название Malebolge – Злые Щели. Внизу его взору
открывается расщелина, полная огней. По обыкновению Данте ил#
люстрирует увиденное образом, взятым из будничной жизни, и, как
всегда, эта идиллическая картина являет разительнейший контраст
ужасам, каковые ей должно подчеркнуть: как селянин, отдыхая вече#
ром на холме, видит долину внизу полной светляками, так пилигрим
видит полным огнями восьмой ров Злых Щелей (XXVI, 25).
Уразумев, чт^o он видит, Данте испытывает потрясение. Он гово#
рит – и внезапно пилигрим Данте и рассказчик Данте демонстра#
тивно выходят на сцену вместе, – что страдал тогда и теперь, когда
пишет, страдает вновь: Allor mi dolsi, ed ora mi ridoglio – «Тогда
страдал я и страдаю снова» (XXVI, 19). И продолжает, что вы#
нужден пуще прежнего обуздывать свой ум, чтобы он не заплутал и
не оставил свою звезду.
В каждом огне заключен человек. Грешники целиком и полностью
объяты огнем. Горя в огне, они движутся вперед, и поэт невольно
вспоминает пророка Илию, который на своей конной колеснице ис#
чез в вышине, окутанный облаком, – образ вполне здесь уместный,
ибо речь в этой песни идет о великом путешествии. Пилигрим видит
огонь, раздвоенный вверху, и спрашивает у вожатого, кто же там
заключен. Тот отвечает, что в этом огне мучится Улисс (Одиссей)
вместе с Диомедом, своим соратником. Они несут наказание, про#
должает Вергилий, за лукавый совет. Ведь, как известно, именно
Улисс измыслил хитрость с деревянным конем, посредством которой
была взята Троя, и как раз это Вергилий считает преступлением.
Вдобавок он роняет намек на героя собственного великого произве#
дения, Энея, сына Трои и основателя Рима, а стало быть, прароди#
теля всей Италии. Тем самым Вергилий хочет подчеркнуть справед#
ливость приговора, вынесенного Улиссу, ибо тот посягнул на одного
из ставленников самого Бога.
52
Пять раз успел внизу луны блеснуть
И столько ж раз погаснуть свет заемный,
Когда гора, далекой грудой темной,
Открылась нам; от века своего
Я не видал еще такой огромной.
Сменилось плачем наше торжество:
От новых стран поднялся вихрь, с налета
Ударил в судно, повернул его
Три раза в быстрине водоворота;
Корма взметнулась на четвертый раз,
Нос канул книзу, как назначил Кто#то,
И море, хлынув, поглотило нас.
(XXVI, 121–142)
Нам неизвестен образец рассказа о смерти Улисса. Возможно, он
целиком придуман самим Данте. Когда поэт был молод, несколько
смельчаков генуэзцев отправились в океан, чтобы отыскать земли по
ту его сторону, но больше о них никто не слыхал, и вполне возможно,
Данте находился под впечатлением этого доколумбова предприятия.
Улисс представляется нам как естественный символ жажды приклю#
чений и знаний. Выдающийся итальянский дантовед Бруно Нарди
(Bruno Nardi) высказывал предположение, что эту идею подсказал
Данте эпизод с сиренами у Гомера. Данте едва ли был непосредствен#
но знаком с гомеровской поэмой, но, разумеется, постоянно сталки#
вался с комментариями и ссылками на нее. В одной из своих книг Ци#
церон пишет, что нелепо думать, будто чары, которыми сирены окол#
довали Улисса, заключались только в искусном пении, ведь сирены
даруют знание, и не удивительно, что любомудрым такие песни доро#
же родного очага. Эти#то слова как бы отзываются эхом в речах дан#
товского Улисса. Знания – соблазн, превосходящий все прочие. Из
всех женщин сирена как дарительница знания – самая опасная.
Улисс сознает, что бросает вызов воле богов. Ради знания он готов
на любую жертву. Не искать знания о странах и народах, о зле и
добре означает жить как зверь. Он ищет знания, попирая божест#
венные запреты и человеческие табу, и недвусмысленно заявляет,
55
пит еще сильнее, чем Вергилий в Песни первой «Комедии», – ге#
рой начинает говорить. Улисс рассказывает, что, воротясь на Итаку
после десяти лет блужданий, он вскоре был вновь охвачен жаждой
странствий. Ни благоговение перед стариком отцом, ни нежность к
сыну, ни любовь к жене, Пенелопе, не могли унять стремление уви#
деть мир и «все, чем дурны люди и достойны» (XXVI, 99). С не#
сколькими верными товарищами он на одном#единственном судне
вышел в море. Держа путь по Средиземному морю, он видел бере#
га Сардинии, Испании и Марокко и достиг пролива, что ныне зо#
вется Гибралтарским. Когда Улиссов корабль подошел к этому узко#
му проливу, где Геркулес воздвиг столпы в знак того, что человеку
не дозволено проникнуть дале, и сам Улисс, и товарищи его были
уже стары и слабосильны. Улисс обращается к друзьям:
«О братья, – так сказал я, – на закат
Пришедшие дорогой многотрудной!
Тот малый срок, пока еще не спят
Земные чувства, их остаток скудный
Отдайте постиженью новизны,
Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!
Подумайте о том, чьи вы сыны:
Вы созданы не для животной доли,
Но к доблести и к знанью рождены»
– virtute e conosсenza.
(XXVI, 112–120)
И заключенный в огне Улисс продолжает так:
Товарищей так живо укололи
Мои слова и ринули вперед,
Что я и сам бы не сдержал их воли.
Кормой к рассвету, свой шальной полет (folle volo)
На крыльях весел судно устремило,
Все время влево уклоняя ход.
Уже в ночи я видел все светила
Другого остья, и морская грудь
Склонившееся наше заслонила.
54
фокусник и подражатель! Люцифер хотел стать подобным Богу. Вот
на что он замахивался в своей гордыне, но на самом деле как раз по#
этому был самым благочестивым и смиренным из всех слуг Божиих.
Ведь разве мыслима б^oльшая покорность, чем желание стать в точ#
ности таким, как тот, кого любишь? Люцифер – льстец, подхалим,
который все истолковал ошибочно и так и не уразумел, что Бог, соз#
давая человека по своему образу и подобию, оставил за собою всю
власть. В этом пункте Бог не хотел иметь ни подобий, ни родичей.
И наказание Люциферу назначено самое позорное и глумливое из
всех: он ничего не достиг и тем не менее принужден играть роль ан#
ти#Бога, который во всем свидетельствует о том, чему бросал вызов.
Подлинный враг Бога – Улисс, для которого знание и свободные ис#
кания важнее Бога. В старости, когда, казалось бы, пора обратиться
помыслами к спасению своей души, он продолжает изыскания, и
смерть настигает его в разгар бесплодных трудов. Улисс презирает Бо#
га и стремится походить на него как можно меньше. Многие склонны
именно Улисса, и никого другого, считать истинно европейским героем.
Пилигрим – как я уже показал на целом ряде примеров – испы#
тывает перед Улиссом куда большее волнение, чем перед кем#либо
другим в Аду, за исключением Франчески. И его трепет легко по#
нять. Сама «Комедия», а не только Улисс, в ней выступающий, по#
вествует о странствии в запретный мир. Спускаться в царство мерт#
вых не дозволено. Всего через несколько песней пилигрим начнет
восхождение на ту самую гору – гору Чистилища, – которую Улисс
увидел после пятимесячного плавания и с которой задувал уничто#
жительный вихрь. Можно предположить – и пожалуй, особо пояс#
нять это незачем, – что Улисс, хотя он язычник и жил за много сто#
летий до Данте, придерживается тех же представлений о мире, что
и люди Средневековья. Такое предположение не создает для фанта#
зии больших трудностей. Подобно Улиссу из поэмы, Данте прони#
кает в неведомые края и теперь, на склоне жизни, ищет знания о
людских добродетелях и пороках. Может, и в его путешествии при#
сутствовал вызов божественной воле?
Этот аспект весьма тревожил пилигрима. В Песни второй он спра#
шивает Вергилия, позволительно ли ему, еще живому, сойти в царство
мертвых. Вспоминает, что Эней, еще когда был облечен плотью, спус#
кался в подземный мир, ведь ему, богоизбранному основателю Рим#
ской державы, надлежало получить там знания, необходимые для осу#
57
что сознает: высшая сила не желала, чтобы человек проник на дру#
гую сторону земного шара. В своем рассказе Улисс не единожды на#
мекает, что его плавание было грехом. «Шальной полет» – так он
его называет и замечает по поводу гибели, что «Кто#то», иначе го#
воря Бог, желал ее. Тем не менее он совершил свое плавание и не
жалеет об этом. Здесь, в Аду, его настрой ничуть не изменился.
Улисс похож на бегуна, который был побежден в состязаниях и без
малейших сантиментов говорит о своем поражении и о превосход#
стве победителя, но это не мешает ему гордиться собственными уси#
лиями и засчитывать в плюс свои амбиции.
Для многих дантоведов Улисс воплощает стремление к знанию ра#
ди знания. Он образцовый представитель завоевательного духа,
направленного как вовне, так и внутрь, а этот дух есть предпосылка
всякого человеческого прогресса. Даже когда близятся старость и
смерть – и остается «малый срок, когда еще не спят земные
чувства», как говорится в поэме, – Улисс продолжает собирать фак#
ты и проникать все дальше. Он образец для каждого, кто к концу
жизни испытывает недовольство. Для Улисса путь полон смысла,
даже если впереди ждет гибель.
Улисс – противник той картины мира, какую обычно связывают
со Средневековьем. Бог создал мир и положил пределы человечес#
кому знанию. Мир – это хитроумный часовой механизм, и однаж#
ды его бой возвестит о Страшном суде. Разумом человек может
постичь, как шестеренки цепляются друг за друга, как движутся
стрелки и колеблются маятники, но в своем стремлении к знанию он
должен помнить, что изучает часовой механизм, что за всем этим
есть некая мудрая рука, есть смысл в мгновеньях и образах, явлен#
ных на циферблате, есть конечная цель. Часовщика зовут Бог. Ра#
ди Него мы ищем знания о часах, то бишь о мире. Бл. Августин
просил Бога избавить его от искушения искать знания ради знания,
и мольба эта часто возносилась к небесам в последующие века.
Вот об этом#то Улисс забыл. Вопреки божественному запрету он
дерзает отправиться в плавание и проникнуть в океан. И ведет он
себя как человек, который действует наудачу, просто начинает свое
дело и ставит под вопрос не только плод, но также корень и самое
зерно. Во всей «Комедии» Улисс – наиболее опасный человек, и,
собственно говоря, господином в Аду пристало быть именно ему, а
не Люциферу. Рядом с Улиссом Люцифер не кто иной, как жалкий
56
в начале пути и какие испытывали спутники Улисса. Совпадение да#
же в том, что и его, и их побуждает к дерзости советчик, вождь и
друг: пилигрима – рассказ Вергилия, мореходов – речь Улисса.
Фактически Данте и Улиссовы товарищи находятся в одной и той
же ситуации. Но Данте очень сродни и самому Улиссу. Не будет
преувеличением сказать, что они кажутся братьями, из которых
один благословен, а другой проклят. В Улиссе Данте узнаёт себя
(эту позицию особенно отстаивал Бенедетто Кроче (Benedetto
Croce). Приближаясь к нам в огне, Улисс воплощает собою амбиции
и соблазны, хорошо знакомые Данте. Ведь поэт странствует не
просто в глубины земли и в страны по ту сторону земного шара, но
и в глубины души, а там еще больше, чем во внешней реальности,
рискуешь угодить в запретные края. Не заглядывал ли Данте сов#
сем недавно в запретный мир душевнобольных и провидцев, отчего
у него случилось помрачение чувств? Можно спросить себя, твердо
ли сам Данте знал, к которому из братьев он ближе – к благосло#
венному или к прoклятому.
Вергилий сообщает пилигриму, что Улисс наказан за свой лука#
вый совет насчет коня. Большинству читателей это наказание
наверняка покажется варварским. Ведь оно означает, что Троя бы#
ла на стороне Бога и потому враги ее должны нести наказание.
Эней – на правой стороне, а Улисс нет. В «Комедии» есть персо#
нажи, которые и лукавые советы давали, и сами лукавили, но тем
не менее вознаграждены небесным блаженством, потому что их
лукавство и обман пошли во благо богоизбранному народу. На#
пример, блудница Раава, обманувшая своих земляков и впустив#
шая в Иерихон людей Иисуса Навина. И вот за это позорное де#
яние она с почетом принята в Раю. Подобно другим тиранам, Бог
благоволит любому обману, который полезен Ему самому. Здесь
властвуют те же законы, что и в тоталитарном государстве. Пре#
датель – вошь, которую нужно раздавить, и ни малейшего чело#
веческого благородства и величия за ним признать нельзя. Тот же,
кто идет на предательство во имя отчизны и партии, – настоящий
герой, и место его в национальном пантеоне. Такие делишки в лю#
бой тирании сами собой разумеются.
Наделяя Улисса человеческим величием – ведь рассказ его свиде#
тельствует о мятежности и пылкости разума, – Данте поступает так
же, как в случае с Брунетто Латини. Улисс одинаков и в Аду, и в
59
ществления этой миссии. Вспоминает он и о том, что, согласно средне#
вековой легенде, апостол Павел тоже нисходил в подземное царство,
ведь и он опять#таки должен был основать могучую державу – Цер#
ковь. И Павел, и Эней, проникая в обитель мертвых, имели полномо#
чия от Бога. Но чем же он, пилигрим Данте, оправдает свое стран#
ствие? Хотя Гомера поэт не читал, ему, вероятно, было известно, что
Улисс, стоящий перед пилигримом, тоже побывал в Гадесе и тогдашняя
его дерзость сродни умонастроению, увлекшему его в океан.
Вергилий успокаивает пилигрима – еще в Песни второй! – и отк#
рывает ему, что живущие в Раю три благодатные жены послали его
Данте провожатым. Дева Мария, святая Лючия, Просветляющая, и
Беатриче, возлюбленная Данте, увидев пилигрима в сумрачном лесу,
прониклись состраданием и решили его спасти. Странствие соверша#
ется по их желанию. Подобно Христу, однажды сошедшему в
царство смерти, дабы попрать ее власть, Беатриче сошла в Ад, отыс#
кала Вергилия, поведала ему свою тревогу о Данте и попросила по#
мочь заплутавшему. Она сказала, что говорит любя, а значит, стран#
ствие Данте происходит по велению любви и Бога. Слыша рассказ
Вергилия о встрече с Беатриче, пилигрим, минуту назад охваченный
сомнениями и падший духом, поднимается, подобно тому как цветок,
сомкнутый и побитый ночным морозом, с восходом солнца выпрям#
ляется и раскрывает лепестки. Он «воспрянул, мужеством горя»
(tanto buono ardire), почувствовал себя свободным:
О, милостива ты, кем я избавлен!
И ты, сколь благ не пожелавший ждать,
Ее правдивой повестью наставлен!
Я так был рад словам твоим внимать
И так стремлюсь продолжить путь начатый,
Что прежней воли полон я опять,
Иди, одним желаньем мы объяты…
(II, 133–139)
Именно после этих слов пилигрима и в таком настрое начинается в
«Комедии» путешествие в царства мертвых. Иными словами, нали#
цо поразительное совпадение тех чувств, какие обуревают пилигрима
58
как насчет рассказчика Данте? Он тоже находится под божественным
покровительством, когда пишет о трех царствах мертвых?
Вне всякого сомнения, он верил в карающего Бога, и в иерархию
грехов, и в спасительный план, каковому должно следовать человече#
ство. Верил в часовой механизм. Но, может статься, в поэтическом
озарении он отчасти испытывал и то, что отличало Улисса, когда тот
упорно искал собственный путь и отправился в неведомые воды. Прав
ли Вергилий, заверяя пилигрима, что их странствию споспешествова#
ла божественная любовь? Да, Вергилий в «Комедии» бесспорно об#
разец доброго советчика, а значит, антипод Улисса. Более того, иные
даже считали, что в своих произведениях он возвещал грядущее хрис#
тианство. Но коль скоро в «Комедии» возникает вопрос о правомер#
ности различения пилигрима Данте и рассказчика Данте, это в край#
нем случае означает, что так было нужно, что поэт Данте порой тер#
зался сомнениями, ведь он преступал запретные границы и проникал
в сферы, отведенные Богу и ангелам. Может статься, он и сам заме#
чал, что в его поэме, в его Аду не все совпадало с великим образцом.
Когда слово стало плотию, когда на фоне великой схемы являются
живые существа, теории утрачивают справедливость, догматы веры
рассыпаются в прах. Поэт, позволяющий Улиссу крикнуть товари#
щам, что они созданы не для животной доли, а затем, чтобы искать
доблести и знания, не может, давая этим словам прозвучать в поэме,
не вложить в них, хотя бы на миг, правду и свободу.
По утверждению Арнольда Нурлинда (Arnold Norlind), одного из
немногих шведов, отдавших долгие годы плодотворному изучению
Данте, различие между Улиссом и пилигримом Данте заключается в
том, что мотивы первого, когда он ищет гору Чистилища, «по сути,
эгоистичны, пусть даже красиво именуются “доблестью и знаньем”».
Данте же, продолжает Нурлинд, отправляется в Чистилище, чтобы
обрести свободу от своего низшего «я». Но если Нурлинд прав и мо#
тивы Улисса эгоистичны, тогда это справедливо и касательно моти#
вов рассказчика, ведь он пишет «Комедию», поскольку ищет для се#
бя спасения и славы. Если прав Маццео и Улисса славит пилигрим,
то позволяет ему это все#таки рассказчик. Если же прав Станфорд и
судьба Улисса есть предостережение всем Фаустам человечества,
значит, придется вменить остерегателю в вину, что он наделил нака#
занного грешника слишком яркими и демонически привлекательны#
ми чертами. Коли наказывать Улисса, надо наказывать и рассказчи#
61
жизни. При желании можно рассматривать окутывающий его огонь
как символ честолюбия, воли к непрерывному расширению знаний.
Она толкает его вперед, не дает покоя, день и ночь сжигает душу.
Огонь – это ищущая, неуемная сущность человека, проклятие, пре#
следующее его всю жизнь, и одновременно благостыня. Можно ска#
зать и иначе: Улисс – человек Возрождения, представитель безуде#
ржного искания, запертого в темнице средневековой веры. Его могу#
чая энергия – доказательство, что скоро он выйдет на волю.
У.Б. Станфорд (W.B. Stanford) в своей монографии «Тема Улис#
са» («The Ulysses Theme», 2
nd
ed. 1963) проводит параллель меж
Дантовым Улиссом и Фаустом. Как полагает Станфорд, Данте по#
нимал всю безнравственность осуждения Улисса из#за деревянного
коня. Победоносные римляне – вот кто перетолковал миф об Улис#
се, выставив героя лукавым колдуном, которого дoлжно отлучить от
круга порядочных людей. На самом деле, придумав хитрость с дере#
вянным конем, Улисс не преступал никакого международно признан#
ного морального закона. Скорее, он, как один из вождей греков#
ахейцев, был обязан ради победы использовать любые средства.
Данте в согласии с традицией толковал Улисса как лукавого советчи#
ка, но углубил отягчающую его вину. Улисс был лукавым и дурным
советчиком, ибо уговорил товарищей искать запретного знания и от#
того стал причиной их гибели. Потому#то для Станфорда Данте –
человек, желающий предостеречь своих современников от безудерж#
ных поисков знания. Живи Данте в наши дни, то, по Станфорду, он
бы пытался остановить физиков#атомщиков, прежде чем их экспери#
менты разнесут в клочья земной шар. Данте испытал Фаустово ис#
кушение жаждой знаний, но отступил и в образе Улисса осуждает эту
жажду. Сходной точки зрения придерживается и Джозеф Маццео
(Joseph Mazzeo). По его мнению, симпатизирует Улиссу и славит его
в «Комедии» пилигрим Данте, ведь, странствуя через Ад, пилигрим
еще грешник и понимает далеко не все. Рассказчик же Данте под#
нялся на более высокую моральную ступень. Потому#то он и поме#
щает Улисса туда, где ему дoлжно быть, – в Ад.
И Станфорд, и Маццео, по#моему, забывают, что странствует не
только пилигрим Данте, но и рассказчик. В поэтических рамках «Ко#
медии», где мы изучаем Улисса и пилигрима Данте, первому живется
плохо, а второму – хорошо. Если верить Станфорду и Маццео, пилиг#
рим, видимо, сознает, что его восхищение Улиссом было ошибочно. Но
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]