Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Алмазные россыпи русской речи». Языковое мастерство М.А. Шолохова. Монография
.pdf
автор использует и самые лаконичные, выражаемые предложно-падежными формами существительных или наречиями в форме сравнительной
степени, и описательные развернутые сравнения,
реализуемые в пространстве сложноподчиненного предложения, а иногда и сложного синтаксического целого. Специфика шолоховских сравнений заключается и в их лексико-семантическом
наполнении. У М.А. Шолохова преобладают конкретизирующие сравнения, уподобляющие объект сравнения человеку, животному, элементу
природы или предмету, созданному человеком.
Абстрактные сравнения в текстах писателя появляются гораздо реже. По степени повторяемости
индивидуальные сравнения у Шолохова можно
разделить на два типа: проявляющиеся только в
одном тексте и сквозные, переходящие из одного
произведения в другое. Промежуточное положение между этими двумя типами составляют сравнения с лексически единым обозначением многопризнакового объекта, который конкретизируется
в зависимости от выбора признака сравнения (например, в шолоховских текстах человек неоднократно сравнивается с волком, но сами сравнения
нетождественны: «Ходит Игнат по двору, будто
волк на привязи» (Коловерть. 7: 338), «Рывком кинул ее Григорий на руки – так кидает волк к себе
на хребтину зарезанную овцу» (Тихий Дон. 1: 50),
«Голодный человек – волк в лесу, куда хошь пойдет»
(Поднятая целина. 6: 8) и др. Такие дробящиеся
объекты сравнения, как правило, отсылают к реалиям жизни казачества, оказываются этноокрашенными. Наряду с ними писатель использует и
сравнения, которые в своей образной основе опираются на объекты, отделенные во времени и пространстве от описываемых в тексте.
Акцентированию деталей на синтаксическом уровне способствует использование ситуативно-неполных предложений с отсутствующим
подлежащим – в начале абзаца, парцеллированных конструкций – в середине абзаца, включение в повествование номинативных предложений. Оперирование данными конструкциями
позволяет усилить динамизм повествования.
В зрелом творчестве М.А. Шолохова заметно
тяготение к использованию простых предложений в совокупности с уплотнением информации
в их рамках. Кроме того, усиливается эффект двуголосия: в речи повествователя все чаще возникают предложения, создающие впечатление передачи мировидения персонажей, оценки ситуаций
с позиции действующего лица. Активизируются
конструкции с несобственно-прямой речью.
Своеобразие шолоховского экспрессивного
синтаксиса проявляется и в оформлении диалогов – во включении в них эллиптических предложений, инверсионного порядка слов, своеобразного актуального членения предложений,
синтаксических повторов, восклицательных и
побудительных предложений. Особенно ярко
эта специфика проявляется в построении вопросительных предложений, которые служат
средством структурирования коммуникативного акта. Они выполняют контактоустанавливающую и контактоподдерживающую функции,
привлекают внимание собеседника к мнению говорящего, излагаемому сразу вслед за вопросом,
выступают в качестве «маски» повествовательной
или побудительной семантики, актуализируют
отрицание, выражают запрет, служат маркерами
разнообразных эмоционально-интеллектуальных
или волевых реакций адресанта. Вопросительные
конструкции в прямой речи, с одной стороны,
отражают особенности этноориентированного
поведения, с другой – помогают подчеркнуть социальную иерархию собеседников.
Специфичны у М.А. Шолохова и авторские
ремарки, вводящие прямую речь. Для выполнения компенсаторной функции (комментирования паралингвистического сопровождения
речи – интонационного, мимического, жестового; указания на эмоционально-волевые состояния говорящего и др.) писатель наряду с
глаголами говорения использует широкий круг
глаголов эмоциональной или интеллектуальной
реакции, слов и фразеологических единиц моторной семантики. Значимость информации, содержащейся в ремарке, автор подчеркивает особой структурой самой ремарки – выстраиванием
интер- или постпозитивной ремарки по образцу
самостоятельного предложения с предшествованием подлежащего сказуемому или выделением
препозитивной ремарки в самостоятельное предложение, отделяемое от прямой речи точкой.
11
ЛЕКСИКО-СТИЛИСТИЧЕСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА М.А. ШОЛОХОВА
(Савенкова Л.Б.)
Большинство шолоховских персонажей составляют донские казаки и «пришлые» люди,
чья жизнь волею судеб оказалась связанной с
Донским краем. Поэтому значительное место
в его творчестве занимает лексика и фразеология, с одной стороны, отражающая специфику
повседневности жителей Подонья, а с другой –
маркирующая крупные исторические события
первой половины ХХ в. Писатель активно использует разговорно-просторечные и донские
диалектные слова, на долю которых в произведениях о жизни казачества, как уже отмечалось,
приходится десятая часть всего объема словоупотреблений. Так, в «Донских рассказах» молодой автор пользуется ими очень интенсивно.
Стоит отметить, что речь повествователя здесь
насыщена нелитературными элементами немногим меньше, чем речь персонажей, на нее
приходится 41% подобных словоупотреблений,
остальные 59% разговорно-просторечных и диалектных слов и выражений вложены в уста действующих лиц. В зрелом творчестве писателя
обращение к нелитературным языковым единицам обусловливается сюжетно-тематическим
характером произведений. Так, в «Тихом Доне»
и «Поднятой целине» автор разворачивает картины мирной жизни донских казаков (а в первом романе еще и рисует полотна военных действий), открывает перед читателем драму межличностных отношений и накал идеологической
борьбы, представляет череду персонажей разного социального происхождения и положения,
создает многочисленные диалоги и излагает
размышления повествователя. В речь повествователя включаются этнографизмы – слова, обозначающие местные реалии, ср.: «Мелеховский
двор – на самом краю хутора. Воротца со скоти-
ньего база ведут на север к Дону» (Тихий Дон. 1:
13); «Марина сняла с подлапника прялки обутую
в остроносый чирик ногу» (Поднятая целина. 5:
43); «В курень вошли толпой» (Поднятая целина.
5: 47) . В других случаях диалектные слова пере-
дают персонажное мировидение. М.А. Шолохов
называет вещи так, как назвал бы их донской
казак, ср. перекличку лексики в оформлении
прямой речи персонажа и в описании ситуации
повествователем, транслирующем осмысление
реалий казачьим этническим сознанием: «То-то
12
страсти я набралась в этот день! А вечером убрала скотину, пришла с надворья и спрашиваю у
ней: “Маманя, вечерять будем чего варить?”»
(Тихий Дон. 4: 264; реплика Дуняшки Мелехо-
вой) и «Разместились. Убрали коней. Стемнело.
Хозяева дали казакам повечерять» (Тихий Дон.
3: 19; этому фрагменту непосредственно предшествует эпизод, где главным действующим лицом является Петр Мелехов; эпизод завершается репликой Петра, говорившего с Кашулиным
о размещении казаков на ночлег по хуторским
куреням). Аналогичный прием обнаруживается
в тексте «Поднятой целины», где за репликой
Нагульнова «С гумна свежие бычиные следы на
шлях. Видать, Тит пронюхал, погнал быков сдавать» следуют слова повествователя: «Прямо
через гумно Нагульнов направился на шлях…
Бычачьи следы и рядом копытный след лошади
тянулись до шляха, там исчезали» (5: 48).
Во всех произведениях о жизни донского казачества автор использует диалектные единицы
для социально-этнической маркировки персонажей. Например, при выборе между диалектным глаголом вечерять и литературным ужи-
нать автор отдает явное предпочтение первому.
В текстах «Донских рассказов» он употреблен
девять раз, причем всегда – в речи персонажей,
в то же время глагол ужинать использован только четырежды, и во всех ситуациях его использования можно найти элемент отступления от
традиционной казачьей вечери. В «Тихом Доне»
глагол вечерять употреблен 24 раза – в речи персонажей и повествователя, и каждый раз вечеря-
ют казаки, глагол ужинать появляется в тексте
романа всего шесть раз, при этом один раз –
при описании ужина Бунчука и Анны Погудко
(2: 281), дважды – когда один из пришедших к
Мелеховым и распоряжающихся у них, как у
себя дома, красноармейцев назвал Дуняшку
«“барышней” и пригласил поужинать» (3: 111).
А в эпизоде из последней части романа вслед
за авторским комментарием «Вечером Ильинична собрала ужинать» идет ее реплика с приглашением к еде Кошевого, обращенная к Дуняшке: «Иди, кличь этого… как его… вечерять»
(4: 279). В «Поднятой целине» глагол вечерять
по-прежнему сопровождает описание сцен каза-
чьего быта (всего восемь употреблений, все эпизоды изображают ужин казаков). Глагол ужинать
использован пять раз: в трех случаях ужинает
Давыдов, в одном – семья Якова Лукича (который, по сюжету, вынужден отступать от традиций, играя роль сторонника новой власти), один
раз – Макар Нагульнов, не ощущающий своей
принадлежности к казачеству, зараженный идеей всеобщей революции и мирового братства.
Повествователь отмечает, что он, в одиночестве
«поужинав пустыми щами и молоком, садился за
самоучитель английского языка и терпеливо дожидался полуночи», чтобы слушать петушиное пе-
ние (6: 38).
В центре внимания «Поднятой целины» –
повседневная жизнь казачьего хутора. Однако
доля диалектных слов по сравнению с разговорными и просторечными здесь меньше, чем в
«Донских рассказах» и «Тихом Доне», поскольку
Шолохов, во-первых, описывает разрушающийся уклад казачьего быта, а во-вторых, передает
через «двуголосое слово» (термин М.М. Бахтина)
мировосприятие не только казаков, но и «чужого человека» Давыдова.
В целом состав диалектной лексики и фразеологии в творчестве М.А. Шолохова многообразен. По наблюдениям лингвистов [СЯМШ:
19–27], в нем можно выделить: 1) диалектные
единицы разговорно-бытового характера, распространенные в русских говорах Дона (ажник,
бесперечь, наскорях, сепетить, гутарить, торочить, чмыкать (носом), жмякнуться, бочиться, чикилять, выдабриваться, вдариться в отчаянность,
расходиться, как бондарский конь, черти с квасом и
др.); 2) этнографическую лексику и фразеологию, называющую «особенности материальной
культуры военно-земледельческого казачьего
сословия» [СЯМШ: 19]: а) особенности казачьей
усадьбы, устройства дома и хозяйственных построек: баз, курень, связь, горница, катух, ветряк и
т.д.; б) предметы домашнего обихода и домашнего хозяйства, транспортные средства и их части: жирник, корчажка, наклёски (саней); в) казачьи
носильные вещи и аксессуары: казачья фуражка,
шлычка, завеска, шалька, чекмень, зипун, шаровары,
исподники, чирики и т.д.; г) казачью пищу: каймак, кулага, портошное молоко и т.д.; д) особенно-
13
сти рельефа местности, наименования водных
объектов и их частей и т.п.: стремя (Дона), Гет-
манский шлях, займище, полынистые отножины;
е) особенности землепользования, землеустройства, земледелия, сельскохозяйственных работ и
т.п.: войсковая земля, паевая земля, крепь, волочба,
пахоть, отбивать улеши, держаться за чапиги, глухая пора, первый упруг, зубарь, садильщик, погоныч и
т.д.; ж) явления, субъекты, процессы и предметы
казачьей службы и их атрибутику: Войско Дон-
ское, атаманец, кугарь, казак с серьгой, произрасти в
казаков, иттить в действительную, справа, крестовые деньги; жалмерка и др.; з) коня, его характе-
ристики, особенности поведения, детали коневодства и т.п.: дончак, иномесь, куцехвостый конь,
нестроевичка, строевой конь, трюпком, рыском,
машистая рысь, плясовая рысь, ножная (конская
болезнь), нежеребь, сжерёбанная/сжерёбая (кобыла),
брыкучая (кобыленка), косячный жеребец, накинуть
задом, атарщик, косячник и т.д.; и) других домаш-
них и диких животных, их признаки и действия:
бугай, борозденный (бык), бычачий (помет), (корова) огулялась, започинала, опрастывалась (от последа), отбила от молока, бирюк, турчелка; к) рыбу,
ситуации и детали рыболовства: белесь, верховка,
горбач, чебак, чернопуз, правило, рыбальство, цапки, нарезной конец и т.д.; л) дикие растения, ис-
пользуемые в казачьем хозяйственном обиходе
или применяемые ими в пищу либо для лечения болезней: белотал, краснотал, чакан, сибирь-
ки, караич, богородицына трава, воробьиный щавель,
чернобыл, чернолист, змеиное око и др.; 3) этологи-
ческую лексику и фразеологию, отражающую
духовную культуру казачьего сословия, – единицы, отражающие «мировоспритятие, миропонимание, правила жизни, обычаи, нравы, обряды и др., связанные с этническими (народными)
представлениями об окружающем казака мире
живой и неживой природы» [СЯМШ: 24] и о созданных руками человека предметах. Эти слова
и выражения своей внутренней формой демонстрируют сформировавшееся в традиционном
казачьем сознании восприятие человека как
одного из равнозначных субъектов бытия в ряду
«земля, небо, воздух, вода, растения, животные,
человек, предметы/вещи» и наделяют человеческими качествами, свойствами, действиями и
т.п. всю остальную – живую и неживую – природу, а в людях, в свою очередь, замечают сходство с ней. В этом кругу такие слова, как груди-
на (печи), усынок (проток, соединяющий озеро с
рекой), клешнятый (о бычьих копытах; о ногах
или руках человека), табун, табунок (о группе
людей), выгуливаться (становиться упитанным
подобно животным, отъевшимся на свободе),
програчевать (упустить, прозевать), накочетиться
(приготовиться к драке, подобно кочету-петуху),
лопушиться (разрастаться, о чувстве) и др. Сюда
же входят слова и фразеологические единицы,
имеющие отношение к обозначению казачьих
обычаев, обрядов, традиций: хуторской сход, ка-
зачья закваска ‘поведение казака, обусловленное
средой и воспитанием’, подженишок ‘помощник
дружки, который везет жениха с дружкой в церковь на венчание’, поезжанье ‘свадебный поезд
гостей со стороны жениха, отправляющийся на
лошадях за невестой’, пуховые перчатки и шарф
‘вязаные из козьего пуха перчатки и шарф –
традиционный подарок невесты жениху’ и др.
[СЯМШ: 27].
В произведениях о Великой Отечественной
войне нелитературная лексика в соответствии с
хронотопом и системами персонажей представлена в основном слоем разговорно-просторечных
единиц. В фрагментах романа «Они сражались
за Родину» на них приходится чуть более 5%,
в «Судьбе человека», где основная часть текста
излагается от лица рассказчика – простого труженика, шофера и солдата Андрея Соколова,
количество их несколько возрастает (до 6,4%),
а в «Науке ненависти», где рассказчиком выступает лейтенант Герасимов – образованный
человек, заводской механик – и рассказ ведется
не только им как рассказчиком, но и самим повествователем, число разговорно-просторечных
вкраплений уменьшается до 2%. Диалектная
лексика в произведениях военной темы практически сходит на нет: в романе «Они сражались
за Родину» таких единиц чуть более 0,3%, а в
«Науке ненависти» и «Судьбе человека» всего
0,15%. Почти вся нелитературная лексика в про-
изведениях на военную тему используется Шолоховым как средство стилизации, формируя у
читателя за счет уместного использования язы-
14
ковых средств гармоничный образ обиходной
речевой ситуации и одновременно – речевой
характеристики персонажей. Так, на страницах
романа «Они сражались за Родину» в разговоре
с Николаем Стрельцовым о предстоящем приезде его брата Александра (7: 18) директор МТС
наряду с единицами литературного языка употребляет разговорную лексику и фразеологию
(в реплике объемом в 230 словоформ встречаются словоформы хворость, разумею, голубенькая
водичка, паршивый, тепленькие, подсохлые, братцу,
добрый (борщ), устойчивые обороты «пользы ни
на грош», «сердце… придет в норму», «это еще как
сказать», «жить… до ста лет и перед смертью не
икать»), трижды предваряет очередную фразу
разговорной частицей ну. В менее пространной
(69 словоформ) реплике Звягинцева (в мирной
жизни – сельского жителя, комбайнера), обращенной к молодому бойцу – подносчику патронов, подобные элементы занимают гораздо
большее пространство, здесь наряду с разговорной встречается и просторечная лексика, ср.:
«То-то, что не успел... Вот будешь подносчиком работать, отвыкнешь ходить, а после войны
вздумаешь жениться и вместо того, чтобы идти на
своих на двоих, как все добрые люди делают, вспомнишь военную привычку и поползешь на пузе к
девке свататься. А она, сердешная, увидит такого
жениха и – хлоп в обморок! А невестин родитель
и учнет тебя поперек спины палкой охаживать
да приговаривать: “Не позорь честную невесту,
такой-сякой! Ходи, как полагается!”» (7: 122).
Речь «насмешливого, злого на язык, бабника и
весельчака» Лопахина насыщена разговорнопросторечной фразеологией не в меньшей мере,
чем лексикой, его реплики полны напряженного чувства, эмоциональны и выразительны:
«Мы со Стрельцовым так порешили: мы остаемся
тут. Не такая сейчас погода, чтобы в тылу нати-
раться. Вон куда он нас допятил, немец... Стыд
и ужас подумать, куда он нас допятил, сукин сын!
Ты как, Некрасов, по старой дружбе не составишь
компании?» (7: 162).
В отличие от реплик персонажей в речь повествователя просторечных слов и выражений в
произведениях военной тематики М.А. Шолохов не вводит. Он использует разговорный пласт
языка как стилистически менее сниженный, но
все же создающий реалистичность и живость
повествования и приближающий объект описания к обыденному мировосприятию читателя,
ср.: «...через двое суток начисто оголились пески
левобережья Дона… в утреннем свежем воздухе остро и пьяняще запахло лошадиным потом
и согретым деготьком щедро смазанной конской сбруи… Под сапогами хлюпал размокший
снег» (Судьба человека. 7: 528). Крайне редкие
диалектизмы включаются в повествование только при необходимости дать этнографический
ориентир (в тексте романа «Они сражались за
Родину» – 18 словоупотреблений лексем хутор,
хуторок, хуторской) или использовать наименование, отсутствующее в литературном языке,
но существующее в говорах и необходимое для
точной и компактной номинации объекта речи.
В этом случае диалектизм вступает в текстовую
связь с литературным словом, от которого его
надо отличить: «На провесне немецкий снаряд
попал в ствол старого дуба, росшего на берегу
безыменной речушки. Рваная, зияющая пробоина иссушила полдерева, но вторая половина,
пригнутая разрывом к воде, весною дивно ожила
и покрылась свежей листвой» (Наука ненависти. 7: 513).
Насыщенность большинства произведений лексикой, называющей реалии казачьего
быта, традиций и обычаев через отсылку к их
главным приметам, позволяет утверждать, что
М.А. Шолохов вводит читателя в круг этноориентированных представлений персонажей.
По функционированию такой лексики можно
определять, чью картину мира автор демонстрирует читателю, поскольку предметная (в
широком смысле этого слова) деталь может выступать как своеобразный «маячок», проходящий через все творчество писателя. К примеру,
в портретах персонажей-мужчин автор часто
отмечает такую деталь, как борода [Давыдова
2009]. Подобных упоминаний в шолоховских
текстах около 300, подавляющее большинство
их связано с созданием образов казаков. С одной
стороны, борода в разных шолоховских текстах
упоминается как элемент индивидуального
внешнего облика. У каждого казака борода осо-
15
бой формы и своего цвета: у отца Митьки «рыжая щетинистая борода» (Бахчевник. 7: 255); у
Якова Алексеевича – «борода как новый просяной
веник, – до обидного похож на того кулака, кото-
рого досужие художники рисуют на последних
страницах газет» (Червоточина. 7: 425–426); в
«Тихом Доне», изображая Пантелея Прокофьевича, автор обязательно обращает внимание на
его черную кудрявую бороду, ср.: «до старости
не слиняли на нем вороной масти борода и волосы» (1: 16); «ворошил кудрявую смолу бороды, подергивал в волнении серьгу» (1: 68); «Через час сваты сидели так тесно, что смолянистые
кольца мелеховской бороды щупали прямые
рыжие пряди коршуновской» (1: 83); «Пантелей Прокофьевич, блистая чернью выложенной
сединным серебром бороды, держал икону»
(1: 94); «…Пантелей Прокофьевич… захромал к
людской, обдирая сосульки с бороды, лежавшей
на воротнике тулупа черным бруском» (1: 195);
«Казалось, что не борода стекает у него с лица
на грудь, а черная растаявшая колесная мазь»
(1: 226). Заметим, что ассоциации, сопровождающие образ бороды, отсылают к казачьему быту
(смола бороды, борода как черная растаявшая колесная мазь, вороной масти – так обычно говорят о
коне – борода, борода лежит черным бруском). Таким образом, сам автор смотрит на своего персонажа глазами казака. У задиристого безрукого
Алешки Шамиля «редкая, курчавым клинышком,
бороденка задорно топорщилась вбок» (1: 21); у хуторского богатея Сергея Платоновича Мохова
«надвое разваленная» «крутая гнедоватая бородка»
(1: 51); у Мирона Григорьевича «гнедая борода»
(1: 135) с «рыжей подпалиной» (1: 162); вахмистр –
«в рыжей оправе бороды» (1: 228); «Меркулов –
цыгановатый с чернокудрявой бородой» (2: 80).
В «Поднятой целине» Давыдову у правления
встречается казак, «черный, как грач, по самые
ноздри заросший курчавой бородой» (5: 16); Фрол
Рваный – «маленький, тщедушный старичишка
с клиноватой бороденкой» (5: 50); у Куженкова «ко-
роткий оклад седоватой бороды» (5: 279); и т.д.
Объединяет эти индивидуальные портреты
один штрих: казачья борода естественная, такая,
какой наградила человека природа, в отличие от
бород тех, кто казаком не является. Например,
в «Тихом Доне», описывая Прокофия, вернувшегося с каторги, повествователь подчеркивает,
что он стал непохож на казака, и признаком изменившегося облика выступает борода, которая обращает на себя внимание даже раньше
одежды: «Подстриженная рыжая с проседью борода
и обычная русская одежда делали его чужим,
непохожим на казака» (1: 16); Федот Бодовсков,
увидев Штокмана, тут же примечает, что перед
ним человек «чужой, не станичный», и одним
из «опознавательных знаков» служит борода:
«Федот… неприязненно оглядел черную шляпу
и на крупном белом лице морщины, втыкавшиеся в короткую черную бороду» (1: 122); в облике
генерала, с которым случайно пересеклись пути
казачьей сотни на Украине, сразу бросается в
глаза особая, непривычной формы бородка: «На
сиденье, откинувшись, полулежал толстый седой генерал, с бородкой-эспаньолкой и вислыми
сумками щек» (1: 236).
Естественная борода для Шолохова выступает особой приметой казака, и, по всей вероятности, привычка смотреть на мир глазами казака
выходит у писателя за рамки художественного
творчества. В пользу этого утверждения говорит тот факт, что в одном из публичных выступлений, вспоминая эпизод прошедшей войны с
участием пленного итальянского офицера, писатель машинально обращает внимание на его
подстриженную бородку, причем никакой роли в
эпизоде эта деталь не играет: «Захватили пленного командира батареи. В прошлом архитектор, римлянин. У него аккуратно подстриженная
лопаточкой бородка» (Из речи на встрече с избирателями города Таганрога. 8: 251).
Вид бороды для казака не менее важен, чем
аккуратность в одежде. Борода оказывается традиционным знаком достоинства, солидности.
Интересно, однако, что шолоховские персонажи
не только не стригут бороды, но почти никогда
не расчесывают их. Борода должна оставаться в
естественном виде, и приводят ее в порядок не
гребнем, а рукой, ср.: «…привычным движением
оглаживая свалявшуюся бороденку, старик посматривал вокруг» (Поднятая целина. 6: 208). Поэто му старые казаки в шолоховских текстах подчеркивают свою внушительность, одновременно
16
придавая себе уверенности или скрывая охватившее их волнение, особым жестом – поглаживанием или разглаживанием бороды: «…дед
степенно разгладил бороду да как топнет ногой:
– Ложись, постреленыш, и спущай портки!..»
(Нахаленок. 7: 300); «Пришли к председателю.
Передний, посасывая трубку, спросил у деда:
– Зарывал хлеб, дедушка? Признавайся!.. Дед
разгладил бородку и с гордостью сказал: – Ведь у
меня сын-то коммунист!» (Нахаленок. 7: 317–
318); «Выручал Наталью дед Гришака: входил
он в горенку… разглаживая желтую коноплю сва-
лявшейся бороды; тыча в Митьку костылем, спрашивал: – Ты чего, поганец, заявился сюда, ась?»
(Тихий Дон. 1: 86); «– За какой нуждой едешь-то?
Щукарь, важничая, разгладил бороденку и словно
бы нехотя ответил: – Сурьезная командировка
предстоит» (Поднятая целина. 6: 210); «Он уселся
поудобнее… разгладил ладонью бороденку и… раскрыл рот, чтобы начать неспешное повествование» (Поднятая целина. 6: 221); «– А ты-то вступил в колхоз, Прокофьевич? – поинтересовался
я. Прокофьевич степенно разгладил каштановую с
рыжеватым подсадом бороду и плутовски сощурил
голубые беспокойные глазки. – Я не спешу…»
(Слово о Родине. 8: 130); «Старик вздохнул, погладил бороду и, глядя куда-то мимо Лопахина,
сказал: – Больно скоро вы, лихие вояки, добежали до нашего хутора…» (Они сражались за
Родину. 7: 100–101); «– Помоги вам бог, – истово
сказал старик и хотел было перекреститься, но,
искоса взглянув на Лопахина, на украшенную
медалью грудь его, не донес руку до лба и стал
степенно гладить седую окладистую бороду» (Они
сражались за Родину. 7: 101); «Старик, разглажи-
вая бороду, с гордостью ответил: – Я тут конюхом
работаю вот уже третий год» (Они сражались за
Родину. 7: 103). Только в трех контекстах (дважды в «Тихом Доне» и один раз – в «Поднятой
целине») автор упоминает расчесывание бороды, да и то каждый раз оно выглядит как неуместное или непривычное для казака действие.
В эпизоде «Тихого Дона», когда представители
Военно-революционного комитета едут в поезде
в Новочеркасск, М.А. Шолохов отмечает общее
тревожное состояние делегации. У каждого из
едущих оно выражается по-своему, в том числе
один казак расчесывает бороду: «Против него,
облокотясь на столик, смотрел в окно узкоплечий, сухой, как подросток, Кривошлыков. В детски ясных глазах его дневали тревога и ожидание. Лагутин расческой гладил небогатую русую
бороденку. Здоровый казачина Минаев грел над
трубой парового отопления руки, ерзал по лавке» (2: 212–213). Расчесыванием бороды отец
Григория старается прикрыть беспокойство за
сына: «– Гутарют, будто ты уж с сотенных снятый? – спросил Пантелей Прокофьевич, при-
наряжая костяной расческой свалявшуюся бороду»
(3: 76). В «Поднятой целине», ощущая важность
предстоящего партсобрания по приему новых
членов, «хуторский пастух дед Агей бросил
стадо на попечение подпаска, пришел в школу
приодетый, с тщательно расчесанной бородой и в
старинных, сильно поношенных сапогах с дутыми голенищами» (6: 253–254). Вид его настолько
непривычен, что «многие пожилые казаки не
узнавали его с первого взгляда и здоровались,
как с незнакомым пришельцем» (там же: 254).
Не случайно повествователь обращает внимание на неопрятную бороду обезумевшего от
горя Пантелея Прокофьевича, получившего
страшную весть о смерти сына: «Пантелей Прокофьевич ел быстро и жадно, на бороде его звенья-
ми лежала лапша» (Тихий Дон. 1: 310). Не случайно и в эпизодах, где казака хотят унизить, его
хватают за бороду, ср.: «– Ты мне за сына ответишь! В ваших богов, в креста!.. – Андрей левой
рукой схватил седую бороду старика, пинком отворил дверь и с громом поволок Девяткина по
крыльцу» (Поднятая целина. 5: 38); «– Проучите его, бабоньки, чтобы брехал, да меру знал!..
…дело приняло совсем неожиданный для Ефима оборот: с хохотом и визгом женщины стащили его с парты, чья-то смуглая рука зажала в
кулаке каштановую бороду Ефима» (Поднятая целина. 6: 284); «Фомич, как при старом режиме,
платок с нее сбил и – за прическу. Ефросинья,
не будь дура, за бороденку его ухватилась. Баба
она молодая, при силе, сколько захватила в горсти волосьев – все у нее в руках и осталось. Насилу растянули их, ей-богу. После этого глянул
я на Фомича, а у него полбороды как корова языком
слизнула» (Слово о Родине. 8: 130).
17
Борода у шолоховских персонажей – свидетельство о возрасте. Так, у деда Гришаки Коршунова, который «топтал землю шестьдесят
девять лет», «седая борода отливала сизью» (Тихий
Дон. 1: 86), «рот, залохматевший прозеленью боро-
ды» (1: 97). Такую же «седую прозелень круглой бо-
роды» (1: 177) читатель видит и у старого конюха
Листницкого Сашки.
Борода как знак возраста упоминается и в
художественных, и в публицистических текстах
автора: «В сотню пополнение пришло, почти
что одни старики. Бороды пониже пупка, и все про-
чее» (Один язык. 7: 502); «Придут старые комсомольцы, – теперь уже бородатые и обзаведшиеся
детьми» (Всем сердцем с вами. 8: 66); «Возница
мой – бородатый, пожилой, но все еще, несмотря
на годы, по-молодому статный казак» (Слово о
Родине. 8: 129).
Значимость бороды как признака возраста в казачьем восприятии подчеркивается тем,
что даже о старости петуха один из персонажейказаков судит по его бороде, а не по иным признакам: «Все одно он старый, у него на бороде все
перо седое. Или ты не приметил? – запальчиво
возразил дед Щукарь» (Поднятая целина. 6: 41).
Старость в сознании казака – синоним опытности. Как пишет О. А. Давыдова, «казачья пословица гласит: господа старики – первейшие
казаки. Действительно, казаки, прошедшие все
испытания военной службы, дожившие до преклонных лет, занимали в жизни станичного
общества совершенно особое место, были наиболее уважаемой частью казачьего мира» [Давыдова 2009: 84]. Поэтому указание на наличие/отсутствие бородатых, т.е. старых казаков в ситуациях проведения важных общественных собраний выступает в шолоховских текстах как знак
соблюдения или нарушения казачьих обычаев,
подчеркивая неприятие старыми казаками новой власти, ср.: «На майдане собрался однажды
сход… За столом, по бокам от атамана и писаря,
расселись почетные – в серебряной седине бород –
старики, помоложе – с разномастными бородами и
безбородые – казаки жались в кураготы» (Тихий
Дон. 1: 133); «В нардоме – районный съезд Советов... На скамьях – делегаты: сзади глядеть –
краснооколые казачьи фуражки, папахи, мала-
хаи, дубленополушубчатые шеренги. Единый
сап. Изредка кашель. Редко – бороды, больше – го-
лощекого народа с разномастными усами и без них»
(Один язык. 7: 501).
Вид бороды говорит и о пережитом. Когда
автор хочет сообщить, что на долю персонажа
выпали тяжелые испытания, ему недостаточно
сказать о волосах, взор обязательно останавливается на бороде. Так, описывая в «Тихом Доне»
Пантелея Прокофьевича, получившего известие
о смерти Григория, Шолохов указывает, что тот
«опустился как-то сразу… Седел он круговинами, ослепительно белая седина быстро испятнала голову, нитями разметалась в бороде» (1: 310).
В «Поднятой целине» Иван Аржанов вспоминает о последнем дне жизни своего отца, избитого другими казаками, и первое изменение,
замеченное им, касается бороды: «Глянул я на
него при солнышке, и закипела во мне горючая
слеза! Два месяца назад отец был черный как
ворон, а теперь борода отросла наполовину седая
и усы тоже, а волосы на песиках стали вовсе белые, как снег…» (6: 55).
В бороду казак прячет свои эмоции, чаще
всего радость, а иногда и иронию, ср.: «Долго
грозит ему дед костылем, а у самого в бороде хо-
ронится улыбка» (Нахаленок. 7: 304); «Казаки
сдержанно посмеивались в бороды» (Тихий Дон.
1: 13); «Мы с ним поговорим по-настоящему! –
решительно сказал Давыдов. Но Шалый только
усмехнулся в бороду: – Не с ним надо говорить…»
(Поднятая целина. 6: 121); «…дед Щукарь толь-
ко снисходительно посмеивался в свалявшуюся,
давным-давно не чесанную бороденку» (Поднятая
целина. 6: 262); «Щукарь недоверчиво покосился на соседа, но, не заметив запрятанной в его
смоляной бороде улыбки, спросил: – Это с какой же
стати я туда полезу?» (Поднятая целина. 6: 265);
«Прокофьевич, посмеиваясь в бороду, подмигнул
и сощурился, как бы говоря всем своим плутоватым видом: не так-то я прост и безобиден,
как тебе может показаться…» (Слово о Родине.
8: 133).
Отрицательные чувства также выдает борода. Спектр их широк по накалу страстей, начиная от эмоций, которые можно сдерживать (ср.:
«недовольство, проплывшее по лицу и застрявшее
18
в бороде старика» (Тихий Дон. 1: 198)), до чувств,
которыми человеку трудно управлять, ср.: «[богатый казак Иван Алексеев] Повернулся к соседу спиною, зашагал степенно и враскачку, а за
угол сарая завернул – бороду зажал промеж зубов
ядреных и желтых, выругался матерно и злобу
глухую на соседа до поры до времени припрятал на самое донышко своего нутра» (Алешкино
сердце. 7: 244); «Борода у него тряслась и прыгали
губы: – По злобе наговорено вам…» (Алешкино
сердце. 7: 247); «Пантелей Прокофьевич, что-то
булькая себе в бороду, зачикилял к дому» (1: 53);
«…дед Щукарь взбеленился окончательно. Он
подпрыгнул, стоя за партой, как молодой петух
перед боем, даже бороденка его затряслась от яро-
сти» (Поднятая целина. 6: 257).
Бессознательно тянутся к бороде руки персонажа, пытающегося справиться с волнением,
досадой, озлоблением, ср.: «Домой вернулась
взволнованная, долго не могла достать из-за
пазухи письмо. – Скорей, ты!.. – прикрикнул
Пантелей Прокофьевич, гладя дрожащую бороду»
(Тихий Дон. 1: 308); «Захолонуло у Алешки в середке: брови у хозяина настобурченные, идет
и бороду дергает… побаивается хозяина Алешка, больно уж лют он на расправу» (Алешкино
сердце. 7: 245); «Сергей Платонович, перетирая
в ладонях раздвоенную бороду, наедине с собой
плакал и скрипел зубами, раздавленный позором» (Тихий Дон. 1: 121); «И опять дед Трифон
не выдерживает: комкая в кулаке седую бороду, он
гулко, на весь вагончик, говорит: – Сорок четыре тысячи! Уму, братцы, непостижимо!» (Свет и
мрак. 8: 155).
Борода оказывается под рукой казака, испытывающего в чем-то сомнения или старающегося решить какую-то трудную проблему: «[отец
Митьки] …долго и задумчиво турсучил свою ры-
жую бороду» (Бахчевник. 7: 250); «Яков Алексеевич задумчиво мял бороду, хмурился» (Червоточина. 7: 429); «Яков Алексеевич задумчиво помял
бороду и, обращаясь к Максиму… крикнул: – Быков повремени давать Прохору» (Червоточина.
7: 434); «Покупать ходил с дедом Сашкой, сторговали коня подходящего… был у него один потаенный изъян. Дед Сашка, теребя бороду, сказал: – Дешевше не найдешь, а начальство недо-
глядит. Хисту у них не хватит» (Тихий Дон. 1:
195); «– Дайте мне слово по порядку, – просил
пробившийся к столу Аркашка. Он уже было за-
брал в горсть русую бородку, собираясь говорить»
(Поднятая целина. 5: 27).
Трогает бороду, сжимает ее в кулаке или
теребит казак и тогда, когда испытывает радость: «…отец бороду разложил на две щетинистые
половины и снова улыбнулся, морща синеватые
губы: – Должен семью с радостью поздравить…»
(Бахчевник. 7: 250); «Пантелей Прокофьевич,
услышав на базу о том, что сноха разрешилась
двойней, вначале руками развел, потом обрадованно, потурсучив бороду, заплакал…» (Тихий
Дон. 2: 56); «Шалый развеселился, и недовольство с него как рукой сняло. Он, захватив бороду
в кулак, неизвестно кому подмигивая и лукаво
ухмыляясь, иронически говорил…» (Поднятая
целина. 6: 117); «А престарелый Тихон Осетров,
захватив сивую бороду в кулак, пронзительно кричал: – Ложись, Устин, ниц и не подымай головы! Начисто стоптал тебя Давыдов!» (Поднятая
целина. 6: 156). Прикосновение казака к бороде
выступает как его неосознанное ощущение себя
как части казачьего мира.
Таким образом, деталь «борода» в шолоховском тексте является этнокультурно значимой.
Естественная борода – примета внешности казака, ее вид – признак его возраста, свидетельство
испытаний, выпавших на его долю, индикатор
его эмоционального состояния. Сам автор в использовании этой предметной детали выступает
как носитель культуры казачьего субэтноса.
Изучение лексико-фразеологического состава произведений, принадлежащих перу
М.А. Шолохова, привело лингвистов к идее
создания «Словаря языка Михаила Шолохова»
[СЯМШ]. Одной из плодотворных ключевых
идей, реализованных авторским коллективом
словаря, было выявление текстем – «слов или
сочетаний слов, встречающихся в произведении писателя в совокупности своих значений:
в общеупотребительном прямом и переносном
значениях и в собственно авторском, текстовом
смыслах», – и отвечающих авторской концепции жизни казачества [СЯМШ: 27]. Текстемы –
единицы, которые позволяют Шолохову во-
19
плотить «важнейшие представления казачьей
жизни, быта, миропонимания, обрядов, устоев
и др.» [СЯМШ: 27]. Их список невелик (Донской
край, Дон, Земля, Степь, Курган, Шлях, Казак, Конь,
Песня, Месяц, Вышний, Вороненый, Черный, Чернозем), но значимость исключительна: встречаясь
в творчестве писателя многократно и включаясь
в контекстные связи разной степени устойчивости, каждая такая единица позволяет читателю
составить представление о системе ценностей
донского казачества, об отношении к ней автора
и одновременно – о своеобразии шолоховской
текстовой символики в ее динамике.
Изображая жизнь как ощущаемую реальность, Шолохов отдает приоритет лексике «движения, физического воздействия, созидательной
деятельности» [Мухин 2010: 45]. Значительную
роль в шолоховских текстах играет лексика, демонстрирующая непосредственные ощущения,
впечатления [Дроботун 2006; Ермолаев 2000];
Кривенкова 2006; Рыбальченко 2011; Семенова 2005б; Трофимова 2009; и др.]. На страницах
шолоховских художественных произведений
обнаруживается свыше 6900 словоформ, обозначающих сенсорные действия, ощущения и
впечатления в самом общем виде, без их конкретизации. Это слова с корнями ощут-/ощущ-,
-чувств-, -чуj-, -смотр-, -вид-/виж-, -слуш-/-слыш-,
-слух-/-слых-, -нюх-, -дох-/-дых-, -пах-, аромат-,
-вон-, -вкус-.
Психологи считают, что 90% информации
человек получает благодаря зрению. Однако в
шолоховских текстах на отсылку к смотрению и
видению приходится всего около 63% упомянутых словоформ. Тесная связь героев с природой,
внутреннее единство с ней как бы обостряет все
другие чувства казаков. Об осознанном стремлении автора представить героев воспринимающими действительность всеми органами чувств
свидетельствует тот факт, что Шолохов неоднократно задерживает на этом внимание читателя,
ср.: «Ветер в клочья рвал слова и душил бежавшего
следом Федора. Обессилев, он остановился посреди дороги – и только тогда ощутил режущую
боль в груди, почувствовал, что лицо ему жжет,
стекая, соленая кровь» (Батраки. 7: 476); «Опять,
как и перед атакой, увидел он светившее миру
солнце, притаявший снег возле прикладков соломы, слышал весеннее чулюканье воробьев по
хутору, ощущал тончайшие запахи ставшей на
порог дней весны» (Тихий Дон. 3: 291); «Андрей
жадно вдыхал разнородные запахи ночи, смотрел,
как под ногами в лужах дробятся и рассыпаются искрами отраженные водою звезды, думал о
Марине и чувствовал, что на глазах его закипают горчайшие слезы тоски и обиды» (Поднятая
целина. 5: 211); «…Лопахин… прислушивался к
утренним голосам птиц и с наслаждением вды-
хал пресный и нестойкий запах смоченной росой
травы» (Они сражались за Родину. 7: 105). Тем
не менее в первую очередь Шолохов активно
использует лексику, создающую богатство зрительных ощущений, слова, несущие информацию о цвете, свете, пространстве, объеме. Исследователи отмечают особенную насыщенность
колоризмами текста «Тихого Дона»: «…трудно
представить себе произведение с большим количеством колоризмов, чем “Тихий Дон”. В нем
около трех тысяч слов, если считать составные
цветовые прилагательные за одно слово и не
принимать во внимание слова, характеризующие яркость, такие как “бледный”, “светлый”,
“тусклый”, “темный”» [Ермолаев 2000: 252–253].
В кругу колоризмов на протяжении всего
творчества наиболее интенсивно используются
М.А. Шолоховым ахроматизмы – слова с корнями черн- (993 словоупотребления) и бел- (862 словоупотребления): в среднем на 2–3,5 страницы
по одному разу упоминается черное, немногим
уступает ему белый цвет (в «Поднятой целине»
он даже преобладает: одно упоминание белого
приходится на 3,32 страницы, черного – на 3,52).
Это позволяет писателю обрисовать контрасты.
Ахроматизм серый и однокоренные с ним слова
как маркеры полутона количественно намного
отстают от единиц с корнями черн- и бел- (всего 234 словоупотребления). В «Донских рассказах» и «Тихом Доне» частота оперирования ими
приблизительно одинакова – одна лексема на
10–11 страниц, в «Поднятой целине» они встречаются гораздо реже (в среднем одно употребление на 16–17 страниц) и более активно – в отрывках романа «Они сражались за Родину» (на
каждых 6–7 страницах).
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]