Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Образно-мотивный комплекс пьес Александра Вампилова
.pdf
аллюзия, отсылающий к образу грешницы, сопровождавшей Христа,
усиливает духовный пласт вампиловской пьесы.
Характерный для жанра «низкой комедии» любовный конфликт,
долженствующий доминировать в первоначальном варианте «Женихи», в «Старшем сыне» отходит на второй – точнее даже третий, то
есть фоновый – план, поднимая бытовую комедию до комедии «человеческой», почти «божественной». Акценты авторской позиции смещаются – Вампилова все больше привлекают мотивы и аллюзии житийные, а не житейские. И герои, кажется, опрощенные, на самом
деле становятся носителями черт и отзвуков характеров бытийных.
Традиционная для драматургии 1960-х годов любовная тема, нередко
воплощаемая на уровне мелодрамы (даже в рамках драмы социального характера, в т. ч. в драме производственной, в пьесах романтически
«молодежной» проблематики – например, пьесах А. Арбузова о покорителях Сибири и Дальнего Востока), у Вампилова теснится проблемами любви общечеловеческой, любви людей – братьев и сестер –
друг к другу. Каждый (или почти каждый) из героев вампиловской
драмы влюблен в кого-то (Васенька → Наталья, Нина → Кудимов,
Бусыгин → Нина, Нина → Бусыгин, молодой Сарафанов → швея из
Чернигова и т.д.), но тема любви мужчины и женщины поглощается
тематикой более обширного плана – любви людей друг к другу. И в
каждом из героев усилена и акцентирона линия не просто любовная,
но человеческая.
Так, Васенька – младший сын Сарафанова – наделен чертами
характера тонкого (утонченного), ранимого, нежного. Васенька – герой то ли сентиментальной, то ли романтической наррации (знаменательно его письмо к Макарской: «Я люблю тебя… <…> я тебя ненавижу», с. 99). Его «двоемирие» выразительно и почти отлитературно.
Именно в ориентации на его мировосприятие Сильва, представляя
Васеньке Бусыгина, говорит о «тайне» (с. 101), о «страшной тайне»
(с. 101), возможной и допустимой сознанием молодого романтизированного героя.
Рассказывая о сыне во время ночного разговора с Бусыгиным,
Сарафанов так характеризует Васеньку: «Он у нас слишком чувствителен. Говорят, тонкая душевная организация…» (с. 114). Тонкая душевная организация, присущая характеру отца, наследуется его сыном. Правда, усиливая реализм образа, герой уточняет: «…а я думаю,
у него просто нет характера» (с. 114). Старший Сарафанов фактически переносит на сына те социальные коннотации, которыми его самого наделяют окружающие. «Тонкая душевная организация» и «от-
41
сутствие характера», по Вампилову, в современном мире становятся
синонимами: достоинство для одних, в глазах других воспринимается
недостатком.
То, что в действительности отец и члены его большого «святого» семейства не корят Васеньку за «отсутствие» у него характера,
проступает в тексте на уровне образной метафорики, вводимой в
текст символики. Как известно, «нежная душа» Обломова была в романе И.А. Гончарова устойчиво сопоставлена с образом голубя – в романе речь заходит то о «голубиной нежности» Ильи Ильича, то проявляется в Ольгином сравнении – «ты, как голубь, прячешь голову
под крыло…» и др. В тексте Вампилова «тонкая душевная организация» юного героя передается тоже через сравнение с голубем: Макарская то иронично бросит Васеньке: «А, прилетел, голубь» (с. 135), то
просительно-нежно назовет его «голубчик» (с. 136). И следует признать, что в данном случае сравнение с голубем, интертекстуально
связанное с романом Гончарова, имеет малую смычку с образом
национального обломовского типа, персонажа, вечно лежащего на
диване. У Вампилова голубь – воплощение чистоты (еще одна интертекстема – теперь к «Грозе» А. Н. Островского), а на фоне библейских
параллелей, порождаемых вампиловским текстом, еще и к образу голубя – Божественного духа, одной из ипостасей Божественного присутствия в мире.
В этом смысле «незлобливые» характеристики-определения, которыми наделяют героя окружающие его персонажи – «дурачок»
(с. 128), «идиотик» (с. 137), «Да ты что, совсем спятил?» (с. 101),
«рехнулся» (с. 122) – усиливают в образе героя те же слагаемые, что и
в характере и образе Сарафанова-старшего: черты безумца, сумасшедшего, юродивого, истинного сына своего отца.
Примечательно, что в семье Сарафановых отношение к людям
«серьезным» оказывается (незаметно) маркированным. Аксиологическая характеристика рационально не задается персонажами, почти не
осознается ими самими, но явно присутствует в зоне авторской оценки. Рассказывая Бусыгину о матери Нины и Васеньки, которая покинула их четырнадцать лет назад, Сарафанов (как будто бы) случайно
и даже (как будто бы) одобрительно вспоминает о том, что она ушла
от них к человеку «серьезному»: «…а тут как раз подвернулся один
инженер – серьезный человек» (с. 113). Сарафанов не осуждает ни
жену, ни инженера, но моральная оценка внесценической героини
рождается на фоне ее поступка – ушла из семьи и оставила малолетних детей.
42
В другой раз оценка «серьезный человек» прозвучит примени-
1
2
тельно к жениху Нины – выпускнику летного училища курсанту Михаилу Кудимову. Сарафанов скажет о нем: «…ее будущий муж – летчик, серьезный человек» (с. 116). И все последующие обстоятельства
встречи семьи с Кудимовым обнаружат характерологическую функцию его «серьезности» – при всех попытках Нины выдать его «серьезность» за достоинство («Один здравомыслящий человек», с. 148;
«По крайней мере, он точно знает, что ему в жизни надо. Много он на
себя не берет, но он хозяин своему слову», с. 125) объективно на фоне
иррациональных (душевных) героев Сарафановых Михаил оказывается чрезмерно рассудителен и рационален, нечувствителен и сух.
Неслучайно, его речь у Вампилова насквозь пронизана восклицаниями с междометным «черт»: «Черт возьми!» (с. 140), «Черт побери!»
(с. 141), «Мне эта субординация во как осточертела!» (с. 141), «Черт!
Как я мог забыть…» (с. 145).
Серьезности и рационализму мира («успешных людей») в пьесе
Вампилова противопоставлены герои непрактичные, нерассудительные.
«В а с е н ь к а. <…> Что тебе от меня надо?
Н и н а. Надо, чтобы ты не сходил с ума. Сначала думать надо, а
потом уже с ума сходить!
Б у с ы г и н. Разве? Уж лучше наоборот.
Н и н а. Да?
Б у с ы г и н. Я так считаю.
Н и н а. И очень глупо.
С а р а ф а н о в. А по-моему, Володя прав. Думать, конечно, не
лишнее, но…» (с. 122).
Для всех членов семьи Сарафанова чувства и эмоции предпочтительнее рационализма и прагматизма. Потому (почти) серьезная Нина1 поначалу решится выйти замуж и уехать с Кудимовым (по первоначальной версии – в Москву2), но в итоге все же откажется,
останется в предместье с отцом и братом, нуждающимися в ее поддержке и помощи. Героине принадлежат слова: «Я папина дочка. Мы
все в папу. У нас один характер…» (с. 150).
И действительно, все члены семейства Сарафанова – родные и
приемные – с точки зрения прагматики и рациональности могут показаться сумасшедшими («Вы сумасшедшие, с. 152), «ненормальными»
Сарафанов: «Она очень серьезная. Я даже думаю, что нельзя быть такой серьезной» (с. 116). Васенька: «Папа, я серость, это давно известно. Зато у тебя есть
дочь. Она серьезная, умная, красивая…» (с. 121).
Смирнов С. Р. Творческая лаборатория пьесы «Старший сын». С. 128.
43
(«Да, ты ненормальный», с. 150), «психами» («…псих! Папа твой
1
псих, и ты такой же», с. 126), блаженными и «неудачниками» – «Хороша семейка. <…> Фамильная шизофрения!» (с. 149) – но именно
таковых героев не хватает Вампилову в современном мире. И потому
он апеллирует к далекому многовековому прошлому, аллюзийно
напоминая о религиозных первоосновах нравственности и морали, о
забытой в советской реальности Библии и Вере.
Ранее намеченный мотив-образ голубя смыкается с представлением о душевной чистоте всех героев Сарафановых: неслучайно мотив чистоты пронзает весь текст пьесы – начинает звучать с расхожего выражения «вывести на чистую воду» («Выведу его на чистую
воду», с. 108), но затем срастается с мотивом прожить с «чистым
сердцем» («Прожил с чистым сердцем…», с. 143) и принять в свою
семью «блудного сына» «от чистого сердца» («Предлагаю от чистого
сердца», с. 156).
Следует заметить, что в подобном восприятии желанного героя
Вампилов оказывался близок Василию Шукшину, который, как известно, считал подлинным героем литературы «дурачка»: «Герой
нашего времени – это всегда “дурачок”, в котором наиболее выразительным образом живет его время, правда этого времени». Неслучайно, Наталья Макарская, наблюдая в финале пьесы сцену воссоединения всех семьи Сарафановых, произносит очень по-шукшински свое
суждение: «Чудные вы, между прочим, люди!» (с. 156). И эта отсылка
явно указывает на тип шукшинского «чудика», главного героя рассказа «Чудик», чудачества которого сродни чудесам блаженной души и
чистого сердца1.
Наконец, упоминания достоин и еще один образ пьесы Вампилова – «козел отпущения» («…нашла козла отпущения», с. 121). Герои-юродивые, герои-блаженные, по Вампилову, и становятся в современном мире теми козлами отпущения, на которых «вешают» все
грехи, символически возлагают «грехи всего народа» (Ветхий Завет,
Левит, 16). Именно таковые герои и становятся центральными персонажами пьесы «Старший сын», напоминая современникам о забытых
При этом вряд ли прав С. Р. Смирнов, который утверждает, что Макарская этими
словами выделяет сарафановское семейство, отделяя его от себя и от других.
Скорее наоборот, способность Макарской разглядеть чудаков и чудиков в Сарафановых говорит о ее открытости этому типу людей, о возможности ее присоединения к этому «святому семейству». Если раньше Сарафанов приглашал ее «войти
к ним в семью» через Васеньку, то теперь и она сама чувствует в соединении с
ними возможность избавиться от собственного удручающего одиночества.
44
и устаревших к середине ХХ века понятиях-образах, концептахмотивах «святое семейство», «блудный сын», «человеческое братство», «чистое сердце» и др., выражая тоску писателя об утраченной
религиозной вере, поддерживавшей человечество на протяжении
многих веков. Другое дело, что Христовы заповеди (по законам времени) Вампилов искусно маскирует в (под)тексте пьесы-комедии,
множественностью их присутствия давая возможность внимательному читателю разглядеть и прочитать их.
Таким образом, подводя итоги мотивному анализу пьесы Александра Вампилова «Старший сын», можно отметить, что комедия,
написанная в начале 1960-х годов и проходившая тщательный цензурный контроль, благодаря таланту драматурга оказалась насыщенной емкой системой мотивных линий, не только поддерживающих
основную проблематику драмы, но и углубляющую ее, символизирующую и концептуализирующую.
Сравнение вариантов пьесы (в опоре на проведенное
С. Р. Смирновым исследование) позволило выявить динамику идейно-тематических сдвигов, которые осуществлял драматург. Причем,
если ранее исследователи не обращали внимания на библейские составляющие вампиловского текста, то в данном анализе показано, как
за банальными расхожими выражениями, кажется, за утратившими
свою образность знакомыми оборотами, незаметно и осторожно – шаг
за шагом – в тексте Вампилова проступают черты и приметы библейского подтекста, его идейных (морально-образных) слагаемых.
Как показано в главе, Вампилов сознательно аккумулировал в
тексте пьесы «стертые» речевые обороты типа «блудный сын», «святое семейство», «чистое сердце», «козел отпущения» и проч., и возвращал им их исходное первообразное значение. Вампилов намеренно нагнетал мотивы библейского плана, тем самым придавая образам
героев большую глубину и замещая в них план бытовой планом бытийным, вытесняя проблемы бытовые проблемами бытийными.
Утратившие свою эмоциональную яркость обороты «сумасшедший», «дурачок», «идиотик», «блаженный» и др. в пьесе Вампилова получили обновленное смысло-семантическое наполнение,
ставшее главным коннотативным компонентом характерологии его
героев. Библейские образы юродивых и блаженных начали проступать за образами обычных и обыкновенных героев пьесы Вампилова,
прочерчивая в их характерах внесиюминутные составляющие, переводя жанр комедии бытовой в комедию человеческую.
Религиозные мотивы «все люди – братья», «возвращение блюд-
45
ного сына», «святое семейство», «козел отпущения», «кающаяся Мария Магдалина» и др. пронизали мотивику современной пьесы,
наполняя ее внутренним смыслом, глубинной интерпретацией, метафорикой поэтической образности.
Композиционные особенности пьесы – кольцевая композиция –
позволили Вампилову вывести еще один библейский образ – вечности, змеи, кусающей собственный хвост, – «уроборос», тем самым
придавая сиюминутным событиям современности глубину вневременности, всемирности, всечеловечности.
В этой связи хронотоп пьесы «Старший сын» оказался у Вампилова «двойственным», сдвоенным, вобравшим в себя реалии сегодняшнего дня и приметы прошлого, бытийно-библейского. Детализированный ряд пьесы «Старший сын» – в частности, образ семейной
реликвии «серебряной табакерки» – поддерживал и архаизировал
«родословную» героя (героев), уводя ее если не в далекую древность,
то, по крайней мере, на два века в глубину истории.
Таким образом, комедия Вампилова «Старший сын» обнаружила, с одной стороны, черты желанного и вожделенного героя «нашего
времени», близкого шукшинскому «дурачку» и «чудику», с другой
стороны, стала не отражением реальности, но выражением авторского
идеала, отсутствующего в реальной действительности середины
ХХ века, но искомого сознанием и творческим порывом драматурга.
Если в ранней пьесе «Прощание в июне» Вампилов показывал
поиск героем человека в себе, то в пьесе «Старший сын» Вампилов
выходил на более обобщенный уровень, потому мотивика и символика его пьесы становилась более емкой, обширной, аллюзийно перспективной.
46
_________________________________________________________________________________________________________________
2
3
_______________________________________________________________________________________
•
Пьеса «Утиная охота»
и стратегии романного повествования
В критике давно устоялось мнение, что драма Александра Вампилова «Утиная охота» – самая сложная пьеса драматурга, даже много лет спустя после ее создания1 продолжающая вызывать споры о
сущности характера ее главного героя Виктора Зилова. Намеченные
художником ранее (в пьесах «Прощание в июне» и «Старший сын»)
антиномии человеческого характера в образе Зилова получили свое
развитие и завершение, обрели глубину и пронзительность. «Если
пойти дальше, то в каждой из пьес Вампилова есть что-то из “Утиной
охоты”. В каждой есть предвосхищение ее – героя, Виктора Зилова,
человека, потерявшего себя»2, – пишет Т. Чеботаревская. Примечательна в этом плане оценка «Утиной охоты» критиком американской
газеты «Вашингтон пост» Ричардом Ко: «Вампилов пишет в тради-
ции Достоевского о беспокойном, самому себе вредящем герое, злоключения и характер которого представляются специфически русски-
ми»3. Нельзя не согласиться с «взглядом со стороны», однако
широкая известность пьесы, ее постановок и экранизаций (в том числе и за рубежом) позволяют говорить не столько о специфике нацио-
1
Пьеса была написана в 1967–1968 гг. Первая публикация – литературно-худо-
жественный альманах «Ангара», 1970, № 6, С. 89–154.
Чеботаревская Т. Такой разный А. Вампилов // Литературная газета. 1974. № 21.
22 мая. С. 8.
Цит. по изд.: Сушков Б.Ф. Александр Вампилов: размышления об идейных кор-
нях, проблематике, художественном методе и судьбе творчества драматурга. М.:
Сов. Россия, 1989. 164 с. С. 87.
47
нальной, сколько об общечеловеческих слагаемых характера вампи-
1
2
3
4
5
6
ловского героя, сложного и неоднозначного, амбивалентного и дихотомичного.
Оценка личности и характера главного героя «Утиной охоты» в
критике не находила не только однозначного решения, но и (нередко)
даже общих точек – исследователи пьесы высказывали кардинально
противоположные, противоречивые и непримиримые суждения.
Самую представительную группу составили те критики и литературоведы, которые воспринимали личность Зилова через призму
неприятия и осуждения, трактовали доминантные черты характера
героя как негативные, а в финале пьесы видели «победу самого темного, что было в Зилове»1, в герое – некий «кафейный» тип, ведущий
«бесстержневое ресторанное существование»2. По мнению Т. Терновой, «по реакции Зилова, завершающей гипотетические варианты выхода, ясно, что герой продолжит инерцию прежней жизни <…> Герой
возвращается в неостановимое движение по кругу, сохраняет status
quo, а значит – и нерешенные проблемы»3. Исследователь М. Туровская считает, что «жизнь сделала из Зилова редкостный образец цинизма, законченный экземпляр рыцаря „до лампочки“»4. По мысли
исследователя, «при всей антиподности» Зилова роднит с «деловым
Официантом то же конечное равнодушие к миру этических, моральных ценностей»5.
Однако другая группа исследователей расценила личность и характер Зилова совершенно иначе, кардинально противоположно –
увидела в нем классический тип ищущего персонажа, традиционного
героя-странника. Так, критик В. И. Толстых писал о том, что главный
герой «Утиной охоты» отличается от других персонажей пьесы тем,
что «понимает несостоятельность и бессмысленность своего образа
жизни, но, сознавая это отчётливее, чем кто-либо другой, ничего поделать с собой не может»6, «будучи до краёв наполненным нерешён-
Канунникова И. А. А.В. Вампилов // Русская литература ХХ века: в 2 т. / под ред.
Л. П. Кременцова. Т. 2. 1940–1990-е годы. М.: Аcademia, 2003. С. 447.
Громова М. И. Русская драматургия конца ХХ – начала ХХI века. М.: Флинта,
Наука, 2005. С. 68.
Тернова Т. А. «Останешься ли ты, человек, человеком?»: театр А. Вампилова //
Русская литература ХХ века: в 2 ч. / под ред. Т. А. Никоновой. Изд. 2-е, испр. Воронеж, ВГУ, 2018. С. 384.
Туровская М. И. Вампилов и его критики // Туровская М. И. Памяти текущего
мгновения. М.: Советский писатель, 1987. C. 156.
Там же. С. 154.
Толстых В. И. Сократ и мы. М.: Политиздат, 1981. С. 183.
48
ными проблемами, он пребывает как бы в состоянии предчувствия
1
2
3
4
5
6
необходимости их разрешения»1. Позитивная коннотация образа отчетливо проступает в подобном (и сходном с ним) суждениях.
Между тем самую верную, на наш взгляд, позицию заняли те
критики, которые заговорили о «разнонаправленной» сущности персонажа, о противоречивых возможностях, заложенных драматургом в
образе главного героя пьесы Зилова. Критик Б. Сушков писал: «Если
говорить о “загадке” Зилова, то она в том, что в Зилове воплощен не
один характер, хотя бы и типичный, а три, пять, семь характеровтипов. Поэтому естественны столь разные и по-своему вполне логичные <…> сценические прочтения этого образа»2. Сходные суждения
высказал и М. Липовецкий: по его мнению, художник «ставит в центр
драматургического действия романный характер, незавершенный и
незавершимый <…> динамичный и противоречивый»3, открывающий
самые разные возможности для эволюционирования образа. Нравственный поиск героя ставит его в ряд современных «лишних людей», «героев нашего времени»: «Виктор Зилов в полной мере отвечает характеристике “героя нашего времени”, представляя собой
“портрет, составленный из пороков всего нашего поколения в полном
их развитии”»4. По глубокому убеждению исследователя, «Зилов –
это победительный герой шестидесятых, которому нет места в тусклом безвременье “застоя”»5, «его аморальность – это бунт против псевдоморали»6.
Казалось бы, константы образа Зилова намечены и рассмотрены
с различных сторон. Однако поэтологический контент характера героя Вампилова до сих пор практически не затрагивался – поэтика характера вампиловского героя, как правило, остается за пределами
критического и научного осмысления, выводы и заключения априорны, абрис характера героя в малой степени мотивирован внутритекстовыми слагаемыми пьесы. Поэтика детали, поэтика мотива, поэтика
подтекста применительно к пьесе «Утиная охота» разработана весьма
не полно, спорадически. Однако исследование поэтологического
Там же. С. 186.
Сушков Б. Ф. Александр Вампилов. С. 114–115.
Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. Александр Вампилов // Лейдерман Н. Л.,
Липовецкий М. Н. Современная русская литература. Т. 2. 1950–1990-е годы. М.:
Academia, 2003. С. 276.
Там же. С. 280.
Там же.
Там же. С. 281.
49
уровня пьесы позволит тоньше понять и проследить нравственно-
1
2
психологические векторы, которые имплицитно намечал в характере
Зилова драматург Вампилов.
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что пьеса имеет
кольцевую композицию, характер развертывания действия оказывается «обратным». Таковая особенность, как известно, в большей мере
присуща эпическому типу повествования, чем драматургическому,
а развернутая вводная ремарка автора, занимающая целую страницу
текста, поддерживает этот романно-повествовательный дискурс –
с самого начала становится ясно, что Вампилову тесны рамки драматургического канона, размах и глубина характера, который он предлагает в качестве объекта художественного исследования, несет на себе
явные черты характера эпического (как верно обозначено М. Липовецким, романного). Драматургический принцип, который в рамках
жанровой дефиниции канонически не предполагает выдвижение на
первый план сложного и емкого характера (особенно на фоне советской драматургии 1950–1960-х годов), изначально трансформируется
и корректируется Вампиловым, и в центре драматического действа
оказывается герой неоднозначный, загадочный, непонятный. Именно
таким он и предстает в прозаизированной авторской «афишке»: «Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в
его походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей
от уверенности в своей физической полноценности. В то же время и в
походке, и в жестах, и в разговоре у него сквозят некие небрежность и
скука, происхождение которых невозможно определить с первого
взгляда» (с. 159)1.
Любопытно, что в рукописи «Утиной охоты» и в переписке
Вампилова с друзьями жанр пьесы неоднократно менялся – от «трагикомедии» до «романа в двух действиях» и «романа в трех действиях»2 (в окончательном варианте у Вампилова значится «пьеса в трех
действиях», с. 158). Апелляция-отсылка к романной жанровой вариации драматургического канона (ср. «смешанный» жанр «романа в
Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Вампилов А. Дом окнами в поле.
Пьесы. Очерки и статьи. Рассказы и сцены. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1982, 640 с. – с указанием страниц в скобках. Выделения в цитатах
везде сделаны нами.
Смирнов С.Р. Александр Вампилов на пути к «Утиной охоте» (к проблеме твор-
ческой истории пьесы) // Три века русской литературы / под ред. О. Ю. Юрьевой.
Вып. 2. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2003. С. 160.
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]