Образно-мотивный комплекс пьес Александра Вампилова

со стороны другого, третий и четвертый обеспечивают дополнитель­ные грани и этико-эстетические нюансы первых. Так, мотив блудного сына породил следующий за ним мотив дома, а тот в свою очередь выводит повествование на мотив семьи, а точнее – (почти) библей­ского святого семейства, перерастающего рамки кровного родства и фамильного древа.

ней любви и возможности (достоверности) слияния со святым семей- ством. Фамилия героя «Забродин» – от «забродить», «бродить», «за-

рят и посочувствуют. Их <людей> надо напугать или разжалобить…»

Как свидетельствуют варианты пьесы Вампилова, по первона­чальному замыслу Бусыгин знал своего родного отца, который оста­вался в Челябинске1, но в окончательном варианте «Старшего сына» он его не только не знает, но и не помнит («У меня нет отца», с. 95). Это последнее обстоятельство аккумулирует еще один мотив пьесы – мотив одиночества, который окажется спроецированным практически на всех персонажей пьесы: Бусыгина, Сарафанова, Сильву (воспиты­вался в «интернате», с. 101), Макарскую, даже (отчасти) Нину и Ва­сеньку, воспитанных без матери. И тогда герои вампиловской драмы оказываются в силовых линиях трагической дилеммы «одиночество ↔ семейная связь», словно бы акцентируя те жизненные полюса, между которыми им предстоит сделать выбор.

карская о Васеньке, но вскоре то же самое прозвучит и о Бусыгине,

просящемся в «маленький деревянный домик» на ночевку: «С ума сошел!» (с. 95), а еще чуть позже и о Сарафанове: «Взбесились, да и только! Кто это еще?!» (с. 98). Прежние человеческие законы («Хри­ста ради»), как показывает драматург, повергнуты в современном ми­ре. Однако вектор духовного поиска героев Вампилова пойдет имен­но в этом направлении – в выведении на передний план героев безумцев, юродивых и блаженных. Признак серьезности и разумности характера становится в мире Вампилова признаком ущербности, недочеловечности.

Точкой пересечения всех мотивов вампиловской пьесы стано­вится реализация (буквализация) мотива/мотивов «Человек человеку брат» (Бусыгин) и «Все люди – братья» (название оратории Сарафа­нова), которые «опредмечиваются» в тексте. Вся произнесенная фраза из Библии находит не только свою материализацию, но и персонали­зацию. Слова о «брате страждущем, голодном, холодном», стоящем «у порога» (с. 102), воспринимаются буквально и прямолинейно вна­чале одним (Сильва), а затем и другими персонажами «человеческой» комедии (Бусыгиным, Васенькой, Сарафановым, Ниной и др.). Поня­тие «родная кровь» (с. 108), вероятно, порожденное у Вампилова ал­люзией к известному в те годы фильму «Родная кровь» (1963, режис­сер М. Ершов), метафоризируется и понимается как духовная связь – неслучайно оба главных героя Бусыгин и Сарафанов становятся носи­телями (и отчасти «пропагандистами») этой «братской» идеи.

щий на кларнете. Героическая профессия персонажа оказалась потес­ненной малогероической (тем более что сам герой о себе говорит: «Серьезного музыканта из меня не получилось», с. 146), возраст героя стал солиднее (вероятно, для того чтобы он «все понял и все про­стил»), но в итоге в персонаже сплелись важнейшие для Вампилова мотивы – и характерологический среди них – это мотив творчества, мотив сочинительства, мотив творения и творца.

тавление, но драматург делает это исподволь, незаметно, допуская

поверхностную иронию (хотя очевидно, что религиозные мотивы несут явную позитивную окрашенность в сознании автора).

Более того, на композиционном уровне личность «святого» Са­рафанова становится словно бы срединной вертикалью, которая со­средоточивает вокруг себя персонажей, концентрирует их вокруг этой незримой оси, обнаруживая (выявляя) в них то лучшее, что скрыто под их циничным или бравурным поведением. Отец «святого семей­ства» любит собственных детей (четырнадцать лет назад (с. 113) оставленных их матерью), он готов принять «как родного» обманув­шего его Бусыгина, впустить в семью Макарскую (которая много старше влюбленного в нее сына Сарафанова), даже допустить, что и Сильва попросится стать его «приемным сыном» («Он тоже хочет, чтобы я его усыновил?», с. 106). Образ Сарафанова, блаженного, ис­точает те невидимые центростремительные силы, которые объединя­ют героев, связывают их воедино, порождая образ большой и друж­ной – единой – семьи.

При появлении пьесы «Старший сын» (и подготовке ее к поста­новке на сцене) критика осуждала Вампилова за создание образа лов­кача и обманщика Бусыгина. Вампилов возражал: «”Герой начинает свою жизнь в пьесе с непорядочного поступка, спекулируя на лучших человеческих чувствах”. Содержание этой претензии, помимо чисто­сердечного непонимания того, что в жизни порядочно и что непоря­дочно, суть демагогия и нахальное невнимание к тексту»1. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что Вампилов не соглашается с трактовкой поведения Бусыгина как непорядочного и указывает на непонимание текста.

тогда, когда герои от всех вокруг получают отказ, в Бусыгине про­буждается его современное знание «психолога» – разжалобить и об­мануть. Другими словами, первоначальная интенция героя Бусыгина – очень человеческая, по своей сути христианская, весьма близкая жизненным установкам Сарафанова. Но современный мир «забыл» о христовой взаимопомощи, утратил представление о том, что «все лю­ди – братья» – и для Бусыгина вступает в силу закон новой жизни, принципы новой психологии.

В другой раз, по возвращении от Макарской, разговаривая с Ва­сенькой о неожиданном появлении «старшего сына», Сарафанов про­износит: «Чтобы быть моим сыном, ему надо на меня походить» (с. 107). И Васенька откликается: «Папа, он на тебя походит» (с. 107). Законы современного языка вместо слова «походит» могли бы пред­ложить простое «похож», но Вампилов (можно понять, сознательно) использует устаревшее в стилевом плане слово и дублирует (подчер­кивает) его звучанием в ответе сына. «Высокий слог» речи музыкан­та-неудачника почти диссонирует с упрощенно-примитивными вы­сказываниями героев.

ется от столь «идеологической» атмосферы и избирает серебряную

табакерку, словно бы погружая героев на два века в прошлое и напоминая о толстовском герое-аристократе, вытачивающем таба­керки в «Войне и мире». Вампилов почти иронично, но на самом деле вполне серьезно отсылает героев (и читателя) к давней тради­ции, трепетно сохранявшейся в старинных дворянских родах, в ари­стократических дворянских семьях прошлых веков. Тем самым Вампилов как бы встраивает своего героя (героев) в историческую перспективу, уходящую корнями если не на полтора тысячелетия в древность, то хотя бы на сто-двести лет в прошлое (как известно, табакерки были излюбленным подарком екатерининской эпохи)1. Заменить табакерку на шкатулку (более приближенную в своем бы­товании к современности) Вампилову было весьма легко, однако драматург этого не сделал и, надо полагать, не сделал намеренно, желая «состарить» линию преемственных связей, поколений, вре­мен, которая была нужна ему для актуализации мысли о традиции (точнее – о разрешении традиции в современном мире), но сберега­емой в семье «неудачника» музыканта. Причем, передаче у Вампи­лова служит не столько сама серебряная табакерка, сколько те нрав­ственные духовные ценности, которые должны наследовать дети от родителей. То «самое главное», что обязан (с. 111) передать отец сыну, «потому что никто не сделает этого, кроме <него>» (с. 111).

Неслучайно, действие в пьесе происходит весной (с. 89) и в вос-

По наблюдениям С.Р. Смирнова, в «Предместье» тема зарожде­ния и развития любви Бусыгина и Нины занимала довольно большое место, но в завершающем варианте о будущих отношениях молодых героев можно только догадываться. Подобные трансформации семан­тически значимы и знаменательны для Вампилова. Артистические за­датки героини (хореография – редкая профессия и достаточно поздно возникшая по времени) драматург «снижает» (или «возвышает») до обычных женских необходимых и жизнью мотивированных занятий («профессий») – закройщица или портниха. В обоих случаях Нина оказывается в идейно значимой близости к библейским заботам жен­щины – ткачихи, например, и как следствие портнихи (именно этими обязанностями, наряду с приготовлением пищи, и должны были за­ниматься женщины в древности).