Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Образно-мотивный комплекс пьес Александра Вампилова
.pdf
В тот момент, когда Хороших узнает, что случилось между
Пашкой и Валентиной, в ответ на его торжествующее заявление:
«Все, мать. Завилась веревочка… Она моя» (с. 352), Анна уверенно,
но обреченно и с глубоким пониманием сути свершившегося возражает сыну: «Дурак… Она тебя возненавидела…» (с. 352). В ответе
матери звучит ее скрываемое от всех знание, ее собственный опыт, ее
не вина, но беда. Можно понять, что Анна Хороших никому не пыталась объяснить появление Пашки-крапивника, она носила в себе этот
грех, эту тайну. Но она знала, какие чувства может теперь испытывать
(должна испытывать) Валентина к Пашке – оттого ее реплика, обращенная к сыну, проста и определенна, утвердительна и однозначна:
«возненавидела».
Вампилов использует «сильное» слово – ненависть. Однако характер Анны Хороших, выявляющий себя в ходе развития пьесы, говорит о том, что ненависть к насильнику не превратилась у героини в
ненависть ко всем окружающим, не озлобила и не сломила героиню.
Вариант-дублет становится «косвенным» способом для драматурга
утвердить мысль о том, что и его главная героиня – Валентина – справится со стыдом, с ненавистью, с невольным позором и останется той
же доброй и любящей мир девушкой, какой была прежде. Но, как бы
то ни было, можно утверждать, что образ Анны Хороших наделен
Вампиловым своей собственной глубиной и драматизмом, скрытым и
неразвернутым, но читаемым микросюжетом, который создает стереоскопию пространства пьесы.
На этом фоне, пожалуй, только Пашка (как образ) сохраняет некую однозначность и односоставность. Будучи охарактеризован матерью как «упрямый» и «дурной» («Упрямый он всегда был. <…> Бывало, че увидит, ну пропало. Вынь да положь. <…> Не даст он нам
покою…», с. 331), герой вплоть до финала пьесы культивирует эту
единственную доминанту, ограничен ею. И когда мать говорит о нем:
«Я мать ему, но выходка у него не моя…» (с. 331), можно предположить, что «выходка» у него отцовская (то есть по поведению Павла
можно судить и о том, что произошло с его матерью, догадаться о ее
жизненной драме).
Не менее насыщен событиями микросюжет линии охотника, «таежного жителя» (с. 306), Ильи Еремеева.
Еремеев – «старик невысокого роста, сухой, чуть сгорбленный»,
«узкоглаз, лицо у него темное, что называется, прокопченное», «волосы
седые и нестриженые» (с. 292). Очевидно, что портретирование Еремеева создает впечатление о представителе малой народности. При этом
81
любопытно, что уже поименованный во вводной афишке, здесь, в авторской ремарке к первой картине, герой снова представляется автором: «Его фамилия Еремеев» (с. 292). Почти случайно, почти походя
Вампилов (асоциальный, по всеобщему признанию, писатель) вновь
акцентирует социальную тенденцию – процесс интеграции, «русификации» малых народов СССР. И хотя для большинства населения того
времени данная проблема не звучала как драматичная, но сам Вампилов, бурят по происхождению, не мог не задумываться над ассимилятивными процессами, коснувшимися коренных этносов России и Сибири.
Однако этническая проблема в линии Еремеева (он «эвенк по
национальности», «только что фамилия русская», «крещеный он»,
с. 306) потеснена и заслонена иной проблемой, вновь социальной –
приходом старого охотника и проводника в город с целью получения
пенсии. «Погоди, а сколько же тебе лет?» – спрашивает Дергачев. И
Илья отвечает: «Шиисят пять уже было, давно было. Уже семидесят
четыре» (с. 303). То есть уже почти десять лет охотник обходился без
пенсии, вероятно, имел силы к тому, чтобы обеспечивать себя и семью.
Но сейчас его жена умерла, дочь уехала в Ленинград, старик остался
один. К тому же, по словам героя, «оленя нет, зверя в тайге мало стало,
руки стали болеть – совсем неважные» (с. 303). Вампилов не разворачивает этот подсюжет в некую самостоятельную линию – она лишь создает своеобразный фон для событий в пьесе – однако и эти «неважные
дела» (с. 303) старого одинокого охотника оттеняют неблагополучие
современного мира. И этот мотив хождения героя по инстанциям в
надежде получить заслуженную за сорок лет пенсию («Работал. У геологов работал, проводником работал. Сорок лет работал», с. 304), интертекстуально отсылает к солженицынскому «Матренину двору», когда с героиней тоже «наворочено было много несправедливостей»:
«…она была больна, но не считалась инвалидом; она четверть века
проработала в колхозе, но потому что не на заводе ― не полагалось ей
пенсии за себя, а добиваться можно было только за мужа, то есть за
утерю кормильца. Но мужа не было уже двенадцать лет, с начала войны, и нелегко было теперь добыть те справки с разных мест о его ста-
ше и сколько он там получал. Хлопоты были ― добыть эти справки; и
чтоб написали все же, что получал он в месяц хоть рублей триста; и
справку заверить, что живет она одна и никто ей не помогает; и с года
она какого; и потом все это носить собес; и перенашивать, исправляя,
что сделано не так; и еще носить. И узнавать ― дадут ли пенсию…»
(А. Солженицын. «Матренин двор»).
82
Ранее отмеченная особенность вампиловской драматургии –
стремление к прозаизации драматического текста – снова дает о себе
знать в «Прошлым летом в Чулимске»: Вампилов в драме затрагивает
те проблемы, которые писатели-деревенщики ставили во главу угла в
их прозе. Неслучайно исследователи нередко повторяют мысль о том,
что Вампилов – писатель-деревенщик, но реализовавший себя в драме.
Вслед за писателями, обращавшимися к теме деревни (В. Распутин, В. Шукшин, В. Астафьев и др.), Вампилов выписывает героя
Еремеева через мотив одиночества, оставления его детьми (в данном
случае дочерью) – через один из ведущих мотивов деревенской прозы
(«Последний срок» и «Мать Ивана, дочь Ивана» В. Распутина, «Калина красная» В. Шукшина, «Мелентьевна» Ф. Абрамова и др.). Как и в
случае с «пенсионным» мотивом, Вампилов не разворачивает линию
«блудной дочери» Ильи в самостоятельный (под)сюжет, но драматург
«дублирует» его (хотя и с обратным знаком) в истории Валентины.
Рядом с Валентиной (оставшейся без матери – «мать-покойница», с. 343) Вампилов обозначает контур характера ее отца – «патриархального» Помигалова («…человек он патриархальный», с. 337).
Это отец настаивает на том, чтобы Валентина оставалась в Чулимске
(«Помни: пока я жив, твой дом здесь», с. 344). Это Федор Игнатьич
отдает дочери распоряжения, как Золушке: «За боровом присмотри.
Да про баню не забудь. Будешь воду носить, смотри, чтобы куры в
огород не попали» (с. 299). И спустя время, к вечеру, в том же императиве: «Загони кур, телка накорми» (с. 344). Это он устанавливает
распорядок дня для восемнадцатилетней дочери: «И чтоб к одиннадцати дома была» (с. 344). Но, в отличие от дочери Еремеева, Валентина по-дочерни послушна и исполнительна, она не уехала в город,
как две ее сестры или как дочь Ильи-охотника. То есть мотив дочерней любви дублируется и варьируется Вампиловым, с одной стороны,
повторяясь в жизненных судьбах героев, с другой – предстает в своих
различных вариациях в их детях.
Однако в данном случае прием двойственной конструкции (дочь
Помигалова // дочь Еремеева) актуализирует не столько разность поведения героинь-дочерей (хотя и это немаловажно), сколько усиливает и подчеркивает мотив одиночества «чистой души» (в данном случае, прежде всего, наивного и открытого Еремеева), который в свою
очередь бросит некий отсвет и на судьбу «чистой» Валентины, близкой по своей нравственной сущности именно Илье Еремееву. Неслучайно то, что именно он, старый охотник, вместе с Валентиной поправляет забор палисадника и калитку в начале развертывания
83
действия (с. 292) и в его финале (с. 356), поддерживая рамочную ком-
1
2
3
позицию вампиловской драмы, замыкая структурно-композиционное
кольцо.
Попытки интерпретировать образ Ильи Еремеева предпринимались неоднократно. Однако одну из самых интересных и самых спорных трактовок предложили О.О. Юрченко и Н.А. Портнягина. По
словам исследовательниц из Улан-Удэ, образ старого охотника, согласно бурятскому фольклору, связан с образом «Цыгана-убугуна –
белоголового старца из ламаистского пантеона божеств», который
призван «наставлять человека на истинный путь»1. Подобное сопоставление интересно, хотя и не развернуто (не мотивировано). Фамилию же «Еремеев» исследователи связывают «с древнееврейским
именем “Иеремия”, имеющим значение “Бог возвысит”», а также «с
греческим именем “Гермоген”, имеющим значение “Посвященный
Гермесу”. В античной мифологии бог Гермес – проводник душ и путников»2. Отсюда исследователи делают вывод, что и Илья-пророк «из
христианской мифологии», «сопровождает души в рай»3. Однако подобное утверждение по крайней мере спорно (если не ошибочно). Как
известно, в христианской мифологии подобная роль Илье-пророку не
присуща, но вот с охотой Илья-пророк связан напрямую: покровительство святого распространялось именно (и в первую очередь) на
охоту. И для Вампилова важно, что Илья Еремеев – «чистая душа»,
которая живет единой жизнью с ягодой, с белкой, с деревом. Кажется,
именно этот мотив оказывается самым сильным в образе таежного
жителя, а не сопровождение душ умерших (?) в рай.
Сюжетно близким центральной паре «Валентина – Шаманов»
оказывается образ Зинаиды Кашкиной, формирующей рядом с ними
еще один «любовный треугольник» «Кашкина – Шаманов – Валентина», одну из «геометрических» конструкций большого драматургического многоугольника. Подобно другим «второстепенным» персонажам, Зинаида наделена собственной историей, которую Вампилов
намечает и априорно набрасывает, но не выводит в качестве самостоятельного (под)сюжета. Однако наличие собственного подтекста, связанного с образом Кашкиной, множит и углубляет хронотоп пьесы,
расширяет границы ее художественного пространства и времени.
Юрченко О. О., Портнягина Н. А. Интертекстуальные связи в многоактных пье-
сах А. Вампилова. C. 412.
Там же.
Там же.
84
Малопримечательное имя героини – Зинаида Кашкина (от «каша», «кашка») – не упрощает и не уплощает образ персонажа: ее история не менее драматична, чем у других, а ее характер, может быть,
особенно сложен в системе персонажей вампиловской пьесы (разумеется, после Валентины и Шаманова).
В значительной степени именно Кашкина, из чувства ревности
скрывшая от Валентины записку Шаманова, повинна в драматизме
развития событий в изображаемый вечер. Однако исследователи правы, когда говорят о роли случая в этих обстоятельствах и о превалировании доминанты характера каждого из героев – о том, что не сегодня, но завтра, по другой причине, не связанной с Кашкиной, события
в пьесе должны были достичь своего апогея и свершиться в том или
ином (более или менее близком произошедшему) варианте. То есть
роль Кашкиной ситуативна. Однако Вампилова интересует сама суть
характера Кашкиной – персонажа неоднозначного и достойного быть
героиней собственного «романа».
Первый же мотив, который начинает звучать в связи с появлением на сцене Кашкиной, – это мотив невезения: «Послушай, почему мне
так не везет?» (с. 293). Другой вопрос, обращенный героиней «ни к кому» (к скрытому от зрителя Шаманову) – «Послушай, ты меня ждал
хоть немного?» (с. 293). Отсутствие ответа на оба вопроса дают представление о сложности жизненной судьбы героини, о ее одиночестве
(главном мотиве для «думающих» героев вампиловских пьес). А форма
риторических вопросов, с которыми вступает в действие Кашкина, позиционирует ее как героиню не простую, задумывающуюся над вопросами бытия, сталкивающуюся с ними на жизненной дороге.
Едва ли не вся речь Кашкиной пронизана вопросами. Причем
вопросами, как правило, обращенными к самой себе. Героиня задает
вопрос и не ждет чужого ответа, но предлагает варианты ответов сама. Она достаточно умна, чтобы предположить, каковы будут ответы
ее собеседников и сама моделирует диалогическую речь, хотя чаще
всего разговаривает сама с собой. «Послушай-ка! Идем сегодня на
танцы… А почему бы и не пойти?.. Ну, сейчас ты скажешь, что это
безумие, что для танцев ты уже устарел, – я уже знаю, что ты скажешь…» (с. 293). Безмолвный собеседник молчит. Но героиня действительно знает – она многое испытала в жизни, ее опыт достаточно
богат, жизнь, вероятно, уже преподнесла ей свои мудрые уроки. Несколькими страницами позже Кашкина вновь повторит приглашение
– теперь уже слышащему ее Шаманову, и он действительно ответит:
«Зина, это безумие» (с. 309). Вампилов отчетливо (буквально, до-
85
словно) повторяет фразу Кашкиной, демонстрирует ее ум и наблюдательность, понимание людей и их психологии.
Кашкина (на время – три месяца) становится спутницей Шаманова и пытается понять героя, найти объяснение его апатии и сегодняшней небрежности. И, как показывает Вампилов, героине удается
увидеть и почувствовать в персонаже многое, разглядеть и разгадать
его метания и терзания. Неслучайно и симпатию Валентины к Шаманову Кашкина, замечает много раньше самого героя-следователя, поженски подмечая лишь малую деталь – о приготовленной Валентиной
для Шаманова яичнице: «Недожаренная. То, что ты любишь» (с. 307).
Как уже было сказано ранее, Кашкина больше других виновата в
случившемся в изображаемый Вампиловым вечер. Но героиня не суха
и не равнодушна. Она коварна, но по-своему и добра. Впервые услышав историю Еремеева, она обращается с вопросом к Шаманову:
«Неужели ничего нельзя сделать?..» (с. 307). Наблюдая ссору Дергачева с Анной Хороших, она тонко и трепетно передает драматическую историю любящих людей Шаманову («Она его любит… <…>
Он ее – тоже. Они любят друг друга, как в молодости», с. 308). И ее
рассказ снова сопровождают вопросы: «Ты подумай. До сих пор простить не может, до сих пор страдает. Разве это не любовь? Ну скажи… Ты как думаешь?» (с. 308).
Неслучайно, Кашкина (задолго до финала) одна из немногих в
какой-то момент обойдет палисадник: «Кашкина <…> на этот раз
обойдя палисадник» (с. 323). В системе мотивов (в данном случае
лейтмотива) вампиловской пьесы такое поведение героини является
показательным, аксиологичным.
Локализованная в пространстве одного «любовного треугольника» («Кашкина – Шаманов – Валентина» (или даже «четырехугольника»
«Кашкина – Шаманов – Валентина – Пашка»), Кашкина «дублирует»
приглашение на танцы, которое поступает Валентине от Пашки (с. 293).
Таким образом, Вампилов, с одной стороны, в обеих «парах» устанавливает-намечает любовные нити, с другой – обнаруживает родство и
близость человеческих судеб, случаев и обстоятельств, которые сопутствуют умным и неумным, добрым и злым, вдумчивым и нахальным
героям. Драматург создает образ многонаселенного мира, в котором
жизненные ситуации повторяются, дублируются, множатся, но каждый
герой (= человек) сам находит (выбирает) свой путь, ищет собственное
решение в кризисной ситуации, берет (или не берет) на себя ответственность.
86
Кашкинская ложь и лукавство подталкивают обстоятельства к
тому, как они разрешились в пьесе. Но даже обманом получив от
Еремеева записку к Валентине, Зинаида не смеется над наивностью
старика-охотника, но направляет его в райздрав, в надежде, что там
ему смогут предложить «может санаторий, может дом престарелых»
(с. 329). И хотя из этой затеи ничего не выйдет, но слова Кашкиной к
работнице райздрава «Посочувствуй старому человеку – это само по
себе не плохо» (с. 329), кажется, ироничные (и отчасти циничные), не
чужды желания помочь Илье. А позже, получив записку, в ходе разговора с появившимся в чайной Мечеткиным думает-размышляет:
«(себе). Что делать? Что делать?» (с. 335). Героиня, как показывает
Вампилов, – не одноплановый злодей, но сомневающийся и ошибающийся человек. Неслучайна ее «нерешительная» (с. 347) и запоздалая
реплика: «Подожди, Валя!.. Постой! Послушай меня. Не ходи. Не делай этого... Подожди, выслушай меня» (с. 346).
То, что Вампилов делает героиню аптекаршей (с. 303), в известной мере (на уровне ономасиологии) тоже поддерживает человеколюбивые слагаемые ее характера.
Героиня признается в собственной вине – она мучима ею сама и
открывает ее Шаманову («Твоя записка… Она попала ко мне… <…> Я
хотела ей сказать…», с. 349), а позже и Валентине («Валя… <…> Суди
как хочешь… Вот записка», с. 352). Вампилов не делит героев на «положительных» и «отрицательных» (господствующая тенденция советской литературы), но в каждом из них обнаруживает и обнажает диалектику человеческой сущности, неоднозначность людской природы.
Причем, как обнаруживает текст вампиловской пьесы, каждый
из персонажей драмы имеет свой прочерченный сюжет (подсюжет),
который интертекстуально пересекается с хорошо известными произведениями так называемой «деревенской прозы» (А. Солженицын,
В. Распутин, В. Шукшин, Ф. Абрамов и др.), словно бы избавляя художника от необходимости конкретизировать и детализировать их, но
пробуждая в читательском сознании их полновесные литературные
модели. Тенденция к прозаизации вампиловской драмы, уже отмеченная выше, находит свое развитие: «малые рамки» драмы расширяются и раздвигаются за счет существующих в литературе «больших» прозаических претекстов. Художественное пространство пьесы
углубляется и укрупняется, провоцируя к актуализации знакомых аллюзий и рецепций. В этом смысле можно говорить о новых тенденциях в советской драме 1970-х годов, открытых «театром» Александра
87
Вампилова – умение драматурга расширить хронотоп повествования,
1
ненавязчивого включения в нарративный план интертекста.
Итак, в отличие от предшествующих пьес, драма «Прошлым летом Чулимске» внешне сконцетрирована вокруг любовной интриги,
любовного стрежня. Однако, как было отмечено выше, класси(цисти)ческий «сговор невесты» перерастает рамки любовной тематики, выходит на уровень не бытовой, а бытийный. Разговор о любви
у Вампилова перерастает в разговор о жизни вообще. И ведущую
роль в этом полилоге берут на себя образы Валентины и Шаманова
(причем, как было показано ранее, образ Валентины доминирует, лидирует, ведет «главную партию»).
Вампилов, который не особенно часто обременяет себя (и читателя) так называемыми «говорящими именами», в данном случае
наделяет («заглавную») героиню семантически значимым именем –
от лат. «valens», что значит «сильный»1, изначально актуализируя в
образе главной героини необходимые драматургу слагаемые. При
этом Валентина молода, ей восемнадцать лет, она только что окончила среднюю школу. Мотивы молодости и чистоты, которые сопровождают ее образ в тексте, со всей определенностью пробуждают в
сознании образ Катерины («чистая») А. Н. Островского, особенно если иметь в виду финал пьесы, связанный с самоубийством героини.
(Более того, в какой-то момент – после признания Валентины – Шаманов так и скажет о героине: «Она явилась неожиданно, как луч света из-за туч» (с. 324), едва ли не повторяя слова Н. А. Добролюбова о
«луче света в темном царстве»). Но, как уже было сказано, финальный аккорд по-Островскому, заменен Вампиловым на финал поЧехову (героиня не заканчивает жизнь самоубийством). Подобно тому, как Нина Зарецкая, сравниваемая с чайкой, переживает драму обмана и нелюбви, но остается жить, так и героиня Вампилова, как
«рябчик» (или «куропатка», с. 339, 341), убитые Пашкой, пересиливает соблазн ухода из жизни (в т.ч. по воле автора) и наутро после
свершившегося несчастья/преступления находит в себе внутренние
силы не только остаться в жизни, но и продолжить стремление к
цельности – к цельности забора, калитки, палисадника, собственного
характера, себя самой, в итоге – своей жизни. Лишенная чьей-либо
поддержки, Валентина находит силы в себе, чтобы преодолеть безу-
мие, разлитое, распространенное в мире.
Тихонов А. Н., Бояринова Л. З., Рыжкова А. Г. Словарь русских личных имен.
М.: Школа-Пресс, 1995. С. 81, 428–430.
88
Мотив безумия, столь близкий Шаманову (и другим персонажам
пьесы), чужд Валентине.
«Безумие» царит во всем вампиловском мире. О безумии говорит
Кашкина (с. 293, 309), безумием предстает ссора Дергачева и Анны Хороших («Безумие… И когда это все кончится», с. 308), сумасшествием
определит Хороших желание Дергачева уйти в тайгу вместе с эвенком
Ильей: «С ума сошел?» (с. 334). С точки зрения Шаманова «добиваться
справедливости» – «Это безумие» (с. 312). Или в другом варианте:
«…добиваться невозможного – в самом деле сумасшествие» (с. 312).
Выступать на процессе, где все уже заранее решено: «Один шанс против девяносто девяти – это шанс для умалишенных» (с. 312). И даже о
любви Валентины к нему: «Это чистейшей воды безумие…» (с. 322).
Однако если для Шаманова любая попытка свершить невозможное есть безумие, то для Валентины невозможного нет, ее поддерживает вера в людей, надежда на цельность и целостность (во всем), побеждающие хаос и беспорядок.
Знаменателен диалог, состоявшийся между главной героиней и
Шамановым:
«Ш а м а н о в. Вот я все хочу тебя спросить… Зачем ты это делаешь?
В а л е н т и н а (не сразу). Вы про палисадник?.. Зачем я его чиню?
Ш а м а н о в. Да, зачем? <…> я не понимаю.
В а л е н т и н а. (весело). Ну тогда я вам объясню… Я чиню пали-
садник для того, чтобы он был целый» (с. 318).
И чуть позднее повторит –
«<…> (делаясь серьезной). Я чиню его, чтобы он был целый»
(с. 318).
А по окончании беседы удовлетворенно заключит:
«В а л е н т и н а. <…> Вот и все. Много ли здесь труда – и все на
месте. И ограда целехонька» (с. 319).
Таким цельным характером и предстает вампиловская героиня –
можно быть уверенными, что, подобно тому, как она вновь и вновь
будет поправлять сломанный забор и калитку, так и со своей жизнью
Валентина справится и останется сильной и цельной.
Героиня Вампилова мечтает о том, чтобы насадить в палисаднике маки («Я посею здесь маки, и тогда…», с. 319). Некоторые исследователи говорят о мотиве сна-покоя, который входит в текст с этим
образом. По мысли О. О. Юрченко и Н. А. Портнягиной, «сок маков,
по древнему поверью о ласточке, собирающей его, может вернуть
89
зрение слепорожденному»1, относя это действие к личности «слепо-
1
го» Шаманова. Однако, возможно, у Вампилова образ маков прочитывается и проще – он привлекает драматурга не столько своими морфическими или мифологическими свойствами-слагаемыми, сколько
яркостью красок и живостью цветового образа. Неслучайно о Валентине Шаманов говорит: «Я давно не видел, чтобы кто-нибудь <так>
краснел» (с. 321). В другой раз о ней же: «Валентина вспыхнула»
(с. 302). Или: «Ну вот, и уже покраснела…» (с. 324). Красный цвет маков коррелирует с красным цветом щек стыдливой героини, словно бы
«обещая» (предвещая) возрождение исконных человеческих эмоций и
чувств – как в маковом палисаднике, так и в сердцах посетителей чайной, жителей Чулимска, окружающих Валентину людей.
Образ Валентины целен и потому – однозначен. Сложнее обстоит дело с образом Шаманова, характер которого слагается из противоречий и взаимоотрицаний. Вероятно, именно поэтому образ следователя Владимира Шаманова и рассматривается исследователями
(и режиссерами) в качестве главного, ведущего, лидирующего. Между тем роль Шаманова по своей сути «вторая», целиком зависящая от
Валентины, обусловленная ее поведением. И, как будет показано далее, не вполне художественно мотивированная.
О герое Вампилова известно, что он городской житель, следователь, который устал от хаоса и безумия жизни и потому – скрылся в
провинции, в Чулимске («Мне <…> было некуда податься», с. 313).
У Шаманова была семья, была любимая женщина – но и они остались
в прошлом. Авторская ремарка сообщает о нем: «Шаманову тридцать
два года, роста он чуть выше среднего, худощав. Во всем у него –
в том, как он одевается, говорит, движется – наблюдается неряшливость, попустительство, непритворные небрежность и рассеянность.
Иногда, слушая собеседника, он, как бы внезапно погружаясь в сон,
опускает голову. Время от времени, правда, на него вдруг находит
оживление, кратковременный прилив энергии, после которого, впрочем, он обычно делается особенно апатичным» (с. 301).
Первая же реплика, связанная с Шамановым, находящимся еще
за сценой, – «Спать – на это ты способен. Это единственное, что тебе
еще не надоело» (с. 293). И благодаря этой реплике Кашкиной, с одной стороны, сразу становится ясно, что герою все надоело, с другой
стороны – на первый план выходит сегодняшнее состояние персонажа
Юрченко О. О., Портнягина Н. А. Интертекстуальные связи в многоактных пье-
сах А. Вампилова // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов:
Грамота, 2019. Т. 12. Вып. 3. C. 412.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]