Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Алмазные россыпи русской речи». Языковое мастерство М.А. Шолохова. Монография
.pdf
В текстах «Тихого Дона» и «Поднятой целины» выявляется сходная частотность в использовании орнитонимов. В обоих романах
наиболее активны наименования воробей, ворон,
голубь, грач, гусь, гусак, утка и селезень, жаворонок, журавль, коршун, курица/куры, петух, кочет,
куропатка, лебедь, перепел, сокол, соловей, сорока.
Но есть и небольшое количество орнитонимов, значимых лишь в тексте «Тихого Дона».
Это 20 упоминаний стрепета и 10 – чибиса.
В «Поднятой целине» стрепет появляется лишь
дважды, а чибис – ни разу. Исчезновение этих
двух птиц во втором романе закономерно: как
известно, стрепет – степная птица, которая селится только вдали от людей, на целинных и залежных землях. Там, где «поднимают целину»,
он не может появиться. Чибис – птица, которая
живет у воды, поэтому он неоднократно и упоминается в «Тихом Доне» как неотъемлемая
примета донских пейзажных зарисовок. Жизнь
героев «Поднятой целины» течет в другом пространстве: человеческое жилье – правление колхоза – школа, где проводятся собрания, – улицы
хутора – поле. В этой избирательности употребления названий птиц проявляется тонкая наблюдательность автора.
Наименования птиц и их производные используются молодым М.А. Шолоховым для
передачи впечатления, производимого видом
группы людей. Через уподобление людей стаям
птиц художник передает быстроту перемещения людей в массовых сценах: «воробьиной вата-
гой сыпали ребятишки» (Калоши. 7: 418); «Прут,
будто галь черная» (Путь-дороженька. 7: 285);
«Эскадрон похож был на ватагу диких гусей, рассыпанную по небу выстрелами охотников» (Жеребенок. 7: 409). Прием неоднократно используется затем в текстах «Тихого Дона» и «Поднятой целины»: «Вдали по полю, как присевшие
грачи, редко чернели фигуры убитых» (Тихий
Дон. 2: 233); убитые матросы «чернели на снегу,
как стая присевших в отлете грачей» (Тихий Дон.
3: 83); «серой воробьиной тучей сыпали за санями
ребятишки» (там же: 120); от разозленного Григория «надзиратели разлетелись, как вспугнутые
воробьи» (там же: 242); взволнованные слухом о
том, что надо будет отдать часть семенного хле-
ба соседнему хутору, «бабы, заторочили, всшу-
мелись, как табунки встревоженных куропаток»
(Поднятая целина. 5: 33), напуганные Разметно-
вым ребятишки, «словно воробьи, брызнули во все
стороны» (Поднятая целина. 6: 31).
Потребность в сравнении отдельного человека с птицей также возникает у раннего Шолохова, когда необходимо подчеркнуть динамизм
сцены. В таких эпизодах героев характеризуют
словосочетания и сравнительные конструкции
по-воробьиному зачикилял, петухом налетел (Батраки), налетел коршуном (Родинка), коршуном
сорвался (Коловерть), на плетень, как кочет, вско-
чил (Лазоревая степь). Ту же роль играют орни-
тонимы и в «Тихом Доне». Например, неоднократно сравнивается с петухом Пантелей Прокофьевич: «ступил от порога шаг вперед, поджав
по-кочетиному ногу» (1: 67), «прыгнул с сиденья
молодым петухом» (там же: 81), на Мирона Гри-
горьевича «наскочил… как драчливый кочет» (там
же: 314), «ходил разговорчивый, гордый, как моло-
дой петух» (4: 200), атаман забегает перед следователем по-петушиному (1: 214); гусыней плывет
навстречу сватам Ильинична (там же: 96), старик Кашулин подскакивает по-воробьиному (там
же: 137); «как куропатки по меже» (2: 314), бегут
красногвардейцы под натиском противника;
«утиной рысью» (там же: 27) бежит Валет и т.д.
(всего в подобном ключе упоминается 21 птица
в 67 контекстах).
По сравнению с ранним творчеством в «Тихом Доне» спектр образности расширяется.
Теперь повествователь, чаще всего передавая
взгляд персонажа, сравнивает человека с птицей не только по моторике, но и а) по внешним приметам, которые отражают характер или
психическое состояние действующего лица: у
Григория Мелехова «вислый коршунячий нос»
(1: 16), не испытывающему радости от предстоящей женитьбы Григорию Петро советует голову
по-кочетиному держать (там же: 91), «округлившимся птичьим взглядом» глядит на Штокмана
не ожидавший его увидеть Иван Алексеевич
(3: 143), «изумленным, птичьим взглядом» смотрит
на события войны неопытный молодой казак«куженок» (там же: 246), Пантелей Прокофьевич, довольный сыном, предстает перед знако-
41
мыми гордым, как молодой петух (3: 200), б) по
осанке: Штокман видит «складного, как голубь»
красноармейца (там же: 222), а в глазах Григория казачка, у которой он остановился на постой, выглядит «складной, как куропатка» (там же:
229), в) по тембру голоса: «серенькой перепелкой
чечекает» (1: 228), провожая казака, казачка, г) по
особенностям отношений: влюбленных Горчаковых Листницкий воспринимает как голубиную
чету (3: 42), Прохор Зыков иронически описывает свое поведение по отношению к женщине
фразой «чисто молодой кочет, хожу, зоб надуваю»
(4: 218), в другом эпизоде он говорит Григорию,
что они с женой живут, как голуби (там же: 315).
Фомин упрекает борющихся Чумакова и Стерлядникова в том, что они «связались, как молодые
кочета» (там же: 386), и др.
Уже в ранний период творчества орнитонимический образ занимает прочное место как
текстообразующая деталь. С одной стороны,
М.А. Шолохов обращается к образам птиц как
к темпоральному маркеру: в 12 случаях упоминание петуха или кочета позволяет указать
на время суток. Предпочтение автор оказывает
не устойчивым формулам (даже используя их,
он все же меняет литературное петух на диалектное кочет: после первых кочетов, до кочетов),
а свободному описанию: «встал раньше кочетов
(Двухмужняя. 7: 360); «в сарае загорланил петух»
(Смертный враг. 7: 392); «Над сонным хутором
заголосили петухи» (Нахаленок. 7: 323); «Гаркнул
под сараем петух» (Батраки. 7: 453). Такой способ
введения орнитонимов в текст позволяет писателю избежать стертости образа и отчетливее проявить единение его героев с живой природой.
Петухи/кочеты как «природные часы» упоминаются и в «Тихом Доне» (всего 14 контекстов),
и в «Поднятой целине» (5 контекстов): «По хутору заголосили вторые петухи» (Тихий Дон. 1: 112);
«В хуторе протрубил зорю петух» (Тихий Дон. 2:
341); «за окном, приветствуя полночь, перекли-
каются по станице петухи» (Тихий Дон. 4: 54);
«Собрания созывались в течение четырех дней
подряд каждый вечер и продолжались до кочетиного побудного крику» (Поднятая целина. 5: 76);
«Ночами он до кочетов просиживал в своей комнатушке» (там же: 147); «не ко времени прокри-
чал одуревший спросонок петух» (Поднятая целина. 6: 340) и др.
С другой стороны, образами птиц автор
пользуется для указания на характер ситуации
или настроение персонажа, оказавшегося в данной ситуации. Так, в повести «Путь-дороженька»
дважды образ журавлиной стаи появляется как
символ желанной, но недостижимой для героев свободы. Сначала Петька Кремнев, пришедший на свидание к арестованному отцу, из окна
его камеры видит, «как на воле клубятся бурые
тучи и под ними режут небо две станички медноголосых журавлей» (7: 268), затем, после гибели Фомы, сын видит, как «летят над станицей
журавли, сыплют на захолодавшую землю призывные крики» (там же: 270).
В четырех произведениях звучат голоса перепелов, воплощая размеренность жизни природы, противопоставляемой в ее спокойствии
настроениям персонажей: перепел выбивает
зорю, когда Степкин отец выкашивает краденую
траву (Червоточина. 7: 432); бодро посвистывают
перепела, когда посланный дедом к красным маленький Мишка едет один по ночной степи (Нахаленок. 7: 322); размеренно и четко бьет перепел
в ночи, а старик Пахомыч переживает чувство
растерянности и тоски по налаженной, обычной жизни, которая «уходит, не оглянувшись, и
едва ли вернется», и звуки, которые он слышит
внутри себя, резко контрастируют с привычной
музыкой природы: «Тошнотой нудной наливалось тело, сердце трепыхалось скупыми ударами,
а в ушах плескался колкий и тягучий звон» (Коловерть. 7: 330). Дикая природа живет счастливой
жизнью, перепелиные точки в ней – лишь одно из
проявлений олицетворяемых естественных сил:
ольхи неотрывно обнялись, «буйная ежевика кусты
треножит… туман по траве кудреватые стежки вывязывает» (Двухмужняя. 7: 360), а Арсений
Клюквин испытывает невыносимую муку перед
выбором – любить чужую жену или запретить
себе думать о личном, ведь он коммунист, председатель качаловского коллектива, следовательно, не имеет права на нарушение моральных
норм.
Для маркировки ситуации в «Донских рассказах» используются, кроме названных, орни-
42
тонимы голубь, грач, гусь, коршун, куры, сыч, селе-
зень, скворец, стрепет.
В раннем творчестве у писателя формируется и стремление создать местный колорит изображаемого, дать социально-территориальную
маркировку персонажей. Этому способствует
включение в текст диалектной и просторечной
орнитонимической лексики: накочетился (Калоши; Пастух); скочетались (О Колчаке, крапиве и прочем), «как куренок из яйца вылупился»
(О Донпродкоме и злоключениях заместителя
Донпродкомиссара товарища Птицына), «голубь
мой любый» (Семейный человек; слова паромщика о сыне). В то же время Шолохов вводит в
речь персонажей наименования птиц в традиционных метафорических и фольклорных символьных значениях, например, используя их в
качестве обращений: голубь (Нахаленок; Путьдороженька), «старая гусыня» (Чужая кровь), «во-
рона седая» (Коловерть), оценочных фольклор-
ных наименований: «поглядеть на тебя, сокола
ясного» (Нахаленок. 7: 301) – и в составе устойчивых сравнений: «сухой, проклятый сын, как гусь»
(ср. как с гуся вода) (О Донпродкоме и злоключениях заместителя Донпродкомиссара товарища
Птицына. 7: 374), «Остался я один, будто кулик на
болоте» (Семейный человек. 7: 340). Подобное
словоупотребление лингвокультурологически
значимо.
В «Тихом Доне» орнитонимы еще шире участвуют в создании этнокультурного фона. Это
слова орел, сокол, ворон, коршун, лунь, сова/совуш-
ка, сыч и др. Они поддерживают фольклорное
начало, встречаясь в текстах казачьих песен (2:
39–41; 3: 6), в переписываемом казаками тексте
молитвы от боя, заклинающей уберечь раба бо-
жьего и товарищей его «от всех стрел, перенных
пером орловым, и лебединым, и гусиным, и журав-
линым, и дергуновым, и вороновым» (1: 243), в заговоре: «Будет бывалый сотенный фельд шер…
посмеиваясь, утешать, как дитятю: “У кошки
боли, у сороки боли, а у Ванюшки заживи”»
(3: 247), в сказке о гусях-лебедях, которую дважды рассказывает детям Григория Аксинья (4:
184, 288), в пересказе Минаевым старинного
казачьего обычая при возвращении со службы
одаривать чем-нибудь Дон: «…по воде голубые
атаманские фуражки, как лебедя али цветки, плывут… Издавна такой обычай повелся» (2: 213), в
обращениях, характеризующих наименованиях,
сравнениях, вложенных в уста персонажей, а порою и принадлежащих повествователю: «горлин-
ка моя» (1: 193; обращение Григория к Аксинье),
«залетные могучие орлы» (2: 147; обращение к
казакам); «Расстрелили нашего Мирона Григорича!.. Нету в живых сокола!..» (3: 147; плач Лукиничны по убитому мужу); «истый орел» (4: 22;
слова старика Обнизова о Григории Мелехове);
в образной характеристике ситуаций, возникающей в сознании персонажей-казаков: «“Нынче
носишь шкуру, а завтра, может, вороны будут ее
в чистом поле дубить”, – думал каждый» (3: 18);
в обращении казаков к приметам: «...к ночи загудела гора, взголчились на площади вороны…
и Пантелей Прокофьевич решил: “Прищемило
весну, завтра саданет мороз”» (2: 67), и поверьях:
«Богаевский… слышал только… хриплый, захле-
бывающийся голос жены мертвого уже атамана
да через окно – обрекающее, надсадное и звучное
карканье ворон» (там же: 259–260), «По ночам на
колокольне ревел сыч… – Худому быть, – пророчили старики, заслышав с кладбища сычиные вы-
голоски» (1: 212–213); «…грустно считала кому-то
непрожитые года кукушка» (4: 14); «…кукушки на-
перебой отсчитывают кому-то непрожитые года»
(там же: 383) и др.
В «Поднятой целине», демонстрируя отстранение занятых обустройством новой жизни
казаков от природы и казачьих традиций – не
случайно мать Андрея Разметнова с горечью говорит ему, что он ведет себя «как какой-нибудь
квартирант, как чужой в доме человек» (6: 326), – а
также перенося внимание на внутренний мир
«чужого человека» Давыдова, М.А. Шолохов
значительно сокращает количество образных
штрихов, позволяющих проводить параллели
между птицей и человеком, и проводятся они в
иных ракурсах.
Во-первых, автор обращается к образам петуха, курицы, гуся, воробья для сниженной, комической или иронической, оценки персонажа
или ситуации. Например, дед Щукарь уверяет,
что, вылечившись с помощью «собачьих чулок»
от «ревматизьмы», «целый месяц ходил с пере-
43
плясом, как молодой кочет возле курицы» (6: 190).
О его выступлении на колхозном собрании один
из присутствующих насмешливо говорит: «…на
других кукарекаешь, как кочет с плетня» (там же:
256). В другом эпизоде Любишкин характеризует голос Щукаря как воробьиный и презрительно
добавляет: «…его быки и за человека не считают» (5: 269), а Агафон Дубцов сравнивает с движениями воробья путаную речь старика: «как
воробей, сигаешь с ветки на ветку, и не поймешь,
где у тебя начало, а где конец» (6: 227). Пожилые
казачки, не видя толку в затянувшемся собрании, дремлют, «как куры на шестке» (5: 66). Аркашка Менок, не пользующийся авторитетом в
хуторе и пытающийся «еще что-то сказать в защиту колхоза», издает «нечто, похожее на гуси-
ное ядовитейшее шипенье» (там же).
Во-вторых, образы хищных птиц (коршуна
и ястреба) привлекаются автором для отображения агрессивности в характерах или поведении
психологически сильных героев. При знакомстве с Нагульновым Давыдову бросается в глаза
его «слишком хищный вырез ноздрей небольшого ястребиного носа» (там же: 17). В другом
фрагменте текста автор отмечает, что в минуту
гнева «Нагульнов вкогтился в крышку стола,
держал ее, как коршун добычу» (там же: 59). Демка
Ушаков налетает ястребом на сына Островнова,
пытающегося ссыпать в общественный амбар
некачественное зерно (там же: 160). Половцев
сидит, «как коршун-стервятник на могильном кур-
гане, хмурый и страшный в своем одиночестве»
(там же: 149). На дремлющего ястреба похож Титок
Бородин, прячущий под зипуном обрез (там же:
160). Дважды Шолохов обращает внимание чи-
тателя на сходство с ястребом Дымка – дружка
Тимофея Рваного. У него «небольшая, но складная, как у ястребка, фигура» (там же: 243), он «коротким, точным движением, по-ястребиному быстро поворачивает голову» (там же: 244). Такой
схожестью персонажей – и защитников, и врагов
новой власти – писатель подчеркивает обоюдную жестокость и бесчеловечность их идейного
противостояния.
Этническая мотивировка использования
орнитонимов в «Поднятой целине» значительно сокращается. Здесь уже нет казачьих песен,
в которых упоминались бы птицы, да и вообще
в тексте цитируется только одна казачья песня
(там же: 256), нет апелляций к образам сказочных птиц, которые встречаются в тексте «Тихого
Дона» (1: 162; 2: 116; 4: 15, 204). Жилище казака
больше не венчают жестяные петухи (петух в
славянской мифологии – охранитель домашнего хозяйства и защитник дома от нечистой силы
[СМ: 307]), которые упоминаются и в рассказе «Продкомиссар» (7: 223), и в тексте «Тихого
Дона» (1: 16, 109; 2: 55), символизируя приверженность казаков устоявшимся традициям. Взамен обращений или положительно характеризующих человека наименований фольклорного
звучания орел, сокол, голубь появляются ироничные или семантически стертые уменьшительные существительные орелик, соколик, голубок.
Крика совы в ночи пугается только Щукарь
(Поднятая целина. 6: 306). Носителями этнического начала остаются женщины-казачки. Ясным
соколом называет Лушка убитого возлюбленно-
го – Тимофея Рваного (там же: 147). В причитании по умершему внуку мать Андрея Разметнова именует его голубеночком, сплетая свою речь в
фольклорный плач (5: 37).
При всем своеобразии частных мотивов, которые позволяет реализовать использование орнитонимов, в «Тихом Доне» и «Поднятой целине» проявляется их функциональная общность.
Н.М. Муравьева отмечает, что образы птиц выстраиваются в отчетливую иерархию: «Могучие
птицы (орел, беркут ворон) являются символом
древности степи, гармонии в природе, они как
бы принадлежат высокому небу, недостижимому для человека. Журавли, гуси, казарки – это
вехи времени, их прилет и отлет – знак сезонности природного бытия. Стрепет и перепел – символы торжества инстинкта продолжения рода,
вечной жизни через смену поколений, утки –
знак верной взаимной супружеской привязанности. Жаворонки олицетворяют собой мирную
жизнь, милое, родное и близкое для человека,
они приветствуют своими трелями рождение
весны, сопровождают человека всю жизнь, их задушевные песни звучат над последним пристанищем человека. Соловьиным пением в “Тихом
Доне” отмечено последнее свидание Григория
44
и Натальи, а в “Поднятой целине” оно призвано отображать любовное томление героев, служит музыкальным аккомпанементом разладу в
душе Давыдова из-за любовных мук. Воробьи –
эта непременная деталь хуторского пейзажа –
как дети, беспечны и беззаботны» [Муравьева
2007: 258].
В произведениях о Великой Отечественной
войне в соответствии с особенностями сюжетов,
посвященных описанию боевых действий, отступлений и наступлений войск, тягот немецкофашистского плена, на первый план выступают упоминания о диких птицах (использовано
19 наименований диких птиц в 39 контекстах),
ведь герои находятся далеко от дома. В рассказах «Наука ненависти» и «Судьба человека» герои лишены возможности общения с природой,
вырваны из привычной жизни, и это автор пока-
зывает почти полным отсутствием анималистической, в том числе и орнитонимической лексики. Здесь использовано всего четыре отсылки к
образам трех птиц. При этом только однажды,
в рассказе «Судьба человека», повествователь,
рисуя обстановку беседы с Андреем Соколовым
на берегу реки, упоминает о том, что «в залитом полой водою лесу звонко выстукивал дятел»
(7: 550), а две птицы – воробей и коршун – упоминаются для образного сравнения приемного
сына Соколова Ванюшки с воробьем (7: 554) и
для описания облика «немного сутулого, с приподнятыми, как у коршуна, широкими плечами, лейтенанта Герасимова» (Наука ненависти.
7: 513). Этот штрих становится еще одним художественным приемом, подчеркивающим бесчеловечность войны.
45
ФРАЗЕОЛОГИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ШОЛОХОВА
(Савенкова Л.Б., Глухов В.М.)
Автор, чье вдохновение питалось родной
культурой и уходило своими корнями в народную речь, не мог не использовать мощный
потенциал русской фразеологии. На это неоднократно обращали внимание исследователи,
анализируя и состав фразеологии текстов писателя [Алахвердиева, Локтионова 2000; Давыдова 2011; Диброва 1969; Семенова 2005а, 2011]),
и ее структуру [Васильев 2010; Осипова 2009], и
функционирование ее в отдельных произведениях [Алейникова 2003; Богданова 1984; Столбунова 2004; Шаповалова 2001], и шолоховское
фразеотворчество [Лычкина 2005а, б; Семенова 2009].
Охват фразеологии – составных языковых
знаков, с логической точки зрения адекватных
понятию и обладающих экспрессивным потенциалом, – в творчестве М.А. Шолохова разнообразен. Здесь встречается свыше 2000 общенародных (по большей части разговорных и просторечных) и донских диалектных устойчивых
выражений неодинаковой степени семантической слитности и различной синтаксической
структуры. В соответствии с общей тематиче-
ской направленностью произведений, характером изображаемых ситуаций и составом персонажей большая часть диалектных фразеологических единиц появляется в «Донских рассказах» и
«Тихом Доне», в «Поднятой целине» автор чаще
обращается к общеупотребительной фразеологии, хотя и фразеология донских говоров в этом
тексте сохраняется. В произведениях о Великой
Отечественной войне диалектная фразеология
отсутствует, уступая место общенародной – разговорной и просторечной [Козырева 1981].
В речи повествователя используется нейтральная или разговорная фразеология, причем если в ранних произведениях за пределами
прямой речи обнаруживается приблизительно
четвертая часть всех фразеологических единиц,
включенных автором в тексты «Донских рассказов», то в «Тихом Доне» это число уменьшается
до 20%, а в «Поднятой целине» – до 5%. Остальные фразеологические единицы вложены в уста
персонажей. Такая разница в степени интенсивности использования фразеологических единиц
в речи действующих лиц двух романов по сравнению с речью повествователя на деле – мнимая
46
и объясняется большей насыщенностью текста
«Поднятой целины» диалогами.
В «Донских рассказах» и первых трех томах «Тихого Дона», т.е. в текстах, созданных в
1920-х гг., диалектной фразеологии неизмеримо
больше, чем в произведениях более позднего периода. Постепенно Шолохов уходит от использования местных устойчивых выражений, отдавая
предпочтение общенародным, в первую очередь
разговорно-просторечным выражениям.
Фразеологические единицы в шолоховском
творчестве создают повышенную экспрессию
текста. В репликах персонажей они выступают
и как средство социокультурной характеристики говорящих, и как индивидуальная примета их речевой манеры, ср. эпизод обсуждения
офицерским составом 14-го полка назначения
генерала Корнилова главнокомандующим ЮгоЗападного фронта (Тихий Дон. 2: 96–99). В речи
кадровых офицеров, людей, принадлежавших
к верхним социальным слоям казачества (есаула Листницкого, подъесаула Атарщикова), используется нейтральная и книжная фразеология: больные вопросы, поставить вопрос ребром,
не кривя душой, трогать за живое, разрубить гордиев узел, ломка характеров и т.п. В то же время
в реплики «недавнего вахмистра, получившего
за боевые отличия хорунжего» (т.е. бывшего
унтер-офицера) Долгова включаются выражения разговорно-просторечного характера: «дер-
жаться за Корнилова, как дитю за материн подол»,
«Расея навозом нас загребет», что отражает сти-
хию народной речи. В «Поднятой целине» двадцатипятитысячник Давыдов в начале речи на
собрании по организации колхоза (5: 25–30) употребляет нейтральные фразеологические единицы брать с боем, лить воду на мельницу, которые свидетельствуют о том, что свой монолог он
продумывал заранее и хотел выглядеть как можно более убедительным. Однако необходимость
включиться в живое эмоциональное обсуждение
проблемы заставляет его забыть о стремлении
к осознанной выразительности речи. По мере
того как эмоции берут верх над сухой логикой,
он переключается на использование просторечных единиц бузу тереть, кишка тонка, едрена зе-
лена, гораздо более привычных для лексикона
бывшего рабочего-краснопутиловца и матроса.
То, что для Давыдова разговорно-просторечные
выражения более привычны, автор дает понять
читателю каждый раз, когда председатель колхоза ведет внутренние монологи. Так, размышляя
о захвате земли и увозе сена тубянцами, Давыдов оценивает Поляницу с помощью фразеологических единиц ума палата, палец в рот не кла-
ди, подозревает, что тот прикрыл глаза на захват
чужой земли, и считает, что «это уж ни к черту
не годится», поскольку может «в дым разложить
колхозников» (6: 184). Речь самих казаков отличает множественное использование разговорнопросторечных и диалектных выражений, ср. реплики участников уже упомянутого собрания:
«Жену учи, а меня нечего!», «Это у богатых, им и
ветер в спину», «Купец, в с… носом!», «Что на вас,
черти, чуру нету?», «Его за бутылку водки совсем
с гуньями можно купить» и т.п. (5: 26–35).
В ранних произведениях, «Тихом Доне» и –
в гораздо меньшей мере – «Поднятой целине»
функционирует особый пласт устойчивых этноокрашенных оборотов этикетного характера,
отражающих традиционный уклад жизни донского казачества и отношение к нему разных
персонажей. Так, непререкаемым авторитетом
пользовались пожилые казаки, с честью прошедшие военную службу и заслужившие боевые награды, сумевшие рачительно вести хозяйство и
приобрести достаток, воспитавшие достойных
сыновей. В мирной жизни они непременные активные участники всех хуторских и станичных
сходов, мнение которых обязательно учитывает
атаман. Знак особого уважения к ним – традиционное казачье обращение «Господа старики!»
[Давыдова 2009]. В «Донских рассказах» оно использовано четыре раза (Путь-дороженька, Семейный человек, Бахчевник, Смертный враг), в
тексте «Тихого Дона» – 15 раз. В 18 случаях обращение к господам старикам демонстрирует
незыблемость сложившейся традиции почитания умудренных опытом людей. Однако уже
в рассказе «Смертный враг» автор показывает
начало разрушения обычая с переменой власти
в стране. Герой рассказа Ефим использует эту
формулу не как знак уважения к старшим, а как
социально маркированное именование адре-
47
сата – группы пожилых зажиточных казаков.
Его обращение к ним иронично: «– Нет, господа
старики, ушло ваше время. Отцвели!.. Мы становили Советскую власть, и мы не позволим, чтоб
бедноте наступали на горло!» (7: 392). В «Тихом
Доне» обращение в последний раз появляется
в XII главе 7-й части, когда в хутор приезжает
«командующий армией, да еще с иноземными
генералами» (4: 99), и по традиции встречать
высоких гостей должны уважаемые старые казаки. Но Шолохов демонстрирует читателю,
что традиция превращается в формальность.
Пантелей Прокофьевич разочарован непрезентабельным видом генералов и оценивает трепет
хуторского атамана перед гостями пословицей
«хорошего не видал человек, так и ветошке рад»
(там же: 101). В свою очередь, приехавший гене-
рал также относится к «господам старикам» без
должного пиетета. Повествователь отмечает, что
гость даже не взглянул на старого Мелехова, а
«через его голову бегло оглядел толпу, звучно произнес: – Здравствуйте, господа старики!», «...ми-
лостиво принял хлеб-соль… сказал “спасибо!” и
передал блюдо адъютанту» (там же: 102).
Ту же функцию – указания на отношение
к соблюдению обычаев в повседневном общении – выполняют в шолоховских текстах традиционные этикетные формулы приветствия в
форме устойчивого словосочетания. В диалогах
их используют только герои-казаки. На фоне однословных здравствуй(те)! и здорово!, выполняющих контактоустанавливающую функцию, но
в значительной степени утративших первоначальный, исходный смысл – констатацию физического благополучия адресата или пожелание
ему здоровья, составные приветствия демонстрируют живость внутренней формы, понимание
автором реплики смысла произносимого. Самое
распространенное среди устойчивых составных
знаков приветствия, используемое шолоховскими персонажами в разнообразных ситуациях
встречи и демонстрирующее удовлетворенность
приветствующего видом и состоянием приветствуемого, – Здорово живешь/живете! – восемь раз
встречается в «Донских рассказах» (Чужая кровь;
Смертный враг; Кривая стежка; Двухмужняя,
Обида (дважды), Алешкино сердце (дважды)),
17 – в «Тихом Доне» (во всех частях, кроме последней); пять – в «Поднятой целине» (четыре
употребления в первой книге и одно – во второй). Хозяев при входе в дом казаки в зависимости от времени суток приветствуют одной из
двух фраз: Здорово дневали! (Чужая кровь; Смертный враг (дважды); Тихий Дон) или Здорово но-
чевал/ночевала/ночевали! (четыре контекста в «Тихом Доне»). Традиционным ответом на подобные приветствия выступает формула слава богу,
подчеркивающая сохранность православной
традиции в сознании казаков. В «Поднятой целине» казаки дважды обращаются с приветствием Здорово живете! к Давыдову. Один раз он отвечает привычным для себя семантически стертым Здравствуй (5: 121), во второй ситуации –
совсем никак не реагирует на приветствие (6:
168), пренебрегая требованиями бытового этикета. Приветствия Здорово дневали/ночевали в
«Поднятой целине» вообще отсутствуют, это
косвенно указывает на изменение привычного
жизненного уклада казаков. Кроме перечисленных, в «Тихом Доне» трижды (3: 58, 75; 4: 268)
используется приветствие-пожелание Живого/
живую видеть/видать! Его позднее появление в
романе выполняет символьную функцию: здоровающийся рад уже не хорошему состоянию
приветствуемого, а самому факту сохранения
его жизни. Единожды (в форме живенького вас
видеть) приветствие появляется и в «Поднятой
целине» (5: 121). С ним вскоре после ситуации
раскулачивания Бородиных (и, скорее всего, с
намеком на миновавшую опасность, угрожавшую, по мнению говорящего, и ему самому,
и адресату) обращается к Давыдову Щукарь.
В «Тихом Доне», «Поднятой целине», «Они сражались за Родину» несколько раз употребляется
и не имеющее какой-либо особой диалектной
окраски пожелание Доброе здоровье! / Доброго
здоровья!, которое, тем не менее, также входит в
число этикетных формул с живой внутренней
формой и подчеркивает стремление героев выразить собеседнику благопожелание.
Употребление фразеологических единиц в
творчестве М.А. Шолохова отличает активное
варьирование, которое подчинено разным целям. В речи персонажей оно выступает как сред-
48
ство этносоциальной и интеллектуальной характеристики говорящих. Например, включенные в
реплики казаков, такие выражения испытывают
фонетическое или морфологическое варьирование либо претерпевают лексические изменения,
не затрагивающие общей семантики единиц, но
демонстрирующие принадлежность говорящего
к носителям донских говоров: «Все лето на твоем покосе гнула хрип» (Смертный враг. 7: 390),
ср.: гнула спину; «Побаски бабьи рассказываешь!..»
(Коловерть. 7: 328), ср.: бабьи сказки; «На тебя,
Тимофей, ажник глазами больно глядеть!» (Поднятая целина. 5: 31), ср.: даже глазам больно; «Да
такая промеж них завелась вражда, – зрить один
одного не могут!», ср.: видеть не могут; «кровь в голову шибнет» (Поднятая целина. 5: 34), ср.: кровь
в голову ударит. Углубление интеллектуальной
характеристики персонажа за счет средств фразеологического характера достигается тогда,
когда их изменение по сути оказывается искажением из-за непонимания смысла выражения, ср.
в речи казаков: «при старом прижиме» (Поднятая
целина. 5: 72) вместо при старом режиме; «мы с
вами, товарищ Давыдов, со дня революции на
платформе» (там же: 254) вместо на платформе советской власти и т.п.
Частотны в художественном творчестве
М.А. Шолохова перифрастические фразеологические единицы, которые в речи персонажей
выполняют функцию экспрессивной (преимущественно – отрицательной, реже – положительной) оценки собеседника или третьего лица:
«Хоть бы опорки какие себе справил, босотва боженькина!» (Калоши. 7: 414), «Небось не за тебя
сватаются, кому нужна-то, лишай конский!..» (Тихий Дон. 1: 81), «“Дать ему взбучку?” – говорит
один, этот, нерубленая тополина, какой в башлыке» (Тихий Дон. 4: 228), «Оно и тебе бы, старый
хорь, на своем языке надо гутарить» (Поднятая
целина. 6: 212), «Фектюшка! Светок мой лазоревый!» (Поднятая целина. 5: 244), «Шведский
ключ у тебя? Неси его сюда, миленький! Неси,
рыбий глаз!» (Они сражались за Родину. 7: 63),
«такой хлюст, мокрая душонка, напишет жалост-
ное письмо» (Судьба человека. 7: 535) и др.
Автор насыщает речь персонажей модальномеждометной фразеологией, позволяющей
выразить богатейшую гамму разнообразных
эмоциональных реакций и волеизъявления
персонажей, ср.: «– Чего “брешешь”? Пошел ты
к тетери-ятери! – Христоня поддернул широченные шаровары и оглядел слушателей. – Нет,
стал быть, не брешу! Истинный бог – правда!»
(Тихий Дон. 1: 40); «Дождь, черти б его нюхали,
выживает нас…» (Тихий Дон. 2: 7), «Откель ты
очутился тут? Говори же, еж тебя наколи!» (там
же: 138), «Девки не пойдут за нас – сама говоришь: устарели, – а вдовы нам не нужны. Чужих
детей кормить? Хай им бес! – отшучивался Разметнов» (Поднятая целина. 6: 115), «Прах его возь-
ми, этого проклятого немца!» (Они сражались за
Родину. 7: 68).
Для М.А. Шолохова характерно обращение
«к фразеологизмам сходной структуры, включающим одинаковый лексический компонент», которое позволяет актуализировать их системные
связи и тем самым обеспечить семантическую
точность и повысить экспрессивность текста
[Павленко 2003: 212–213]. Кроме того, писатель
изменяет парадигматические связи фразеологических единиц, подчиняя их формированию
целостности художественного произведения.
49
ТЕКСТОВЫЕ ПАРАДИГМЫ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ –
ОСНОВА МНОГОАСПЕКТНОЙ ХАРАКТЕРИСТИКИ
ЛИЧНОСТНЫХ СВОЙСТВ ГЕРОЕВ РОМАНА
М.А. ШОЛОХОВА «ТИХИЙ ДОН»
(Лычкина Ю.С., Савенкова Л.Б.)
Узуальные системные отношения фразеологических единиц актуализируются в художественном тексте, формируя новые парадигмы.
Основанием для выделения текстовых парадигм
[Кухаренко 1988: 81] может служить использование различных устойчивых выражений для
описания и оценки характера того или иного
персонажа. Текстовые парадигмы фразеологических единиц, определяющих характер героев,
можно установить только при анализе всего художественного произведения. Необходимо детально анализировать самые разные жизненные
ситуации, в которых проявляются те или иные
личностные черты, учесть исторические факторы, влияющие на формирование и динамику
характера.
В романе «Тихий Дон» можно установить
многочленные текстовые фразеологические
парадигмы, связанные с характеристикой Григория, Пантелея Прокофьевича, Дарьи, Дуни,
Ильиничны, Аксиньи, Кошевого, Коршунова
и других героев. В текстовые парадигмы объединяются фразеологические единицы разных
типов: общеупотребительные и диалектные,
традиционные и авторские. Благодаря этому
Шолохов создает образное, эмоциональное, детализированное описание характера действующих лиц.
Стремясь показать сложность, противоречивость характеров героев «Тихого Дона», автор
романа дает многоплановую характеристику
персонажей: фразеологические единицы, определяющие характер, используются в нескольких
речевых планах (в авторском повествовании, в
речи героев). По наблюдениям исследователей,
сочетание речевых планов в художественном
тексте создает полифонию, партитурность повествования [Бахтин 1986].
Самая яркая текстовая парадигма в романе,
включающая большое количество единиц, – это
группа из 44 выражений, определяющих характер Григория Мелехова. Григорий является
одним из главных персонажей романа «Тихий
Дон»; характер его сложен и противоречив, как
и современная ему эпоха. Остановимся подробнее на текстовой парадигме фразеологических
единиц, используемых М.А. Шолоховым при
описании внутреннего мира Григория. Рас-
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]