Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Образно-мотивный комплекс пьес Александра Вампилова
.pdf
Обобщающий элемент цикличности заключен/заложен и в повторяющемся (константном в пьесе) действии Зилова – он каждый год
отправляется на охоту. В ожидании охоты проводит 12 месяцев: «Я
ждал целый год…» (с. 213). За этим годичным циклом стоит объективная реальность (время планового ежегодного отпуска), но одновременно в том же факте в художественной реальности пьесы возникает и иной смысл, художественно актуализируется мотив повтора –
неиссякаемость желания героя очутиться в точке небытия, обновления, перерождения. Не убить (птицу), но очиститься, омыться, заново
родиться. Возродить надежду на преображение себя и мира.
Ранее уже прозвучала мысль о том, что система образов «Утиной охоты» структурирована – фактически (раз)дифференцирована на
пары «чистых» и «нечистых». Если за точку отсчета взять Зилова
(с его фамилией, включающей семантику «чистоты»), то все прочие
персонажи пьесы закономерно сориентированы вокруг него и систематизированы по степени проявления человеческой «чистоты = морали». Координатные точки, по которым сопоставляет героев Вампилов,
обозначены им в тексте. В тот момент, когда героя поздравляют с новосельем и дарят ему подарок, гости спрашивают его: «Вот что ты
больше всего любишь?» (с. 178) – и предложенные ими же ответыподсказки Зилову прорисовывают те ценности, которые традиционно
составляют смысл человеческой жизни.
В первую очередь герои предлагают «семейные ценности»: «Ну,
жену, <любит> это само собой…» (с. 178). Как вариант в сферу этих
ценностей войдут и «любовницы» (с. 178).
Вторыми в ряду человеческих ценностей для героя окажутся друзья: «Он любит друзей больше всего» (с. 178) – выскажет суждение
жена Галина.
Третьей окажется работа: «Больше всего на свете Витя любит работу» (с. 178) – предположит Кузаков.
Вампилов выстраивает ценностную триаду, которая и составляет (должна составлять) смысл и цель человеческого существования,
но, как становится ясно из полилога (и подтверждается всем ходом
пьесы), Зилов утратил интерес к этим ценностям, разочаровался в
них, они обесценены в его глазах. И фактически все дальнейшие видения-воспоминания Зилова становятся доказательством того, что не
только для Зилова, но и для других героев, привычные человеческие
ценности неактуальны, они обесценены и превращены в расхожие
штампы. Однако если Зилов готов признаться в десакрализации, казалось, прежде сакральных понятий – любовь, дружба, творческий труд,
61
то остальные герои продолжают проигрывать уже давно устоявшиеся
роли. Если Зилов откровенно отвергает притворство («мне <…>
опротивела такая жизнь», с. 216), то окружающие его герои продолжают вести свои ролевые партии, причем «пародийно, шутовски»
(с. 163).
В рамках «семейных ценностей» Зилов далеко не идеален: он
уже шесть лет женат, у него еще недавно была любовница Вера, которая ему надоела («…она мне надоела», с. 167), теперь рядом с ним
появилась юная и наивная, очаровательная и «простодушная» (с. 186)
Ирина. На этом уровне системных координат расстановка женских
персонажей вокруг Зилова достаточно обширна: это не просто пара
«жена – любовница» (которой, кажется, было бы уже достаточно), но
пары внутри пар: Галина – Вера, Галина – Ирина, Вера – Ирина.
С одной стороны, жена противопоставляется любовницам, но и сами
любовницы противопоставлены друг другу.
Как уже было сказано выше, Галина – жена и друг, которая понимает мужа, но которая страдает от его невнимания и лжи. «Галине
двадцать шесть. В ее облике <…> хрупкость, а в ее поведении – изящество, которое различимо не сразу и <…> не выказывается ею
нарочно. Это качество, несомненно, процветающее у нее в юности, в
настоящее время сильно заглушено работой, жизнью с легкомысленным мужем, бременем несбывшихся надежд…» (с. 171). Галина искренне любит мужа – о чем свидетельствует сцена общих воспоминаний героев, своеобразная «задержанная экспозиция», возвращающая
персонажей на шесть лет назад. Галина помнит каждую фразу, каждую
мелочь важного для героев свидания, тогда как Зилов многое забыл.
Противостояние «тогда» и «теперь» мучит героиню, потому с ее лица
не сходит «выражение озабоченности и сосредоточенности» (с. 171).
Между тем Вампилов так выстраивает сюжет пьесы, что Галина,
любящая мужа, все-таки до конца не понимает героя – не дослушивает его, не принимает его глубокую страсть к охоте, в итоге уезжает от
мужа к «другу детства». При этом любопытно, что образу Галины, на
наш взгляд, Вампилов вменяет и «внесценические» функции –
надежду на поддержку, в которой нуждается главный герой.
Речь идет о том, что вся пьеса Вампилова пронизана мотивом
звонков, телефонных разговоров, их односторонней (бюро погоды)
или двусторонней (разговоры с Димой и др.) связи. Однако загадку
хранят в себе те телефонные звонки, которые открывают пьесу и которые завершают ее (фактически спасая Зилова от самоубийства) –
эти звонки анонимные, звонки без слов, без ответа, звонки неизвестно
62
от кого: «…на том конце провода кто-то бросил трубку» (с. 159), «тот
1
2
3
4
же фокус: кто-то положил трубку» (с. 159). Таинственные звонки. Но
в силу того, что чаще всего о телефонной связи и ее необходимости в
пьесе говорят Зилов и Галина, именно для нее, для жены, Зилов проводит телефон в квартиру («…на видном месте новенький телефон»,
с. 212), учитывая любовь Галины к Виктору и ее женское (со)страдание, можно предположить, что эти загадочные звонки – от Галины,
которая, даже уехав (то ли в отпуск к дяде, то ли к другу детства, то
ли на месяц, то ли навсегда)1, продолжает тревожиться о муже, думать о нем. И ее ирреальное «неприсутствие» – вопреки рациональной логике – спасает героя. Apropos: в одном из эпизодов именно Галина во время разговора с мужем бросает трубку («…на том конце
брошена трубка», с. 190–191).
Можно было бы предположить, что за таинственными звонками
стоит Ирина. Однако молодость и наивность героини вряд ли могут
быть опорой в предположении подобного рода. К тому же, как уже
было сказано выше, мотив телефонной связи более сильно проявлен в
отношениях Зилова и Галины, а не Зилова и Ирины. Хотя внутренняя
семантика имени Ирина – «мир, покой»2 – позволяет признать ее более близкой Зилову, чем, например, прежняя любовница Вера. Неслучайно в «видениях» Зилова, связанных с его «мнимой» смертью, Галина и Ирина (а не Галина и Вера) обещают друг другу оставаться
друзьями («Мы будем с тобой дружить. Будем?», с. 163)3.
Казалось бы, семейные ценности ниспровергает только герой
Зилов4. Однако, как показывает Вампилов, и «ответственный» и уважаемый шеф Кушак, человек «солидный» и «хороший муж» («Прямо
Вампилов умело играет полисемией слов: перед поездкой Галины в отпуск оба
героя – Галина и Виктор – используют в речи глагол «разъедемся» (с. 213), но
каждый вкладывает в него собственный смысл: Галина имеет ввиду навсегда
(«разъедемся // разведемся»), Зилов – на время.
Тихонов А. Н., Бояринова Л. З., Рыжкова А. Г. Словарь русских личных имен.
С. 515–516.
Однако если в образе Галины Вампилов подчеркивает мотив (около)религиозности, по крайней мере стремления к ней (как к эквиваленту духовности),
то в юной Ирине драматург намеренно акцентирует признаки советского атеизма
(«Может быть, вы в бога верите?.. Тогда во что же вы верите? А кто, по-вашему,
должен знать?», с. 213). Как видно, для Вампилова, драматурга советской поры,
мотивы религиозности/церковности имели позитивно-аксиологический характер.
К той же системе семейных ценностей относятся и отношения Зилова к отцу.
Узнав о смерти отца, герой сам признается: «Хреновый я был ему сын. За четыре
года ни разу его не навестил…» (с. 209).
63
музейная редкость», с. 169), готов поддаться «соблазну» и «разврату»
1
(с. 175, его ухаживания за Верой или его непроходное внимание к Валерии). Да и «простоватый» Саяпин при определенных условиях способен предать свою жену (хотя бы и «на время», с целью сохранить
должность или добиться желаемой квартиры – Зилов о Саяпине: «Он
вам <начальнику Кушаку> уступит! С удовольствием!», с. 227). Иными словами, Вампилов показывает нарушение семейных связей в самых различных проекциях, с самых разных сторон, на примере главного героя Зилова, но и с привлечением семейных перипетий других
персонажей.
Отношение («любовь») к работе тоже поставлены Вампиловым
под сомнение, эта традиционная ценность дискредитирована еще
больше, чем семья. Раскрывается же она преимущественно на примере «производственной пары» «Зилов – Саяпин».
Саяпин – «одного возраста с Зиловым, но уже лысеет и полноват. Вид у него весьма простодушный» (с. 165). Человек достаточно
слабый, муж-подкаблучник, Саяпин – сослуживец и приятель Зилова.
Посредством этой персонажной пары Вампиловым прорабатывается
еще один из ракурсов «греховности», которая поразила современный
мир, – безделье, безответственность, халтура, очковтирательство. На
задание Кушака, начальника Бюро информации, в котором служат
Зилов и Саяпин, подготовить статью о «модернизации, поточном методе, молодом растущем производстве» (с. 184), по предложению
«инженера» Зилова оба героя подписывают «липу», сдают чужой материал, не относящийся к заданию, но профанирующий его. Циничная халатность Зилова и согласительное попустительство Саяпина
сродни служебному правилу героя А.С. Грибоедова – фамусовскому
принципу «подписано, так с плеч долой…» При этом если в грибоедовской комедии эта сентенция звучит как ироничная и отчасти метафоризированная, то у Вампилова она оказывается «материализованной», выступает в качестве своеобразной опредмеченной
метафоры: герои в буквальном смысле подписывают проект («Опять
статью! Будь она проклята! Спихнуть – и делу конец. Подписывай»,
с. 189) и забывают о нем (до момента разоблачения их фальшивки
начальником). Служба в Бюро информации – не средство достижения
неких технических результатов (оба героя инженеры1), но путь обретения искомой квартиры (уже полученной Зиловым и ожидаемой
Саяпиным). Герои «горят трудовой красотой» (с. 167) не ради дела,
Зилов: «Я все-таки инженер, как-никак…» (с. 192).
64
но ради выгоды, удобства и комфорта (ради «нормальной жизни»,
с. 175). Неслучайна фраза, брошенная Зиловым о начальнике Кушаке:
«Он свое дело сделал <добился квартиры для Зиловых>, пусть теперь
гуляет…» (с. 181). И хотя шеф Кушак думает о Зилове как о «способном парне» (с. 178), сам герой признается, что ничего делать не хочет
(«Впрочем, я-то еще мог бы чем-нибудь заняться. Но я не хочу. Желания не имею», с. 200). Партия в шахматы помогает героям«халтурщикам» (с. 202) скоротать время на работе.
Наконец в аксиологической триаде Вампилова (точнее его героев) одну из позиций занимает ценность дружбы. Однако и ее ценностный смысл размыт, идеал растушеван. «Друзья! Разве это друзья»
(с. 199) – неоднократно восклицает центральный герой. Друзья (действительно) легко предают Зилова – пример тому в сцене отповеди
начальника по случаю «липовой» статьи о модернизации, которую
подсунули Зилов и Саяпин Кушаку. В этой ситуации если Зилов делает
попытку (хотя и ненастойчивую) взять вину на себя (о Саяпине: «Он
тут ни при чем… <…> Статью готовил я», с. 202), то Саяпин в свою
очередь легко отказывается от ответственности («Я не в курсе этой
статьи. Ее готовил Зилов…», с. 202) и позже оправдывается перед приятелем: «Старик, пойми! У меня же квартира горела!» (с. 204). Неслучайны признания Зилова о друзьях: «Они мне надоели…» (с. 183), «…я
и видеть-то их не желаю» (с. 220), они – «мерзавцы» (с. 198, 210),
«идиоты» (с. 205), «сумасшедшие» (с. 210), «подонки» (с. 228).
Человеческие нормы в мире зиловых-саяпиных-кушаков поколеблены, разрушены, стерты. И вампиловский Зилов (в отличие от
других) понимает это и переживает мучительно. Как и в случае с друзьями, он берет ответственность за неблагополучие жизни на себя.
В искреннем и страстном монологе, обращенном к Галине, он признается: «Я сам виноват, я знаю. Я сам довел <…> до этого… <…> но,
клянусь тебе, мне самому опротивела такая жизнь… <…> Что со
мной делается, я не знаю… Не знаю… Неужели у меня нет сердца?..
Да, да, у меня нет ничего – только ты, сегодня я это понял, ты слышишь? Что у меня есть, кроме тебя?.. Друзья? Нет у меня никаких
друзей… Женщины?.. Да, они были, но зачем? Они мне не нужны,
поверь мне… А что еще? Работа моя, что ли! Боже мой! Да пойми ты
меня, разве можно все это принимать близко к сердцу! Я один, один,
ничего у меня в жизни нет, кроме тебя. Помоги мне!..» (с. 216). Единственным спасением для героя остается охота: «Только там и чувствуешь себя человеком» (с. 216) – признается он. В городском мире
Зилов – «паяц» (с. 194), в лесу, на охоте – человек. Герой Вампилова
65
хочет вернуться к своей человеческой сущности, потому из года в год
1
2
ждет того времени, когда он окажется в лесу, в тумане, во сне, прочувствует себя первочеловеком, естественным, первородным (не цивилизационным) человеком, почти Адамом или тем, кто «еще не родился» (с. 217). Жить по «законам» общества он не хочет: «(Мрачно)
Перестаньте. Кого вы тут обманываете? И для чего? Ради приличия?..
Так вот, плевать я хотел на ваши приличия. Слышите? Ваши приличия мне опротивели» (с. 226). В отличие от окружающих он не желает
далее «валять дурака» (с. 227), притворяться, «паясничать» (с. 194) –
«Сколько можно!» (с. 227), «Я вам не верю, слышите?» (с. 229)1.
Кажется, что эволюционный вектор образа Зилова намечен четко и перспективно, кажется, духовные слагаемые характера персонажа определены. Однако финальные картины пьесы, как уже было сказано выше, до сих пор вызывают неоднозначную трактовку,
порождают споры: каков жизненный итог Зилова? каково направление развития его характера? В решении этой проблемы важнейший
(и спорный) акцент привносит в текст пьесы линия отношений Зилова
и официанта Димы.
Образ официанта Димы создан Вампиловым отчетливо однозначным, с единственной доминантой характера – античеловечность.
У всех героев пьесы Дима вызывает сходные пугающие чувства – он
страшен, он почти опасен. При этом то обстоятельство, что образ Димы открывает и завершает повествование, т. е. подчеркивает кольцевую раму драматической наррации, дает основание критикам эволюционный вектор зиловского характера приблизить именно к этому
персонажу. Так, Б. С. Бугров полагает, что «Дима – не антагонист, а
двойник Зилова»2.
Зилов действительно как будто бы пребывает «в полной готовности» (с. 160) стать очень похожим на Диму («мне бы так», с. 166). Он
даже получает квартиру на одной улице с Димой: «…будем соседями»
(с. 166), только «перейти улицу» (с. 231). С ним в финале он отправится на утиную охоту.
В авторской ремарке о Диме сказано: «…ровесник Зилова и
Саяпина, высокий, спортивного вида парень. Он всегда в ровном деловом настроении, бодр, уверен в себе и держится с преувеличенным
Критик Вл. Новиков пишет о законах зиловского мира: «Зилов играет со всеми и
каждым. Все и каждый играют с Зиловым. Лицедейство – осознанное и неосознанное – выглядывает отовсюду» (Новиков Вл. Диалог. М.: Современник, 1986.
270 с. С. 94).
Бугров Б. С. Русская советская драматургия. 1960–1970-е годы. С. 97.
66
достоинством» (с. 165). Между тем Саяпин, который прежде учился
1
2
вместе с Димой, вспоминает, что «…в школе <он> был робкий мальчишка» (с. 166). В сегодняшнем представлении окружающих его героев Дима – «зверь» (с. 166), именно так восхищенно называет его
Зилов («видел бы ты его с ружьем…»), словно бы реализуя метафору
«озвереть»1. Действительно, что-то хищническое проглядывает в образе «этого <…> ужасного» (с. 171), «жуткого» (с. 236) характера.
Неслучайно Галина говорит о нем: «Я его боюсь» (с. 171). Кузаков:
«Он мне не нравится» (с. 223). «Полное равнодушие» (с. 221) – доминантное и сущностное качество характера героя.
В отличие от Зилова для Димы охота – «хобби» (с. 225), «убить
влет» (с. 166), убить так, как будто бы они, птицы, «летят не в природе, а на картинке» (с. 221). Равнодушие и спокойствие («Спокойно…
<…> Спокойно, спокойно…», с. 227 и др. – наиболее частое наставление Димы), некий внутренний и внешний (поведенческий) закон
(«ты мой закон знаешь», с. 221), выработанный искусно и искусственно, помогающий официанту позиционировать себя как сверхчеловека. Что-то демоническое есть в характере и образе этого героя
(Дима // Димон // демон)2.
С одной стороны, Зилов как будто бы восхищен Димой: «Гигант. <…> Мне бы так» (c. 166), кажется, в его глазах Дима единственный «приличный человек» (с. 199), «самый близкий <ему> человек» (с. 199), однако, с другой стороны, Зилов умеет заметить
«преувеличенное достоинство» (с. 165) официанта, чувствует, как
«смешно» (с. 165) выглядит самоуверенный и самовлюбленный
«сверхгерой». Потому в какой-то момент (будучи сильно пьяным) Зилов проговаривается и называет Диму «лакеем»: «А ты еще кто такой?.. Ах, лакей» (с. 228), а вскоре вновь повторяет: «Конечно. А кто
же ты еще?» (с. 228). Народная мудрость подсказывает: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». То есть Зилов не случайно называет Диму лакеем, но (не)осознанно откровенничает, дает ему истинную оценку. И в таком контексте вряд ли можно себе представить,
чтобы герой, видящий подлинную суть Димы, мог бы захотеть стать
похожим на лакея, на «мнимого» балаганного сверхгероя.
К сожалению, предикат «озверел» использован в пьесе не в отношении к образу
Димы, но Кушака: «Шеф озверел» (с. 184). Позже – к Зилову: «Озверел» (с. 233).
В сцене, где Зилов совершает попытку самоубийства, Дима спокойно и уверенно
вкладывает патрон в ружье – словно бы искушая, провоцируя, почти призывая героя к самоубийству.
67
Между тем для критиков именно тот факт, что Зилов решитель-
1
2
но заявляет о готовности отправиться на охоту вместе с «ужасным» и
«равнодушным» Димой становится аргументом в пользу того, что герой «успокоился», стал столь же «равнодушен», как и официант.
Б. С. Бугров: «Верный правде жизни драматург показывает неизбежное крушение Зилова, оказавшегося нестойким и непоследовательным в своих нравственных понятиях…»1, Вампилов (как будто бы)
указывает на «невозможность <для героя> сбросить с себя бремя своего бессмысленного существования»2.
Однако текст пьесы Вампилова показывает, что это не вполне
(или совсем) не так. Следует обратить внимание, что те или иные слова главного героя Зилова далеко не всегда отражают суть его характера, его моральную сущность. Герой находится в постоянном сомнении, колебании – нередко говорит одно, а делает другое. И это
главное в образе центрального персонажа.
Нетрудно заметить, как легко сменяются слова в речи героя по
отношению к окружающему миру и людям. Как уже было отмечено
выше: приятели Саяпин и Кусаков для Зилова то друзья, то подонки.
В отношениях с Галиной он то любящий муж (и ему можно верить),
то лукавый изменник-ловелас. Юная и наивная Ирина для него то
«святая» (с. 195), то дрянь («А нет, так будет дрянью», с. 228). В отношениях с женщинами даже приятелям Зилова не всегда понятно, то
ли он действительно влюбился, то ли играет в любовь («Ты влюбился
или ты над ней издеваешься?», с. 201). В отношениях с отцом герой
то бранит «старика» и подсмеивается над «персональным пенсионером» (с. 185), то искренне мучится тем, что был ему «плохим сыном»
(с. 205). Подобно тому, как клетки на шахматной доске (игра в шахматы – еще один сквозной мотив пьесы), герой легко и свободно перемещается из тени в свет и наоборот.
Именно разность человеческих возможностей и демонстрируют
последние картины пьесы: бросившийся на тахту герой амбивалентен
– «…плачет он или смеется, понять невозможно» (с. 237). Тем не менее при всей неоднозначности финала пьесы генерализирующей линией характера героя остается пиетет перед охотой, которая, как было
показано выше, связана в сознании героя с семантикой очистительного Всемирного Потопа, с перерождением / возрождением / рождением
чистых и нравственных людей (таких, как, например, мальчик Витя).
Бугров Б. С. Русская советская драматургия. 1960–1970-е годы. С. 97.
Там же. С. 98.
68
Текст пьесы позволяет утверждать, что волнение и трепет души
1
героя Зилова вряд ли могут иссякнуть в единый момент (даже и в
«смертельный»). Слишком намеренно и слишком усиленно Вампилов
нагнетал на протяжении всей пьесы мотив неуспокоенности души героя. То Зилов сам о себе говорит: «Я <…> волнуюсь» (с. 160) или «Я
человек впечатлительный» (с. 199) или в ремарке автора звучит:
«С волнением» (с. 199), «возбужденно» (с. 220), то другие герои говорят о нем и о его волнении: «Жди спокойно <…> Главное не волнуйся» (с. 165), «Если хочешь, чтобы из тебя вышел охотник – не волнуйся» (с. 165), «Не волнуйся, мы успеем» (с. 220) – и этот призывпожелание «не волнуйся» повторяется многократно. Между тем готовность героя отправиться на охоту с Димой настраивает исследователей на выбор для персонажа пути равнодушия и спокойствия1. Однако критики словно бы забывают о том, что Зилов уже не раз ездил
на охоту с Димой, но не стал (от этого) таким же, как официант. Скорее наоборот, воспоминания о прежних поездках отчетливее актуализируют в образе Зилова черты человека, а не куклы, героя живого, а
не омертвевшего.
Едва ли найдется исследователь, который не отметил бы важную в смысловом плане фразу о птичках, которых не может убить Зилов: «Они-то все-таки живые» (с. 221). Однако никто из исследователей не обратил внимания на то, что с нею коррелирует другая фраза –
обращенная уже к Зилову. Мальчик Витя, принесший венок, осознав
ситуацию, произносит: «Я не знал, что вы живой» (с. 162). То есть
живыми в пьесе Вампилова оказываются не только птички, но и Зилов. Он живой, потому что страдает от игры и жизненного балагана,
живой, потому что лелеет мечту – большую, чем квартира или благополучная работа, даже более глубинную, чем дружба или любовь.
Страстью Зилова оказывается жизнь, настоящая, подлинная жизнь,
которую он взыскует. Подобно классическому гончаровскому персонажу, произнесшему удивительно философичную фразу: «Или я не
понял этой жизни, или она никуда не годится…» («Обломов»), в
очень близкой стилистике звучат и слова Виктора Зилова о жизни
(перед попыткой самоубийства): «Да вот надоела. Или я ей надоел…»
(с. 231). Герою «надоела» та жизнь, которую ведет он и ведут его друзья (в том числе и Дима). Он мечтает о другой – о новой жизни, о
подлинно человеческой жизни, о чистоте и нравственности.
Б. С. Бугров: Вампилов «беспощадно разоблачает в “Утиной охоте” уродство
насквозь эгоистичного самосознания» (Бугров Б. С. Русская советская драматур-
гия. 1960–1970-е годы. С. 98).
69
Окружающие героя приятели не понимают, чего ему не хватает:
1
«К у з а к о в. Да что же все-таки случилось? В чем дело?.. Чем
ты недоволен? Чего тебе не хватает? Молодой, здоровый, работа у тебя есть, квартира, женщины тебя любят. Живи да радуйся. Чего тебе
еще надо?» (с. 233). Но все перечисленное не составляет цели и желания Зилова, так как все эти ценности извращены, деформированы в
жизни. Потому Зилов готов расстаться с такой жизнью, покончить с
собой. Кажется, он уверен в себе:
«З и л о в. Это дело я доведу до конца…» (с. 233). Однако не доводит и более того вновь отправляется на охоту с Димой.
При этом видеть в попытке самоубийства Зилова некую пародию (как это предлагает Р. Сливовски) вряд ли справедливо. Сливовски пытается найти типологию связей между Чеховым и Вампиловым
(в данном случае – знаменитое чеховское ружье), но трактует эту деталь у Вампилова весьма своеобразно: «Так, иную функцию, исключительно пародийную, выполняет у Вампилова такой реквизит, как
ружье или пистолет. <…> В “Утиной охоте” центральный герой пьесы намеревается совершить самоубийство, но сначала ему мешает в
этом звонящий ежеминутно телефон, а потом погода налаживается и
можно ехать на охоту, и все другое становится неважным. Этот прием
помогает исполнителю роли дискредитировать главного героя, обнаружить слабость и ограниченность его характера…»1 С нашей точки
зрения, исследователь предлагает нерелевантную интерпретацию: попытка самоубийства Зилова несет на себе вполне серьезный смысл и
значимую в системе пьесы коннотацию.
Между тем искать некоей определенности, которая должна будет окрасить (определить) дальнейшую жизнь героя, нет необходимости. Русская классическая литература научила современных писателей понимать, что задача художника состоит не в том, чтобы
разрешить вопрос, но – поставить его. Именно так и делает Вампилов:
он обозначает два вектора пути, по которому может пойти его герой,
– и не выбирает ни одного из них. Выбор остается за героем – и за читателем.
Однако «затекстово» вся пьеса и характер «странного», ищущего (почти «лишнего») героя позволяет увидеть в финальных картинах
вампиловской драмы не столько «смех», сколько «слезы», задуматься
не столько о равнодушии и надмирном спокойствии, сколько о смяте-
Сливовски Р. Вампилов и мир его пьес // Советская молодежь. Иркутск, 1976.
31 янв. С. 3.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]