«Алмазные россыпи русской речи». Языковое мастерство М.А. Шолохова. Монография

Перифрастическое устойчивое словосоче­тание держать ответ, имеющее значение «нести ответственность за свои поступки» [ФСРЛЯ: 1, 199], свидетельствует о повышенной нравствен­ной требовательности Григория к самому себе: поднимаясь по каменным ступенькам двух­этажного здания политбюро, он думал: «Кон­чать – так поскорее, нечего тянуть! Умел, Гри­горий, шкодить – умей и ответ держать!» (там же: 334). Эта самооценка объективна: герой осо­знает, что, воюя то на одной, то на другой сто­роне и проливая чужую кровь, тем самым совер­шал поступки, которые идут вразрез с общече­ловеческой моралью.

Григорий в романе предстает как сильный человек, умеющий в трудных ситуациях кон­тролировать свои эмоции. При его описании М.А. Шолохов обращается к фразеологической единице не показать / не подать виду, значение которой «ничем не обнаруживать своих мыслей, чувств, намерений, желаний» [ФСРЯ: 334], опре­деляя волевые качества героя: «Мишка сказал с целью уязвить Григория, но тот и виду не подал, что замечание его задело» (3: 135); «Слегка оби­женный, Григорий и виду не показал, что его за­дело кудиновское сравнение» (там же: 314).

[ФСРЯ: 348]) уже в своей традиционной форме служат для выражения категоричных оценок. Развертывание метафор, лежащих в основе кон­таминированной фразеологической единицы, детализирует характеристику и делает оценку свойств характера героя более убедительной, усиливая экспрессивность высказывания.

Военные испытания вытравили душу Гри­гория. На протяжении романа повествователь создает картину постепенного ожесточения Ме­лехова, используя фразеологические единицы, включающие в свой состав субстантив сердце. Выражения с этим компонентом, символизи­рующим внутренний мир человека, его пережи­вания, чувства, настроения, оказывают сильное воздействие на читателя.

Резкое противопоставление характеров двух братьев – Петра и Григория Мелеховых – мож­но обнаружить в коротком монологе Пантелея Прокофьевича, обращенном к одному из хутор­ских стариков после бегства Татарской сотни от красноармейцев. Эту характеристику делают ярче антонимичные фразеологические едини­цы: «Вот они какие пошли, сынки-то! Нет того, чтобы уважить родителю или, к примеру гово­ря, ослобонить от бою, а он его же норовит… в это самое направить… да-а-а… Нет, покойничек Петро, царство ему небесное, куда лучше был! Ровная у него душа была, а этот сумарок, Гришка­то… не такой. Весь на кочках, и ни одну нельзя тронуть» (4: 21). Единица ровная душа представ­ляет собой авторский оборот, образованный по модели фразеологизма добрая душа, простая

душа, открытая душа, святая душа и т.д. [ФСРЛЯ: 1, 222]. В авторской единице используется новый

образ, обращается внимание на сдержанность, уравновешенность Петра. Семантика автор­ского выражения актуализируется за счет упо­требления в этом же контексте антонимичного окказионального оборота весь на кочках, образо­ванного на базе общеязыкового фразеологизма весь на нервах. Шолохов использует трансформи­рованный оборот для определения такой черты характера Мелехова, как горячность, вспыль­чивость.

Сражается Григорий с не очень частым для того времени благородством: он не принимает участия в грабежах и расстрелах, гуманно от­носится к пленным. Эти качества оцениваются в высказываниях его сослуживца Чубатого как чрезмерная мягкость Мелехова. Для противо­поставления характеров Чубатого и Григория Шолохов вводит в текст романа выражения, об­разованные по одной модели и включающие компонент сердце: «– Убью и не вздохну, – нет во мне жалости!.. – Дикой ты и чудак, – сказал Григорий, внимательно осматривая лицо Чуба­того. – У тебя сердце жидкое» (1: 285); «Ты скажи, угодник, чего от тебя кони полохаются? – спро­сил как-то Григорий… – Во мне сердце твердое, они чуют» (там же: 287). Авторский оборот жид- кое сердце лексически перекликается с общеязы­ковой фразеологической единицей жидок на расправу («о нерешительном, трусоватом чело­веке» [ФСРЛЯ: 1, 233]), в тексте же употребля­ется как негативная оценка чрезмерной мягко­сти. Устойчивый оборот твердое сердце в само­характеристике персонажа лишен негативных коннотаций, но в сознании читателя возникает ассоциативная связь этого выражения с общеу­потребительной фразеологической единицей каменное сердце, которая входит в ту же фразео­семантическую группу и имеет значение «бес­чувственный, бессердечный человек» [ФСРЛЯ: 2, 231]. Оборот твердое сердце характеризует Чу­батого как сильного, жестокого человека, проти­вопоставляя его Григорию – внутренне добро­му, противящемуся неоправданному убийству сдавшегося врага.

Для образной характеристики Григория Мелехова в романе используется слово волк – но­минация одного из самых ярких символов сла­вянской мифологии [СМ: 103–104]. Включение символа волк и его синонимов интенсифици­рует семантику устойчивых оборотов, указывая на более высокую степень проявления тех или

«полный злобы, звериный, хищный» [СРЯ: 1, 137]), переводит содержание выражения в но-

вый план. Благодаря метафорическому употре­блению слово волчиный соотносится с символом волк, указывая на большую степень проявления жестокости (сравним «бесчувственность» камня как неживого предмета и жестокость волка – хищного животного). Оборот волчиное сердце в данном примере употреблен в вопросительной конструкции. Это свидетельствует о том, что окружающие Григория люди не окончательно в нем разуверились. То же сочетание звучит в устах Ильиничны в третьей книге романа: «В из­мальстве какой ты был ласковый да желанный, а зараз так и живешь со сдвинутыми бровями. У тебя уж, гляди-кось, сердце как волчиное исде­лалось…» (3: 281). Совершенный вид глагола сделаться, утвердительная конструкция говорят о том, что Григорий, по мнению матери, стал хуже. Но Ильинична все же надеется на мораль­ное возрождение сына: сравнительный союз как в составе выражения несколько смягчает нега­тивную оценку.

Текстовые парадигмы фразеологических единиц, которые устанавливаются в романе «Ти­хий Дон», помогают понять особенности душев­ного склада отдельного персонажа, динамику его характера. Их многочленные объединения становятся основой образного, эмоционального, разностороннего описания характеров действу­ющих лиц.

старом прижиме забирал за долги у Трифонова имущество, об этом не думал. – Как аукнется... (Как

аукнется, так и откликнется [БСРП: 23]. – Л.С.) – Так ему, дьяволу, козлу бородатому, и надо! Сы­панули жару на подхвостницу! – Грех, бабочки,

Образ, заключенный в авторском варианте пословицы, указывает, что ситуация не только не поменялась по сути, но и ухудшилась: носить шаровары задом наперед неудобно. Квалифи­кацию ситуации как негативной обеспечивает предшествование пословице фразеологической единицы кровь проливать и использование анти­фразиса, заключенного в употреблении слов хо- рошо и подходяще в значениях ‘плохо’ и ‘неподхо- дяще’. Далее в тексте пословица появляется еще один раз, и вновь она трансформируется. Те­перь отрицательная оценка выражается за счет введения в состав пословицы слов худые и дыры, которые меняют мотивировку, создавая иной об­раз: «– …под генеральскую лапу ляжешь – опять война, а нам это лишнее. Кабы такая власть кру­гом, по всему свету, установилась: чтоб народ не притесняли, не травили на войне! А то что ж?!

формирование паремии позволяет подчеркнуть безнравственность втягивания народа в ненуж­ную ему войну.

Еще одна общенародная пословица – Куда один баран, туда и все стадо [Даль ПРН: 1, 136] – один раз употребляется с замещением лексемы стадо на более органичное для текста рома­на слово табун: «– Не сумлевайся, сват! – снис­ходительно улыбнулся Мирон Григорьевич.

Глаза на эту власть открыть надо» (Тихий Дон. 3: 132). В литературном языке первое обозначает

Кроме устойчивых и воспроизводимых сло­весных комплексов, в шолоховском творчестве встречается около десятка фраз, содержащих обобщение и дидактическую направленность, но не отмеченных источниками как языковые единицы и не имеющих в контекстном окру­жении никаких намеков на их устойчивый ха­рактер. По смыслу, форме и функциям в тексте такие изречения явно тяготеют к пословицам, ср. Деревцо один раз в году цветет (‘утраченные чувства нельзя вернуть’): «– Что же?.. Неужели нам с тобой и погутарить не об чем? Что же ты молчишь? – Но Аксинья успела овладеть собой; на похолодевшем лице ее уже не дрогнул ни единый мускул, когда она отвечала: – Мы свое, видно, уж отгутарили... Деревцо-то – оно один раз в году цветет...» (Тихий Дон. 3: 276); «Рябой Филька как-то неспроста брякнул: – Развелись мы с хутором, товарищ Котляров! Набычился народ, осатанел. Вчера пошел за подводами ра­неных красноармейцев в Вешки везть, – ни один не едет. Разведенным-то чижало в одном курене жить...» (там же: 140–141).