«Алмазные россыпи русской речи». Языковое мастерство М.А. Шолохова. Монография

В целом упоминание других эмоций (и эмоционально обусловленных состояний) в шолоховском художественном творчестве рас­пределяется таким образом: на третьем месте по активности после радости/веселья и злости/ злобы/гнева/сердитости/раздражения распола­гаются отсылки к отрицательным эмоциям: раз­личным оттенкам подавленного или мучитель­ного состояния (тоске, грусти, страданию, горе­сти, печали и т.п.), на четвертом – к проявлени­ям страха и ужаса, на пятом – к отображению эмоциональных реакций жалости и сожаления разной степени интенсивности, на шестом – к переживанию несправедливости (обиды) и раз­дражению, вызванному разнообразными факто­рами, включая недовольство персонажа самим собой, – досаде, на седьмом – к эмоционально­рациональным реакциям (удивлению, изумле­нию, потрясению), на восьмом – к ощущению сильного беспокойства, связанного с возможно­стью отрицательного прогноза ожидаемого со­бытия (тревоге), на девятом – к изображению за­мешательства, неловкости, иногда в соединении с тревогой или волнением (смущением) и на десятом – к отсутствию сопереживания другим людям или интереса ко всему происходящему в целом (равнодушию и безразличию).

участия в опасном предприятии добавляет: «Не- куда деваться, потому и решаю. Вы все-таки дайте кинуть умом. Завтра утром скажу остатнее сло­во» (там же). Став на сторону активных врагов новой власти, Яков Лукич живет в постоянном страхе, с одной стороны, перед Половцевым и его соратниками, а с другой – перед тем, что раскроется его связь с повстанцами. Поэтому его впечатление от Половцева неоднократно передается фразами, в состав которых входят словоформы с корнем страш-, например: «Он… страшно скривил выбритые губы» (5: 83), а эмоци­ональное состояние персонажа – использовани­ем слова страх: «Его приглушенный, басовитый, булькающий шепот заставлял Якова Лукича бледнеть, повергал в еще больший страх и смяте­ние» (там же); ср. также: «Только после несколь­ких окликов он [Половцев] поднимал голову, в крохотных, страшных неподвижностью зрачках его возгоралось озлобление… В такие минуты Яков Лукич испытывал к нему еще больший страх и невольное уважение» (там же: 148). Половцев напоминает Островнову «коршуна-стервятника на могильном кургане, хмурого и страшного в своем одиночестве» (там же: 149). В трех эпизо­дах чувство ужаса испытывает именно Остров­нов (5: 85, 98; 6: 111). При описании поведения Половцева повествователь, напротив, отмеча­ет, что чувство страха тому не знакомо. В сцене убийства Хопровых это особенно вырисовывает­ся с помощью контраста. В то время как Якова Лукича «бьет лихорадка», у него «дрожит рука» с зажженной спичкой, которая «жжет ногти Якова Лукича, но он не чувствует боли», «подламывают- ся ноги» (5: 87), Половцеву, собственноручно и очень жестоко убивающему двух человек, толь­ко «становится не по себе, хочется скорей отсюда, на воздух…» (там же: 88). «Бесстрашный, черт!» – думает о нем в другом эпизоде сын Островнова, видя, как тот подслушивает разговор хозяина с Давыдовым (там же: 99). При аресте Полов­цев сохраняет полное хладнокровие и в ответ на угрозу чекиста «Ты у меня еще попляшешь перед смертью…» – иронически говорит: «Ой, как

му иному прочему человеку...» (Они сражались за Родину. 7: 128). Однако М.А. Шолохов строит повествование так, что читатель видит, с одной стороны, обоснованность эмоции страха, вы­званного событиями войны, а с другой – спо­собность героя преодолеть его работой воли и мысли. В основе страха Звягинцева – беспомощ- ная растерянность (там же: 127). Когда опасность стала зримой, вид приближающегося реального противника, с которым можно бороться («нечто такое, к чему Звягинцев уже привык»), заставля­ет его «как-то незаметно для самого себя» подо- браться. Опасность не отступила, но само осо­знание того, что «здесь в конце концов кое-что зависело и от него, Ивана Звягинцева», переводит страх в ранг пережитого состояния, на которое можно взглянуть со стороны («...он с сожале­нием, словно о ком-то постороннем, подумал: “Ведь вот до чего довели человека, сволочи!”»), и заставляет его устыдиться своего страха: «Он испытывал какое-то внутреннее неудобство и стыд, вспоминая пережитое» (там же).

Причем в равной мере автор пользуется

овцах (Тихий Дон. 1: 209–210). Беспорядочность построения письма на самом деле кажущаяся, таковой она может осознаваться в соответствии с логикой современного читателя – городского жителя. С позиций традиционного казачьего взгляда на мир и с учетом эмоционального на­строя пишущего композиция письма вполне объяснима. Для казака-воина важен конь [Мура­вьева 2007: 192], от которого во многих ситуаци­ях зависит жизнь хозяина, поэтому старый Ме­лехов считает необходимым дать сыну совет по уходу за ним. От того, увеличится ли количество домашнего скота, зависит, будет ли семья сыта и сколько земли можно будет обработать. Смерть ребенка, которого и сама Дарья, видимо, не очень сильно любит (в романе даже не говорит­ся, был ли это мальчик или девочка, в дальней­шем повествовании ни разу не упоминается, что она тоскует о нем), в этом ряду не воспринима­ется как нечто исключительное, к тому же сноха своим поведением не заслужила любви свекра.

Использование не только гиппонимической, но и иной, самой разнообразной анималистиче­ской лексики для создания образов персонажей в творчестве М.А. Шолохова опирается на на­блюдения за дикой природой или домашними животными, привычными для Подонья. В тек­стах встречаются очевидные образные парал­лели, когда автор ведет речь то о внешних при­метах или повадках животных, то об облике или элементах поведения людей. Они могут обнару­живаться в произведении в рамках одного слож­ного синтаксического целого, ср.: «Степан под­нялся с земли, взлохмаченный и страшный, мед- ленно закружился в голубом леденистом свете ме­сяца. Афонька, сгорбившись, глядел на него, и всплыло перед глазами: прошлой зимой застрелил на засаде волка, и тот, с картечью, застрявшей в размозженной глазнице, так же страшно кружил- ся у гуменного плетня, стрял в рыхлом снегу, приседая на задние ноги, умирая в немой, без­голосой смерти...» (Обида. 7: 386); «Сытый волк,

созданию которого способствует использование такой лексики.

Поярковой); «Нагульнов понуро опустил голову и тотчас же вскинул ее, как конь, почувствовавший