Художественный историзм лирики поэтов пушкинской поры. Монография

подражания, не идеал; он избегает всяких аналогий с современностью. С античностью у Пушкина связано убеждение о конкретном историческом типе национальной культуры. В качестве неотъемлемых примет античности Пушкин выдвигает естественность, простодушие, наивность чувств, лишенных какой-либо форсированной напряженности»150.

Разочарование в современном обществе, лишенном возвышенных, благородных идеалов, разочарование в собственной истории после восстания на Сенатской площади приводит к развенчанию ореола, как величественного греческого государства, так и героического Рима. Рим оказывается не только «древним градом свободы», но и городом, который «путь свершил при звоне тех оков, которыми опутывал народы» (С.П. Шевырев «К Риму» (1829)). В стихотворении А.В. Тимофеева «Поэт» (1834) настроения отчаяния и безверия приобретают масштабы глобального отрицания всех нравственных добродетелей. Заглавный герой отвергает все примеры высокого в истории: Муций Сцевола, сжегший руку на огне, еще недавно пример мужественного самообладания, — «сумасшедший»; Катон, умирающий вместе с республикой,

— «увядшая красавица, заключающаяся в монастырь»; Рим, осажденный Ганнибалом, — «стадо волков, осажденное охотником». И как апофеоз этого развенчания — последний обмен репликами между Поэтом, впавшим в бездну отчаяния, и его внутренним голосом, голосом его творческого гения:

Голос: Я... покажу тебе славный Рим со всеми его зданиями и героями, во всей его древности и величии...

Поэт:

«Величье Рима» — притеснения, Разбой, пожары, грабежи ...

А «слава Рима» — бич вселенной, Гроза бессмысленных врагов! Давно ли ужас стал великим? Давно ль с отчаяньем в душе, Со злобой в сердце, с правом мщенья Все от великого бегут?

150 Коровин В.И. Поэты пушкинской поры. М., 1980. С. 62.

51

Ты б показал твой Рим державный Им разоренным городам!..

Тот низкий трус, кто б в униженьи Пред ним колено преклонил!

А что ж теперь величье Рима, Что весь твой славный, гордый Рим? Кладбище, царская порфира В пыли, заплатах и дырах!

(2; 608-609)

Ответ поэта строится на контрастном переосмыслении «готовых» словобразов: «величье Рима» заключается не в чем ином, как в разбоях, грабежах, пожарах, а «слава Рима» оказывается ничтожной, жалкой в глазах последующих поколений.

Однако по мысли С.П. Шевырева, даже после утраты своей власть Рим останется в истории человечества великим памятником культуры:

Но путь торжеств еще не истреблен, Проложенный гигантскими пятами,

ИКолизей, и мрачный Пантеон,

Ихрам Петра стоят перед веками. В дар вечности обрек твои труды. С тобой веков условившийся гений, Как шествия великого следы, Не стертые потопом изменений.

«К Риму», 1829 (2; 186)

Рим в поэзии Шевырева предстает как живое существо, как боггромовержец, этот древний город обретает даже собственный цвет и звук. В стихотворении «Стансы» (1830) стремлению «ученого педанта» перенести в «мертвое ученье... весь быт живой народов и времен» противопоставляется живое чувство поэта, которое способно озарить волшебным цветом, спасти от бесплодного уничтожения живые звуки истории.

Когда в тебе, веками полный Рим, По стогнам гром небесный пробегает И дерзостно раскатом роковым В твои дворцы и храмы ударяет, Тогда я мню, что это ты гремишь,

52

Во гневе прах столетний отрясаешь,

Исгибами виссона шевелишь,

Игромом тем Сатурна ударяешь.

«К Риму», 1829 (2; 186)

Рим для Шевырева это не только самоценная эпоха, но и звено в цепи человеческой цивилизации. Именно здесь, в городе, «полном веками», обостренно ощущается поступь истории, неуловимое перетекание эпохи в эпоху.

И.М. Тойбин отмечает, что Шевырева интересуют и «сближения Рима с Россией, с Петербургом как столицей империи (стихотворение «Петроград», 1829)… Сравнение напрашивается, тем более что Петербург был основан в честь «апостола Петра». В самом названии — Санкт-Петербург, то есть город святого Петра, уже содержится некая аналогия с другим городом «апостола Петра», крупнейшим христианским центром — Римом»151.

Развивая идеи «Стансов» (1830) Шевырева, Д.П. Ознобишин в стихотворении «Северный певец» (1833) писал:

Что делал северный певец? Искал он в Риме Рим великий ...

И встал пред ним гробов жилец

Влице отживших царств владыки, Исчез язык, упала длань,

Вярме державшая полмира,

Но мир искусству платит дань У ног разбитого кумира.

(2; 91)

Антики Вилла-Нова, дышащий мрамор Кановы, купол Петра, картины Рафаэля — вот то, что останется в истории даже после самых трагических потрясений. «Психологическая мотивация этих умозаключений очевидна: за ней стоит стремление в истории изжить происшедшую в собственной стране трагедию и найти новые ценностные ориентиры. Идея культуры, творческого

151 Тойбин И.М. А.С. Пушкин. Творчество 1830-х гг. и вопросы художественного историзма.

Воронеж, 1976. С. 145.

53

созидания формирует систему иных смысловых значений вокруг Рима, который, утратив героический республиканский ореол, в поэзии последекабристской эпохи все больше обретает статус Вечного Города. Он словно подергивается благородной паутиной веков и становится культурной Меккой»152. Такой поэтический подтекст определяет и движение мысли Баратынского:

Небо Италии, небо Торквата, Прах поэтический древнего Рима, Родина неги, славой богата, Будешь ли некогда мною ты зрима? Рвется душа, нетерпеньем объята К гордым остаткам падшего Рима! Снятся мне долы, леса благовонни

Снятся у падших чертогов колонны!

«Небо Италии, небо Торквата…», 1843 (219)

Рим для поэтов 30-х годов становится символом преемственности человеческой цивилизации: исчезнувший под ударами варварских народов, великий Рим возрождается уже в ином качестве как Вечный Город.

В отличие от славянофильской концепции Шевырева историческая концепция цикла «Фракийских элегий» (1829) В.Г. Теплякова, восходит к историко-философским концепциям XVIII в., которые имели согласно структуре мифа циклическое строение153. Например, Дж. Вико в сочинении «Основания новой науки об общей природе нации» (1725) развернул учение о цикличности развития человеческого общества. Согласно Вико, общество проходит стадию детства (период богов), юности (героический период) и зрелости (человеческий период), в котором и живет современное человечество. «Человеческий период» — высший, после него общество начнет разрушаться, и человечество вновь перейдет к первобытному состоянию154.

152Автухович Т.Е. Рим в русской поэзии первой половины XIX века: эмблема – аллегория – символ – образ// Образ Рима в русской литературе. Рим-Самара, 2001. С. 63.

153Строганов М.В. Человек в художественном мире Пушкина. Тверь, 1990. С. 30.

154См. об этом: Вико Дж. Б. Основания новой науки об общей природе нации. М., 1940.

54

М.Н. Дарвин считает, что историческая концепция «Фракийских элегий» напоминает концепцию циклического развития Дж. Вико155.

Традиционно в циклических концепциях исторического времени выделяют две группы: природоморфную и антропологическую. В природоморфной концепции история человеческого рода уподобляется циклической истории природы. В антропологической — история человечества сравнивается с жизнью отдельного человека. М.В. Строганов отмечает, что в основу цикла «Фракийских элегий» положена именно природоморфная циклическая концепция истории156. «История человечества — это движение по замкнутому кругу: каждое последующее поколение повторяет историю предыдущего, ибо все живут по одному и тому же, заранее предначертанному закону»157. Например, в пятом «Письме из Болгарии» Тепляков рассказывает о могиле римлянина и размышляет: «Над сим саркофагом старого и колыбелью нового мира как невольны думы о неисповедимой цели провидения, сменяющего народ народом, нравы нравами; созидающего новые царства на месте тех, кои в свое время были столь же богаты гордостию, добром, злом, славою, уничижением! К чему все эти перевороты? К чему, взамен ослепительного Рима, жалкая Византийская империя? К чему, напоследок, этот грозный, опустошительный ураган варваров?»158. Здесь же Тепляков цитирует предисловие к книге И.Г. Гердера «Идеи к философии истории человечества» в переводе Э. Кине. Эта книга оказала значительное влияние на формирование собственной историософской концепции Теплякова. «Человечество <...> будто обезумленное, пускается в путь, переходя в присутствии немой вселенной от развалин к развалинам. Это странник торопливый, томимый скукою, далекий от родины <...>. Разрушая

155 Дарвин М.Н. Формула подражания («Фракийская элегия» В.Г. Теплякова в оценке А.С. Пушкина)// Сибирская пушкинистика сегодня. Новосибирск, 2000. С. 267, 268.

156Строганов М.В. Человек в художественном мире Пушкина. Тверь, 1990. С. 30; Петренко Е.В., Строганов М.В. Жизнь и книги Виктора Теплякова// Тепляков В.Г. Книга странника: Стихотворения. Проза. Переписка. Тверь, 2004. С. 31.

157Петренко Е.В., Строганов М.В. Жизнь и книги Виктора Теплякова// Тепляков В.Г. Книга странника: Стихотворения. Проза. Переписка. Тверь, 2004. С. 32.

158Тепляков В.Г. Книга странника: Стихотворения. Проза. Переписка. Тверь, 2004. С. 274.

55

всегда ограду его приютившую, он покидает лидян для эллинов, эллинов для этрусков, этрусков для римлян, римлян для гетов, гетов... но как знать, что за сим последует!»159.

Сквозь тысячелетия лирический герой-странник слышит голос другого странника — римского поэта Овидия. По повелению императора ОктавианаАвгуста Овидий был сослан в Скифию, в город Томы на берегу Черного моря (причины опалы до сих пор не установлены). Но, каков бы ни был повод для ссылки, основную роль сыграла оппозиционность режиму ОктавианаАвгуста. Насмешки над многими постановлениями императора рассеяны во всем творчестве Овидия. В изгнании Овидий создал «Тристии» («Скорбные элегии») и «Послания с Понта». Они проникнуты глубокой грустью и тоской по родине. До конца дней Овидий мечтал вернуться на родину. Ни Август, ни сменивший его на престоле Тиберий не разрешили опальному поэту возвратиться в Рим. Он прожил в изгнании 10 лет и умер вдали от родины160.

Образ гонимого и предаваемого лирического героя в поэзии Теплякова также имеет в своей основе автобиографические черты161.

Страдания покинувших родину поэтов, изгнанников родной земли, сходны. «Голос Овидия сливается с голосом лирического героя: своим внутренним чувством лирический герой воспринимает чувства римского поэта:

Иты, о вечный град! узрю ль у ног твоих Простертый мир перед семью холмами, Блеск пышных портиков и храмов золотых,

Ипену струй под бронзовыми львами?

(1; 614)

Безусловно, эти попытки психологической поэзии у Теплякова еще

159Там же. С. 275.

160См. об этом: Суздальский Ю.П., Селецкий В.П., Герман М.Ю. Гораций// Древний Рим: История. Быт. Культура./ Состав. Л.С. Ильинская. М., 1997. С. 311-313.

161См. об этом: Вацуро В.Э. К биографии В.Г. Теплякова// Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1989. Т. 9; Тепляков В.Г. Книга странника: Стихотворения. Проза. Переписка. Тверь, 2004.

56

несут следы риторической традиции гражданских декламаций»162. Пушкин, говоря о достоинствах всего цикла, отнес к ним именно «блеск и энергию»163. Однако при этом, например, поэт отметил, что Тепляков «приветствует незримую гробницу Овидия, стихами слишком небрежными… Тишина гробницы, громкая как дальний шум колесницы; стон, звучащий как плач души; слова, которые святее ропота волн… все это не точно, фальшиво, или просто ничего не значит»164. Пушкин также указывал на историческую и психологическую неточность строки — «И радостно поэт на смертный мчался бой». «Песнь, которую поэт влагает в уста Назоновой тени, имела бы более достоинства, если бы г. Тепляков более соображался с характером Овидия, так искренне обнаруженном в его плаче. Он не сказал бы, что при набегах гетов и бесов, поэт

Радостно на смертный мчался бой»165.

В качестве аргумента Пушкин приводит 1-ю элегию 4-й книги «Скорбных элегий» Овидия, где поэт «признается,… что тяжело ему под старость покрывать седину свою шлемом и трепетной рукой хвататься за меч при первой вести о набеге»166.

В примечании ко «Второй Фракийской элегии» исследователь В.Э. Вацуро заметил, что «неточность эта у Теплякова сознательна: она характеризует отчаяние Овидия, фигура которого приближена к лирическому герою»167:

…Я сердцем с ней Желал бы каждый миг сливаться;

162Автухович Т.Е. Рим в русской поэзии первой половины XIX века: эмблема — аллегория — символ — образ// Образ Рима в русской литературе. Рим-Самара, 2001. С. 66-67.

163Пушкин А.С. Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова, 1836// Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10-ти т. Л., 1978. Т. 7. С. 294.

164Пушкин А.С. Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова, 1836// Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10-ти т. Л., 1978. Т. 7. С. 288-289.

165Там же. С. 290.

166Там же. С. 290.

167См. об этом: Поэты 1820-1830-х годов: В 2-х т./ Под общ. ред. Л.Я. Гинзбург. Л., 1972. Т. 1.

С. 774. Биографические справки, составление, подготовка текста и примечания В.Э. Вацуро.

57

Желал бы в бой стихий вмешаться!.. Но нет, — и громче, и сильней Святой призыв с другого света, Слова погибшего поэта Теперь звучат в душе моей!

(1; 616-617)

Пушкин понимал, что Тепляков таким образом хотел показать отчаяние изгнанника, который в безысходной тоске с радостью готов был к самоотверженному сражению с врагами. Но для Пушкина все же ценнее было следование исторической и психологической достоверности в описании характера древнеримского поэта Овидия.

Осмысление истории связано и с образом реки времени, которая находит свое воплощение в Дунае, Истре:

Как стар сей шумный Истр! чела его морщины Седых веков скрывают рой:

Во мгле их Дария мелькает челн немой, Мелькают и орлы Траяновой дружины.

(1; 617)

В комментарии к «Третьей Фракийской элегии» поэт приводит свидетельство древнегреческого историка Геродота: «Скифы, фракияне и геты чтили Дунай наравне с Марсом, изображавшимся в виде меча, верховным божеством своим» (1; 165).

Размышления о цикличном характере истории в «Берегах Мизии» («Третья Фракийская элегия»), о смене цивилизаций также связываются поэтом с образом этой реки:

Скажи, сапфирный бог… Не ты ль спирал свой быстрый бег Народов с бурными волнами,

И твой ли в их крови не растопился брег, Племен бесчисленных усеянный костями? Пускай их тысячи о брег седых времен, Как волны шумные, разбились.

(1; 618)

58

Образ реки, как правило, связан с линейной концепцией исторического времени (ср.: «в одну реку нельзя войти дважды»). Во «Фракийских элегиях» Теплякова, напротив этот образ соединяется с циклической историей: «народы, как волны, бьются о брег Дуная, но не текут вместе с его волнами в море вечности. Одновременно с рекой времен во «Фракийских элегиях» Тепляков пишет и о море как символе вечности. Однако так же нетрадиционно, как и образ реки, море в данном случае предстает не в привычном понимании неподвижного, спокойного пространства; море у Теплякова — всегда бунтующее, охваченное штормом»168.

Поэт стремится осмыслить философские закономерности человеческой истории, те катаклизмы, которые приводят к гибели цивилизаций.

Средь тучи варваров, на этот вечный Рим Летел Сатурн неотразимый...

(1; 618)

Комментируя эти строки в примечаниях, поэт приводит слова святого Иеронима: «Свет поколений угаснул; с главою Империи Римской пала глава целого мира» (1; 651). Пессимистический мотив бренности земной жизни перекликается во «Фракийских элегиях» с мотивом вечной природы. Природа оказывается истинной, вечной ценностью:

Природа-мать, лишь ты одна Души магической полна! Какою роскошью чудесной Сей град развалин неизвестный Повсюду богатит она!

(1; 623)

В элегии «Возвращение» («Седьмая Фракийская элегия») описывается эпидемия чумы, охватившая болгарские города. Так по мере развертывания стихотворений цикла лирический герой переходит от осмысления

168 Петренко Е.В., Строганов М.В. Жизнь и книги Виктора Теплякова// Тепляков В.Г. Книга странника: Стихотворения. Проза. Переписка. Тверь, 2004. С. 33.

59

исторических закономерностей и процессов к изображению современности. Начало и конец путешествия оказываются связаны. Возвращение лирического героя на родину — это завершение данного конкретного путешествие и одновременно потенциальное начало нового:

Погибли все! иль нет, меж них Младенца слышите ль вы крики? Сиротка-ангел, он цветком, Лишь детской радости послушный, У черной Жницы под серпом, На персях матери бездушной Играет с пестрым мотыльком!..

(1; 645-646)

«Некоторые черты чумной заразы, опустошавшей в 1829-м году Болгарию и Румелию, переданы здесь точно в таком виде, в каком они представлялись глазам автора. “Здесь царство смерти, — говорит он в письме своем от 9-го июля из Сизополя… — Спереди — война, сзади — зараза; справа и слева — огражденное карантинами море. Все отношения с Россией прекращены совершенно… Дни наши — суть беспрерывные похороны; наши ночи — ежечасные тревоги, возбуждаемые Абдераманом-пашой… Словом — мы уже думаем совсем не то, как бы жить и щеголять знаменитыми открытиями; но о том, как бы умереть веселей и покойней…”» (1; 660). Начало и конец путешествия, таким образом, оказываются связаны. Сам цикл оказывается заключенным в рамки циклической концепции. Возвращение лирического героя на родину — это завершение данного конкретного путешествие и одновременно возможное начало нового странствия:

Нет, други, нет! Я посох свой Еще пенатам не вручаю; Сижу на бреге — и душой, Попутный ветер призываю!..

(1; 647)

История Рима представляется, таким образом, частью всей истории

60