Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Алмазные россыпи русской речи». Языковое мастерство М.А. Шолохова. Монография
.pdf
Вдобавок к этому можно указать около
30 случаев точного или приблизительного
цитирования М.А. Шолоховым разнообразных крылатых фраз, авторами которых чаще
всего являются писатели-классики. Среди
них И.А. Крылов: А ларчик просто открывал-
ся [БСКС: 24], у Шолохова – в «Тихом Доне»
(1: 335); кукушка хвалит петуха, а петух кукушку
[БСКС, 179], у Шолохова – в статье «За честную
работу писателя и критика» (8: 42); А.С. Пушкин: В одну телегу впрячь не можно коня и тре-
петную лань – [БСКС: 86], у Шолохова – в «На-
уке ненависти» (7: 527); Н.В. Гоголь: Нет уз свя-
тее товарищества! [БСКС: 323], у Шолохова – в
«Речи на ХХII съезде Коммунистической партии Советского Союза» (8: 273); Г.-Х. Андерсен:
А король-то голый! [БСКС: 23], у Шолохова – в
«Речи на Втором всесоюзном съезде советских
писателей» (8: 218). Можно обнаружить и фразы, принадлежащие или приписываемые другим известным личностям, ср.: На Шипке все
спокойно – ироническое название трех картин
В.В. Верещагина [БСКС: 303], у Шолохова – в
«Поднятой целине» (6: 280); Русские прусских
всегда бивали – фраза, автором которой называ-
ют А.В. Суворова [А.В. Суворов: http://0ck.ru/
istorya/text/2390.htm], у Шолохова – в романе
«Они сражались за Родину» (7: 46); и др. В кругу таких фраз есть и библейские афоризмы
(Сеющий ветер пожнет бурю [БСКС: 241], у Шо-
лохова – в «Тихом Доне» (1: 307); Довлеет дневи
злоба его [БСКС: 144], у Шолохова – в «Живой
силе реализма» (8: 314); и др. Использовал он и
лозунги, взятые на вооружение советской властью: Кто не работает, тот не ест [БСКС: 241],
у Шолохова – в романах «Поднятая целина» (5:
181), «Они сражались за Родину» (7: 32); Религия
опиум <народа> [БСКС: 426], у Шолохова – в
«Поднятой целине» (5: 287); и др.
Десять крылатых фраз – здесь и евангельские изречения, и цитаты из произведений русских классиков, и даже формулировка арифметического правила – используются автором в
публицистических текстах. Однако ни одного
афоризма советской поры в них не обнаруживается. Видимо, они не совпадали с жизненным
кредо М.А. Шолохова.
Всего в произведениях писателя пословицы, поговорки и иные близкие к ним изречения
употреблены более 440 раз.
В ранних рассказах М.А. Шолохов употребляет только народные изречения. Всех их 38.
Они распределены по текстам неравномерно.
Из 26 произведений пословицы и поговорки обнаруживаются лишь в 13, причем только в шести они используются интенсивно, от трех до
восьми раз. Ни к одной из них в этот период автор не обращается повторно.
Можно выделить несколько групп ситуаций,
в которых появляются такие изречения. Это, вопервых, пословицы и поговорки, включаемые в
эпизоды, где оценивается место и роль человека в жизни, его зависимость от судьбы и Бога:
Живем – хлеб жуем (Коловерть. 7: 328), Без Бога
ни до порога, Бог правду видит, Кому какая линия
выйдет, Кому счастье, а кому и счастьице (Двух-
мужняя. 7: 359, 361), Выше головы не прыгнешь
(О Донпродкоме и злоключениях заместителя
Донпродкомиссара товарища Птицына. 7: 376);
подчеркивается неизвестность исхода ситуации:
Бабушка Арина надвое сказала, Палка о двух концах
бывает (Путь-дороженька. 7: 268, 295); указы-
вается на необходимость выбора жизненного
пути: По двум путям-дороженькам не ходят (Путьдороженька. 7: 264); говорится о разной значимости людей: Руби дерево по себе (Кривая стежка.
7: 351), Ваш номер восемь, вас после спросим, Куда
конь с копытом, туда и рак с клешней (Калоши. 7:
414) и др., в том числе и о пренебрежительном
отношении к женщине: Кобыла не лошадь, баба не
человек! (Двухмужняя. 7: 371), Баба как лошадь: не
бьешь – не везет (О Колчаке, крапиве и прочем.
7: 422); об оценке моральных качеств личности
и взаимоотношениях между людьми: Не всякое
лыко в строку (Червоточина. 7: 429), Баба с возу –
кобыле легче (Путь-дороженька. 7: 272) и др.; рас-
крываются ситуации, связанные с повседневным
существованием, ведением хозяйства: День год
кормит (Батраки. 7: 455), Колос от колоса – не слыхать девичьего голоса (Двухмужняя. 7: 361) и т.д.
Большая часть пословиц и поговорок включена в речь персонажей. При этом, как нередко
бывает при употреблении устойчивых фраз в
устной речи, наблюдается их варьирование или
61
трансформация. К примеру, общеизвестное выражение Выше головы/себя не прыгнешь, имеющее
также грубо-просторечный вариант Выше х… не
прыгнешь [АРН: 105], в шолоховском тексте приобретает вид выше того-сего/кое-чего не прыгнешь,
ср.: «“Очень вы, товарищ Медведев, низко живете”. Он плечиком дергает: низко, мол, но ничего не попишешь, выше того-сего не прыгнешь»
(О Донпродкоме и злоключениях заместителя
Донпродкомиссара товарища Птицына. 7: 375–
376)» «Так и пропала моя хорошая мысля ни за
понюшку табаку… А что поделаешь? Выше коечего не прыгнешь…» (Поднятая целина. 6: 190).
Трансформация может быть результатом
контаминации нескольких единиц. Так, в известных собраниях пословиц не удалось обнаружить изречения Баба как лошадь: не бьешь – не
везет, которое употреблено в рассказе «О Колчаке, крапиве и прочем» (7: 422). Однако в сборнике и словаре В.И. Даля обнаруживаются изречения Насколько убьешь (лошадь), настолько и
уедешь [Даль ПРН: 1, 217]; Бабу бей что молотом –
сделаешь золотом [ДС: 1, 32]. Иногда даже ис-
пользуется не сама пословица, а производная от
нее фразеологическая единица: «За свово рябого приходила сватать... Туда же, гнида вонючая,
куда и люди!.. Нехай рубит дерево по себе!.. Тоже
свашенька, – и рукой махнул, – горе!..» (Кривая
стежка. 7: 351); ср.: Руби дерево по себе [Даль ПРН:
2, 108].
Единичные включения пословиц и поговорок в тексты ранних рассказов, как правило, демонстрируют попытку персонажа подкрепить
собственную позицию устойчивой фразой, т.е.
сослаться на признанную авторитетность точки
зрения. Чаще всего пословица соседствует с той
фразой, которая нуждается в аргументации, ср.:
«Ставь-ка ведро самогону на всю шатию – пойдет работа. Сам понимаешь, сухая ложка рот де-
рет» (Батраки. 7: 457); «Что ж, братцы, значит,
надсмешка... Чужая беда, видно, за сердце не куса-
ет» (Обида. 7: 384). При этом иногда персонаж
специально подчеркивает свою апелляцию к народному мнению, ср.: «Ранняя пташка носик очи-
щает, а поздняя глазки протирает. Так-то говорят
старые люди, а ты, молодой, разумей!» (Червото-
чина. 7: 430).
Гораздо реже автор вводит пословицу или
поговорку в речь повествователя. В этом случае
она выступает в качестве комментария к ситуации, ср. описание неожиданного возвращения
домой мужа, которого давно считали погибшим,
к Анне, успевшей полюбить другого:
«…вечером встретила его у крыльца, за перила цепко держалась, словно боялась упасть.
С трудом выдавила из побелевших губ:
– Арсюша!.. Муж... Александр письмо из Туретчины прислал... Домой обещает приехать.
Кому счастье, а кому и счастьице...» (Двухмужняя. 7: 359).
Правда, подбор лексики, само построение
фраз, окружающих такие изречения, – все это
стилизовано под разговорную речь, что не позволяет однозначно определить, чью мысль передает автор, ср.: «Злые люди поговаривали, что и
чужого сенца прихватил ночушкой Яков Алексеевич, но ведь не пойманный – не вор, а так мало ли
какую напраслину можно на человека взвалить...»
(Червоточина. 7: 432).
Целый ряд паремий включается писателем
в тексты с целью социальной маркировки действующих лиц. Поскольку рассказы описывают
время первых лет советской власти на Дону, актуальным оказывается противопоставление двух
идеологий – ее сторонников и противников.
Исторически сложилось так, что новая идеология была атеистической. Поэтому противники
советской власти, демонстрируя свою неприязнь
к новым порядкам, апеллируют к Богу. Именно в уста этих персонажей и вкладывает автор
паремии с лексемами бог, божий. Так, в рассказе
«Смертный враг» пословица Кто мира не слушает, тот богу противник произносится одним из
местных зажиточных казаков для «увещевания»
бывшего красноармейца Ефима, который выступает в защиту местной бедноты против кулаков:
«Попомни, Ефим, кто мира не слушает, тот богу
противник» (7: 391). В рассказе «Двухмужняя»
дважды в одной пространной реплике использует пословицы со словом бог хуторской богатей
Ящуров: «Бог, он ить правду видит… Какие в послушании к нему пребывают и чтут веру Христову – тем и дождичек, так-то-с!.. А вот коллективских коммунистов умыло!.. Больно прыткие!..
62
Без бога, сказано, не до порога!..» (7: 361). В том же
рассказе, изливая свою злобу на сноху, которая в
противовес старым казачьим традициям попыталась защитить свое право на участие в общественной жизни (она просила мужа разрешить
ей вместе с ним пойти на собрание коллектива
и была им жестоко избита), свекор упрекает ее
в бессовестности и характеризует ее поведение
пословицей Ты ей плюй в глаза – скажет: божья
роса (там же: 372).
Цель социальной маркировки преследует и
ситуативная отнесенность пословиц. Те из них,
которые произносятся бедными казаками либо
включаются в авторскую речь для их изображения, касаются ситуаций обыденной жизни или
крестьянского быта, характеристики материального благосостояния, ср.:
«– Как живете? – спросил Михаил, нагибаясь снять сапоги.
Пахомыч с лавки метнулся к сыну.
– Дай я сыму, Миша, ты руки вымажешь. –
На колени стал Пахомыч, сапог осторожно стягивая. Ответил: – Живем – хлеб жуем. Наша живуха известная. Что у вас в городе новостишек?»
(Коловерть. 7: 327–328); «Голому одеться – только
подпоясаться. Ни роду у Алешки, ни племени.
Именья одни каменья, а хату и подворье еще до
смерти мать пораспродала соседям… Только и
добра у Алешки – зипун отцовский да материны валенки приношенные» (Алешкино сердце.
7: 243).
Использует Шолохов паремии в рассказе
и для создания этнического колорита. С этой
целью он, например, выбирает из ряда существующих вариантов пословицы такой, который
наиболее вероятен в речи казака. В сборнике
В.И. Даля зафиксировано несколько вариантов
одной и той же пословицы: Рак не рыба, кожан не
птица, баба не человек [Даль ПРН: 2, 291]; Курица
не птица, а баба не человек; Кобыла не лошадь, баба
не человек [Даль ПРН: 1, 275]. Писатель вводит
в текст именно последний, так как сравнение
с лошадью наиболее вероятно для образного
мышления казаков, в чьей жизни это животное
занимало важное место: «Иглою кольнула обида
Анну. Побледнела, сказала хриплым, дрогнувшим голосом:
– Ты меня и за человека не считаешь?
– Кобыла не лошадь, баба не человек» (Двухмуж-
няя. 7: 371).
В случаях введения нескольких пословиц
и поговорок в текст уже в этот, ранний период
творчества в ряде произведений Шолохов начинает использовать их как текстообразующее
средство. Так, в повесть с фольклорным составным наименованием «Путь-дороженька» включено шесть устойчивых фраз, одна из которых
перекликается с ее названием и определяет
лейтмотив произведения. Фома Кремнев наставляет семнадцатилетнего сына Петра: «По двум
путям-дороженькам не ходят, сынок! Выпала нам
одна, по ней и иди, не виляя, до смерти. Коли
родились мы постовалами-рабочими, то должны свою рабочую власть и поддерживать!..»
(7: 264). Остальные изречения сопровождают
поиски Петром его жизненного пути. При этом
почти каждый раз в одном абзаце с пословицей
встречаются глаголы, обозначающие перемещение, создавая образ дороги, по которой может
пойти или не пойти персонаж. Повесть заканчивается тем, что Петр, принявший сторону
советской власти, осознает, в чем его цель. Он
хочет вернуться в свою станицу, чтобы там налаживать новую жизнь. В финальном эпизоде
автор изображает героя, идущего в ночи по Гетманскому шляху домой. Упоминание действительно существовавшего на Дону Гетманского
шляха перерастает в символическое изображение той самой дороги, которую должен выбрать
себе человек, и читатель вновь встречает в тексте знакомую ему составную номинацию путь-
дороженька, отсылающую и к названию текста, и
к столь важной для него пословице: «Без конца
кучерявится путь-дороженька, но Петька твердо
шагает навстречу надвигающейся ночи, и из голубого полога неба бледно-зеленым светом мерцает ему пятиугольная звезда» (там же: 299).
Однако жанровая специфика ранних произведений (их небольшой объем, отсутствие
сложных сюжетно-композиционных переплетений) не способствует активному употреблению
пословиц, которые должны служить знаками ситуаций [Пермяков 1970: 19]. Насыщен пословицами только рассказ «Двухмужняя» [Савенкова
63
1993], там их восемь. В целом же паремии в ран-
нем творчестве писателя не используются для
представления читателю системы ценностей
персонажа или самого автора.
Введение паремий в тексты объемных произведений меняет их предназначение. Для каждой отдельной пословицы или поговорки здесь
можно выявить те же функции, что и в ранних
произведениях. Но наряду с этим следует говорить и о роли, которую выполняет в таком произведении весь корпус используемых автором
изречений, – выражение с их помощью авторской позиции.
В роман «Тихий Дон» включено 170 паремий или семантически и функционально близких к ним единиц (160 пословиц и поговорок, в
том числе восемь донских, семь афоризмов, авторство которых установлено, три обобщающих
фразы, устойчивость которых не подтверждена лексикографическими источниками). Всего контекстов с перечисленными единицами –
186 (14 изречений появляется неоднократно).
Степень насыщенности текста устойчивыми
фразами такая же, как и в ранних произведениях: в среднем одна единица приходится на
8 страниц. Устойчивые фразы распределены по
тексту неравномерно: при оценке сюжетно значимых ситуаций или событий на одной странице может встретиться две-три паремии, а при
выдвижении на первый план описания или повествования несколько десятков страниц могут
не включать ни одной такой единицы.
В паремиологическом пространстве «Тихого
Дона» одна часть изречений нацелена на выявление логических связей между объектами или
объектом и его признаком, другая – по преимуществу оценивает поведение человека/людей с
морально-этических позиций.
Среди единиц первого типа – Что с возу упа-
ло, то пропало (1: 200); Из хмары писля грому дощ
буде (там же: 340); Москва слезам не верит (3: 331);
Лиха беда начало (4: 171); Пуганая ворона куста боится (там же: 350) и т.д.
Яркими примерами паремий второго типа
являются следующие: На бранном поле друзей не
угадывают (2: 224); Стыд не дым, глаза не выест (там
же: 350); Ты им мочись в глаза, а им все – божья роса
(3: 315); Раз непойманный – значит, не вор (4: 118) и
т.д. Эти выражения количественно преобладают.
М.А. Шолохов умело использует способность пословицы наполнять одну и ту же логическую модель различным содержанием. Так, в
тексте дважды встречается пословица Укатали
сивку крутые горки. В одном случае Григорий
Мелехов мысленно характеризует ею свое физическое состояние: «Боль в сердце становилась
все горячее. На лбу у него выступила испарина.
Он сошел с крыльца, испуганно прижимая к
левой стороне груди ладонь, подумал: “Видно,
укатали сивку крутые горки…”» (4: 151). В другом
эпизоде по отношению к себе использует то же
изречение Валет, но имеет в виду не нездоровье или усталость, а сломленность под гнетом
обстоятельств, нежелание продолжать воевать,
проливать свою и чужую кровь:
«– Эй, браток, кровинушка родимая! Ты ить
злой был… помнишь? Крепкий был… а?
Валет повернул постаревшее от слез лицо,
крикнул и застучал кулаком по смуглой реброватой груди, видневшейся из-под распахнутой
шинели и разорванного ворота рубахи: – Был!
Был твердым, а теперь помяли!.. Укатали сив-
ку!..» (2: 29).
Поскольку пословицы и поговорки являются
своеобразным сводом неписаных законов народной жизни, постольку они призваны не только
характеризовать и оценивать обозначаемое, но и
рекомендовать определенное поведение в некой
типовой ситуации. Предпочтение писателем паремий того или иного типа и способ введения
их в текст позволяют выявить характерную для
него форму изложения своего взгляда на вещи.
В авторскую речь пословицы и поговорки в
«Тихом Доне» включаются еще реже, чем в раннем творчестве писателя. Их всего шесть на почти полутора тысячах страниц романа: В чужом
гаманце трудно деньгу считать (1: 103); Старое
старилось, молодое росло (там же: 104); Беда в одиночку сроду не ходит (там же: 160); Своя рубашка, а
не чужая к телу липнет (2: 58); Сделанного не воротишь, уроненной слезы не поднимешь (3: 125); Шашкой владеть – не за плугом ходить (там же: 199).
Последнюю из перечисленных единиц БСРП со
ссылкой на СЯМШ квалифицирует как донскую
64
пословицу. Образы, заключенные в ней, отсылают к реалиям казачьей жизни [СЯМШ: 231].
Каждая из остальных четырех паремий,
включенных в авторское повествование в «Тихом
Доне», дается в виде варианта, отличающегося от
наиболее известных, например от помещенных в
сборник пословиц В.И. Даля. Варьирование направлено на то, чтобы подчеркнуть их народное
звучание. Так, в первую пословицу вместо слова
карман (еще в XVII столетии обозначавшего кошелек [СРЯ XI–XVII: 81]) введено донское слово гаманец с тем же значением [БТСДК: 102], во
вторую – взамен нейтрального никогда – просторечное слово сроду, а в третьей – стилистически
нейтральное слово ближе заменено разговорным
липнет. Последняя из них, известная всем в лаконичной форме Сделанного не воротишь [БСРП:
797], расширена М.А. Шолоховым за счет параллели уроненной слезы не поднимешь. Таким способом автор добивается того, что паремии становятся «двуголосыми», начинают восприниматься
не только как выражение авторского взгляда, но
и как точка зрения неназванных действующих
лиц. Позиция, представленная как соединение мнений автора и персонажей, оказывается
созерцательно-оценивающей. Она лишь квалифицирует ситуацию, но ничего не рекомендует,
не навязывает никаких действий.
Подавляющая часть паремий по-прежнему
включена в реплики персонажей. Стилизация
высказываний под разговорную речь также
предполагает необходимость варьирования общенародных пословиц и поговорок. Далее примеры приводятся с учетом этой вариантности.
Большинство паремий в «Тихом Доне» –
констатирующего плана. Здесь часты характеристики отдельных означаемых, ср.: Слепой сказал:
«посмотрим» (констатация невозможности прогнозировать будущее (1: 188)); Дураков не сеют –
сами родятся (характеристика глупости как индивидуальной черты человека (3: 8)); Чует кошка,
чью мясу съела (констатация очевидности вины
по поведению человека (4: 120)) и др.
Обширна и группа паремий, описывающих
отношения между означаемыми: Паны дерутся, а
у холопов / у казаков чубы трясутся (констатация
зависимости положения подчиненных от от-
ношений между теми, в чьих руках находится
власть (1: 172; 2: 124)); Тучи не будет – гром не вда-
рит (констатация причинно-следственной связи
событий (3: 132)); Лес рубят – щепки летят (ука-
зание на неизбежность следствия при наличии
причины (там же: 220)) и др.
Некоторые изречения в тексте романа не
просто квалифицируют означаемое, но и оценивают его. При этом о положительно оцениваемых вещах Шолохов говорит редко, ср.: Почин
дороже денег (там же: 204); За битого двух небитых
дают (там же: 249). Чаще упоминаются такие из-
речения, которые дают отрицательную оценку
ситуации, представляя ее как фактически безальтернативную: Хрен редьки не слаже (4: 40); Куда
ни кинь – везде клин (там же: 51) и др.
Гораздо реже констатирующих (всего в
19 случаях) в тексте романа встречаются императивные паремии: Не плюй в колодец, ибо он может
пригодиться (4: 280); Не всякое лыко должно быть в
строку (3: 290); На чужой роток нечего накидывать
платок (2: 148); Назвался грибом – полезай в кузов (3:
216); Раз взялся за гуж, не говори, что не дюж (4: 354);
Не тронь – оно вонять не будет (там же: 227); Сорную траву из поля вон (2: 99) и др. Иногда Шоло-
хов использует изречения, в которых рекомендация не проявляется открыто, она выражена лишь
имплицитно: Бирюка бояться – в лес не ходить (ср.:
‘Если боишься бирюка, не ходи в лес’). В принципе у
этой пословицы возможна и иная модальность:
‘Тот, кто боится бирюка, не ходит в лес’, но контекст романа свидетельствует именно об императивности: «– Ты женатый, дядя Гриша? – Женатый. Тебе, зовутка, тоже надо поскорее замуж
выходить. – Почему это – скорее? – Да уж дюже
ты игреливая… – А это плохо? – Бывает и плохо.
Знал я одну такую игреливую, тоже вдовая была,
играла-играла, а потом нос у нее начал проваливаться… – Ох, господи, страсти-то какие! – с
шутливым испугом воскликнула она и тотчас же
деловито добавила: – Наше вдовье дело такое:
бирюка бояться – в лес не ходить» (4: 312).
Синтаксическая структура некоторых паремий используется М.А. Шолоховым и для передачи неоднозначной модальности, отражающей
сложность восприятия ситуации персонажем, ср.
пословицу со структурой неполного предложе-
65
ния С паршивой овцы хоть шерсти клок, введение
которой в контекст может интерпретироваться поразному (‘дайте / хорошо бы получить / согласен
взять / возьму хоть что-нибудь’): «Кудинов… обратился к Богатыреву: – Патронов надо? Дадим!
По тридцать штук на всадника, на всю бригаду.
Хватит?.. Ступай на склад, получай… – С паршивой
овцы хучь шерсти клок! – улыбнулся обрадованный
Богатырев и, попрощавшись, вышел» (3: 317).
При том, что автор вообще нечасто употребляет императивные паремии, в широком контексте, выражающем запрет, он предпочитает в
качестве аргумента использовать констатирующую пословицу, ср. включение в высказывание
Пантелея Прокофьевича пословицы Скоро робют – слепых родют. Сама по себе она способна
только констатировать взаимосвязь двух ситуаций, а в шолоховском тексте выступает в виде
довода, мотивирующего линию требуемого
поведения: «– Что-то долго они подходют!.. –
Скоро нельзя, Филипп Агевич. Ты в толк возьми, что на войне поспешно ничего не делается.
Скоро робют – слепых родют. Тут надо все потихонечку, по картам, по этим, разным, ихним, по
планам… Мужика, его в России – темная туча, а
нас, казаков, сколько? Горсть!» (4: 201).
Категоричного приказа поступить так, а не
иначе не звучит. Как можно заметить, шолоховский персонаж так же, как и автор, старается не
давить на адресата, а убеждать его. Поэтому слово нельзя выступает в анализируемом фрагменте
в значении ‘невозможно’, а не ‘запрещено’, а собеседнику говорящий предлагает не запомнить
или усвоить произносимое, а взять в толк разъяснение. Во фразе «на войне поспешно ничего не
делается» отсутствует непосредственное выражение императивности, хотя, вернее всего, Пантелей Прокофьевич имеет в виду, что на войне
поспешно ничего делать не следует. Структура
безличного предложения с главным членом в
форме настоящего времени (не делается) позво-
ляет подвести конкретную ситуацию под некое общее, масштабное правило. Следующая за
этим пословица усиливает обобщение и делает
аргументацию более весомой.
Явное преобладание в тексте «Тихого Дона»
констатирующих паремий над рекомендующи-
ми свидетельствует о том, что автор не навязывает читателю какой-либо точки зрения даже
устами своих персонажей. Он не претендует на
роль судьи, а лишь предлагает следить за ходом
событий, подводит действующих лиц (а вместе
с ними и читателя) к «узнаванию» в происходящем типовых ситуаций, уже подмеченных и
оцененных народным опытом, и предоставляет
читателям самим расставлять точки над i.
Еще раз обратившись к немногочисленным
примерам паремий в авторской речи, можно
увидеть, что в них намечены основные ценностные приоритеты романа: они касаются оппозиций «свое – чужое» (В чужом гаманце трудно день-
гу считать; Своя рубашка, а не чужая к телу липнет); «счастье – несчастье» (Беда в одиночку сроду
не ходит); «добро – зло» (Сделанного не воротишь,
уроненной слезы не поднимешь).
Известно, что человеческое сознание фиксирует в кругу изменений, совершающихся на привычном фоне обыденного, в первую очередь то,
что заставляет испытывать отрицательные эмоции, вызывает состояние дискомфорта. Поэтому
неудивительно, что вводимые в текст романа паремии критически оценивают людей: За мгой и
солнышка не видно (осуждающе констатирует Богатырев невозможность доверить Григорию Мелехову командование отрядом казаков из-за того, что
он какое-то время служил у красных (2: 305)); За-
рекалась свинья чегой-то есть, бежит, а их два лежит
(с насмешкой говорят казаки о пьяном генерале
Секретеве (4: 49)); Хорошего не видал человек, так и
ветошке рад (раздраженно думает Пантелей Про-
кофьевич об атамане, раболепствующем перед
«ненастоящими», на взгляд Мелехова, генералами
(там же: 101); Горбатого могила выпрямит (ирониче-
ски характеризует жестокого и жадного Кирилла
Громова Прохор Зыков (там же: 292) и т.д.
Не только там, где речь идет о качествах
людей, но и при осмыслении ситуаций пословичные оценки в романе чаще всего отрицательны, причем если указывается на изменение обстоятельств, то это изменение в худшую
сторону: Нынче на коне верхом, а завтра в грязе
Пахом (там же: 370); Пока поспеют каныши, так
у бабушки не будет и души (2: 208). Здесь встре-
чаются паремии, сами по себе нейтральные, но
66
приобретающие негативную оценочность под
влиянием окружения. Так, значение пословицы
Новое время – новые песни не предполагает обязательного отрицательного отношения к факту
изменения ситуации, но персонаж произносит
ее в составе реплики, свидетельствующей о неприятии им нового положения вещей: «– Так,
говоришь, приказано быть к шести? Нам с тобой уж приказывать начинают? – Копылов, посмеиваясь, пожал плечами: – Новое время – новые
песни. По старшинству мы обязаны подчиниться» (4: 77). Выбор автором паремий, которые
подчеркивают негативацию ситуации, обстановки, жизненных обстоятельств, созвучен общему настроению романа: все произошедшие
и грядущие перемены не обещают персонажам
ничего хорошего.
Авторская позиция проявляется уже в самом
обращении к ценностям определенного характера. То, что какой-то объект неоднократно попадает в поле зрения пишущего, говорит о его
значимости в глазах Шолохова.
В паремиологическом пространстве «Тихого
Дона» почти не встречается изречений, связанных с идеей получения или наличия/отсутствия
материальных благ. Непосредственно к этому типу можно отнести только две пословицы:
В чужом гаманце трудно деньгу считать (1: 103) и
Твое – мое – богово (3: 79).
Сказанное не означает, что проблемы владения каким бы то ни было имуществом не поднимаются автором: в романе о периоде жизни
общества, для которого одним из центральных
был вопрос, быть или не быть понятию своего
и чужого, Шолохов не мог не коснуться данной
проблемы. Но, отражая народную психологию,
писатель смещает акценты из материального
плана в нравственный. Его мысли обращены к
взаимосвязи двух пар частных оппозиций: «свое –
чужое» и «свои – чужие». В целом это закономерно, ибо человеку вообще свойственно оценивать
весь окружающий мир с точки зрения его дружелюбности/враждебности, подвластности/неподвластности и возможности/невозможности быть
поставленным на службу субъекту оценки. Для
Шолохова такое противопоставление было актуальным, так как само по себе российское обще-
ство описываемой им эпохи делилось на части по
принципу: есть свои и есть чужие.
Характерно, что положительную оценку в
устах самых разных персонажей, да и автора получает именно свое, личное. Но то, что оценивается,
не совпадает, отражая стержень жизни каждого героя. Этим стержнем может быть свое имущество,
своя жизнь, свои люди, своя, родная земля.
Пантелей Прокофьевич – старый казак,
крепкий хозяин, собственник. Для него священна, незыблема идея своего имущества. Выдвигаемый большевиками тезис «Всё – общее» воспринимается Пантелеем Прокофьевичем как
«Всё – ничье». А ничье следует заполучить в свое
пользование. Для старого Мелехова реальностью
является только противопоставление своего и
чужого добра, поэтому, например, бесцеремонно забирая в чужом подворье хомуты и шлейки,
в ответ на мольбу хозяйки «ради господа бога»
не делать этого, он отвечает: «– Но-но, ты бога
оставь... Ваши мужья у нас тоже небось брали бы.
Твой-то комиссар, никак?.. Отвяжись! Раз “твое –
мое – богово”, значит – молчок, не жалься!» (3: 79).
Косвенно автор подчеркивает, что персонаж поступает против правил морали. Старик
на деле не уверен, что хозяин разоряемого им
подворья поступил бы так же, не зря он вводит
в свою реплику сначала частицу небось, а затем –
никак. Недаром Григорий, отчитывающий отца
за мародерство, видит его не только обиженное,
но и смущенное лицо и уезжает в убеждении,
что «пристыдил отца» (там же). Тем не менее
Шолохов дает понять читателю, что Пантелей
Прокофьевич считает себя вправе грабить, он
представляет, что этим грабежом заставит осознать казаков, сочувствующих новой власти, порочность принципа «Всё – общее» («Раз “твое –
мое – богово”, значит – молчок, не жалься!»).
Имущество ценно не для одного Пантелея
Прокофьевича. Оно главная забота каждого казака. Рассуждая о вероятном грядущем переделе земли, казаки высказывают недовольство тем,
что, возможно, придется поделиться войсковой
землей с другими, включая в речь трансформ
грубо-просторечной пословицы: «Покорнейше
благодарим! Свою отдай, а у дяди выпрашивай?..
Ишь ты, рассудил!» (2: 228).
67
Другая ценность, еще большая, чем имущество, – жизнь. У большинства людей существует
инстинкт самосохранения. Втянутые в борьбу
идей, казаки волей-неволей их отстаивают. Но в
этой борьбе они чаще занимают позицию не нападающих, а обороняющихся, не желающих, а
вынужденных вступать в схватку. Поэтому Прохор Зыков, поставленный перед необходимостью
очередной раз участвовать в военных действиях,
говорит жене, чтобы пришивала погоны некрепко («лишь бы ветром не сорвало, и хорош» (4: 66)):
понимая, что может попасть в плен, Зыков готов
сразу же представиться рядовым казаком, а не
старшим урядником, чтобы спастись от смерти.
В ответ на ироническое замечание Григория: «Видал, батя, каким вестовым я раздобылся? С этим в
беду попадешь – сроду не пропадешь!» – Прохор
отвечает, вводя в реплику паремию: «Да ить оно
как говорится, Григорий Пантелевич… Умри ты
нынче, а я завтра» (там же: 67).
Мысль о ценности для человека его жизни в
другом эпизоде озвучивает сам автор, хотя читатель и слышит за голосом повествователя мнение
персонажей, ср.: «…Степана подняли было, хотели унести, но тяжел оказался казак, – пришлось
бросить. Просил раненый Степан: “Братцы! Что
ж вы меня бросаете?..” Но брызганула тут по
проволоке пулеметная струя, и уползли казаки.
“Станишники! Братцы!” – кричал вслед Степан,
да где уж там – своя рубашка, а не чужая к телу лип-
нет» (2: 58). Фразеологизированная конструкция
да где уж там, используемая в языке для обозна-
чения «полной невозможности» [СРЯ: 1, 303] выполнения ожидаемого, и следующая за ней пословица знаменуют собой тезис и аргумент, которые, будучи прямо сформулированными, могли
бы выглядеть приблизительно так: но ничего, кро-
ме этого, ожидать было нельзя (тезис), так как своя
жизнь человеку дороже чужой (аргумент).
Эта же паремия произносится кем-то из безымянных казаков, причем с аналогичным признанием справедливости высказанного в ней
суждения:
«…поднимается общий суматошный крик…
– Что это за порядки? Жителев побросали, а
сами?.. – А войска тяпают передом!.. – Кто нас
будет оборонять? – Кавалерия вон вплынь по-
шла!.. – Всякому своя рубаха… – То-то и оно! –
Кругом предали нас!» (3: 335).
Пословица и здесь выступает в качестве аргумента к авторитету, но аргумента, обобщающего конкретные факты («войска тяпают передом»; «Кавалерия вон вплынь пошла»). А следующая за ней фразеологизированная конструкция «То-то и оно!» указывает на то, что народная мудрость получила еще одно фактическое
подтверждение.
Шолоховской реплики, выражающей собственное отношение автора к описанной драматической ситуации, здесь нет: писатель не считает себя вправе осуждать никого за то, что собственное существование ценится человеком дороже существования других, порицать тех, кто
бросает других на верную гибель, спасая свою
жизнь. Он только констатирует факты, страшные по своей сути. Но эта бесстрастная констатация заставляет читателя ужаснуться: события
вышли из-под контроля, человеческая жизнь
перестает расцениваться обществом как главная
ценность. Полагаться не на кого, спастись можно только самому и только в том случае, если забыть, что ты – член общества, если вести себя,
как животное, которое действует в соответствии
с инстинктом самосохранения.
Так же, как и собственная жизнь, дорога человеку своя семья, родные люди. Семья – стержень, основа жизни казака, как и любого человека вообще. Не случайно роман начинается трагичной и одновременно поэтичной историей
семьи Мелеховых и заканчивается сценой возвращения Григория Мелехова к семье, вернее, к
тому, что от нее осталось, – к сыну.
Когда белогвардейский генерал вручает медали и денежное вознаграждение вдовам казаков,
участвовавшим в расправе над пленными коммунистами, один из стариков-хуторян высказывает
недоумение по поводу оценки поведения женщин как геройского. В ответ другой старик возражает: «Господь им всем судья, но и баб нельзя
винить: своя-то кровь резко гутарит» (4: 106).
Мирон Григорьевич Коршунов, занимая
деньги свату, подчеркивает, что оказывает услугу именно свойственнику, а не чужому человеку. В ответ на слова благодарности «Спасибо,
68
сваток, отвел от беды!» он говорит: «Ну, об чем
гутарить! Свои люди – сочтемся!» (2: 65).
Поскольку тема семьи относится в романе
к числу центральных, в текст включаются паремии, оценивающие отношения между мужем и
женой. При этом можно выявить традиционный
казачий взгляд на жену. Ей по большей части
отводится место максимально эксплуатируемого
и безропотно подчиняющегося хозяину члена
семьи, ср.: Жена не медведь, в лес не уйдет (1: 349);
Жена что кобыла: до той поры ездишь, покеда зубы в
роте держатся (3: 59); с ней целесообразно обхо-
диться строго, чтобы она не вышла из-под контроля, ведь Баба – кошка: кто погладит, к тому и
ластится (1: 346). В нарушении верности всегда
виновна именно жена: Сучка не захочет – кобель
не вскочит (там же: 74).
В соответствии со своим положением в семье
женщины оценивают замужество как тяжкую
обязанность, ярмо: Была б шея, а ярмо будет (там
же: 183). Муж выступает в качестве тирана: Муж –
он не уж, а тянет кровя (там же: 28). Но приведенные паремийные формулировки не означают,
что М.А. Шолохов старается представить казачьих жен как не имеющих никакого авторитета
в доме. Не случайно один из старых казаков, обсуждая со станичниками факт награждения вдов
казаков медалями, отмечает роль жены в принятии мужем важных решений: «Стало быть, там
рассудили так: надо и бабам приманку сделать,
чтоб духом все поднялись, чтобы дюжей воевали.
Тут медаль, а тут по пятисот деньгами, – какая
баба супротив такой чести устоит? Иной из казаков и не схотел бы выступать на фронт, думал
бы прихорониться от войны, да разве зараз смогет он усидеть? Ему баба все уши прожужжит!
Ночная кукушка, она всегда перекукует» (4: 106).
Значимость семьи для народного сознания
проявляется и в использовании пословиц, которые включают слова, в прямом значении входящие в тематическое поле «Семья», – матка, ма-
тушка, для характеристики самых разнообразных ситуаций, не имеющих отношения к оценке
семьи как таковой. Так, путем контаминации пословицы Правда глаза колет [Даль ПРН: 1, 152] и
фразеологической единицы резать правду-матку
[СРЯ: 3, 351] автор создает вариант Правда-матка
глаза заколола, которым Григорий Мелехов оцени-
вает свою реакцию на статью, где казаков называют помощниками Деникина (3: 343). В другом
эпизоде писатель вкладывает в уста случайного
попутчика Аксиньи, узнавшего, что она его землячка, и проникшегося к ней сочувствием, пословицу Нужда – не родная матушка, а людей роднит.
Состав паремии в шолоховском тексте расширен
за счет словосочетания родная матушка (4: 261).
У В.И. Даля пословица зафиксирована в виде
Нужда сдружает, ср. также вариант нужда роднит
людей (Леонов Л. Русский лес).
В оппозициях «свое – чужое», «свои – чужие»
значим тот факт, что казаки как выразители традиционного начала обращают внимание на характеристику своего/своих. В отличие от этого
Михаил Кошевой, носитель новой идеологии,
делает упор на чужое. Его, в целом хорошего хозяина, умелого работника, заботит в первую очередь не быт, не семья, не родня, а то, как каждый
встречающийся с ним человек относится к новой
власти. Именно поэтому Кошевой после женитьбы на Дуняшке и стремится высказать Григорию Мелехову свое отношение к нему, говорит,
что считает его ненадежным, пытается уличить
во враждебности коммунистам. Для характеристики шурина Михаил выбирает пословицу Как
волка ни корми, он в лес глядит (там же: 321). Это
стремление выявить чужих, а не объединиться со
своими обнажает категоричность, максимализм,
агрессивность Кошевого, его неумение и нежелание принимать в расчет сложность происходящего и в таких ситуациях отталкивает читателя
от героя. Как видно, для него нет колебаний и
сомнений, мир представляется ему только в двух
контрастных тонах. И сочувствие автора в этом
явно не на стороне Кошевого.
Григорий Мелехов в изображении М.А. Шолохова предстает гораздо более человечным и
мудрым, несмотря на то, что порой поступки его
страшны. Много чужих жизней на его совести.
Часто он не понимает, что ведет себя необоснованно жестоко. Такое поведение можно объяснить
тем, что у каждого участника этой чудовищной
круговерти была своя правда. Каждый был чемто обижен, в чем-то обделен, от чего-то страдал и
мучился. Стремясь восстановить справедливость,
69
обиженный неминуемо был субъективен и считал правильным, если заставившие его страдать
чужие почувствуют на себе боль и горе. Так происходило и с Мелеховым. Ослепление собственным несчастьем пробуждало в его душе темные
стороны. Но значимо, что герой не корыстен, не
подл, не низок. Проблему своего и чужого для
Григория нельзя свести к противопоставлению
принадлежащего ему имущества не принадлежащему или узкого кружка близких людей людям,
не входящим в него. Оппозиция «свое – чужое»
в мелеховском мировидении – это противопоставление родины чужбине. Именно родина
мила герою. Григорий Мелехов, который никак
не может определить, на чьей же стороне правда
в кровавой бойне гражданской войны, знает отчетливо лишь одно: родная страна лучше чужих,
поэтому он сравнивает ее с матерью. «Какая бы ни
была мать, а она родней чужой» (4: 172), – заявляет
он белогвардейскому поручику Щеглову, восторгающемуся Британией. Как демонстрирует текст,
паремию, сгусток народного мнения, герой употребил не для оценки чего-то касающегося только его самого или его близких, а для характеристики общенародной ценности.
Объемная романная форма дает больше
возможностей демонстрации эволюции мировоззрения персонажа через его монологи и диалогические реплики, чем рассказ и даже повесть.
Частным средством создания образа выступают
и включенные в речь устойчивые фразы, которые отражают мотивацию поведения действующего лица и позволяют выявить формирование
его мировосприятия. Так, в речь Григория Мелехова, которому автор, безусловно, сопереживает,
введены 25 паремий, т.е. восьмая часть всех единиц, обнаруживаемых в «Тихом Доне». Показательно их распределение по тексту. В первой
книге их восемь, во второй – одна, в третьей –
три, а в четвертой – тринадцать.
Почти все пословицы первой книги, повествующей о молодости Григория, исключая
одну – Терпи, атаманом будешь (1: 147), прямо или
косвенно касаются его отношений с Аксиньей и
Натальей. Не желая поначалу признать себя ответственным за драматические отношения, складывающиеся между Астаховыми из-за него, Ме-
лехов говорит Аксинье: «Сучка не захочет – кобель
не вскочит» (там же: 74). Правда, сам он понимает, что не имеет права на такое оскорбление, и
спохватывается: «Лежачего вдарил» (там же: 75; в
данном случае употреблена аллюзия на пословицу Лежачего не бьют в виде фразеологической
единицы, образованной на ее базе). Через некоторое время, встретившись со Степаном и выслушав от него речь, в которой сплетались воедино
жалоба и агрессия, на угрозу убить его за связь с
Аксиньей Григорий отвечает коротко и резко –
пословицей «Слепой сказал: “посмотрим”» (там
же: 188), на попытку открыть душу – другой:
«Сытый голодного не разумеет» (там же).
Предпочтя Наталье Аксинью, Григорий в
качестве аргументов в репликах, обращенных к
отцу, избирает пословицы: Что с возу упало, то
пропало (там же: 200) и Отрезанную краюху не прилепишь (там же: 210).
Еще одну пословицу – Жена не медведь, в лес
не уйдет (там же: 349) – он употребляет, когда
хочет отделаться от излишнего любопытства
старого Листницкого.
Вторая и третья книги не случайно так скупы на пословицы в речи Григория: автор описывает время, настолько насыщенное событиями,
такие сложные изломы судьбы героя, такую несхожесть того, что приходится испытывать Мелехову, с тем, что было для него привычным в
юности, такую путаницу в его мировосприятии
и мировоззрении, что герою просто не приходит на ум обратиться к многовековой народной
мудрости. Только в одной ситуации, когда впервые он отшатнулся от убеждения, что казаки
должны служить царю-батюшке, когда, как он
выразился, «почти» согласился с настроениями
красных, он высказал мысль, что идейные разногласия способны перечеркнуть прежние личные привязанности, с помощью пословицы: «На
бранном поле друзей не угадывают» (2: 224).
В дальнейших своих действиях Григорий,
похоже, полагается на течение событий. Во всяком случае, когда в очередной раз он попадает в
ситуацию, которая может закончиться для него
и его дивизии трагически, он даже не пытается
продумать варианты выхода, мысленно отмахиваясь от пессимистических прогнозов Кондра-
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]