Художественный историзм лирики поэтов пушкинской поры. Монография

Иоанна Грозного. В Казанском походе при отражении крымцев от Тулы (1552) и в войне Ливонской (1560) он оказал чудеса храбрости. В сие время Грозный преследовал друзей прежнего своего любимца Адашева, в числе которых был и Курбский: ему делали выговоры, оскорбляли, и, наконец, угрожали. Опасаясь погибели, Курбский решился изменить отечеству и бежать в Польшу. Сигизмунд II принял его под свое покровительство и дал ему в поместье княжество Ковельское. Отсюда Курбский вел бранную и язвительную переписку с Иоанном; а потом еще далее простер свое мщение: забыв отечество, предводительствовал полякам во время их войны с Россиею и возбуждал против нее хана Крымского. Он умер в Польше». Под Полоцком, находясь в войске польского короля Стефана Батория, осадившего и взявшего этот город в 1579 году, Курбский и написал Ивану IV одно из своих писем памфлетного характера229. «Где твои победы?.. В могиле героев, истинных воевод Святой Руси, истребленных тобою. Король с малыми тысячами, единственно мужеством его сильными, в твоем государстве берет области и твердыни, некогда нами взятые, нами укрепленные; а ты с войском многочисленным сидишь, укрываешься за лесами, или бежишь, никем не гонимый, кроме совести, обличающей тебя в беззакониях. Вот плоды наставления, данного тебе лжесвятителем Вассианом! Един царствуешь без мудрых советников; един воюешь без гордых воевод — и что же? Вместо любви и благословений народных, некогда сладостных твоему сердцу, стяжал ненависть и проклятия всемирные; вместо славы ратной стыдом упиваешься: ибо нет доброго царствования без добрых вельмож, и несметное войско без искусного полководца есть стадо овец, разгоняемое шумом ветра и падением древесных листьев. Ласкатели не синклиты, и карлы, увечные духом, не суть воеводы. Не явно ли совершился суд Божий над тираном? Се глады и язвы, меч варваров, пепел столицы и — что всего ужаснее позор, позор для венценосца, некогда столь знаменитого. Того ли мы хотели, того ли готовили

229 См. об этом: Карамзин Н.М. История государства Российского: В 3-х книгах. М., 1989. Кн. 3. Т. 9.

С. 178-179.

91

ревностно, кровавою службою нашему древнему отечеству?..»230 У Григорьева монолог Курбского является свободным переложением

этого письма. Многие эпизоды взяты из других мест «Истории…» Карамзина. Поэт, усиливая антитиранический пафос выступления Курбского в духе аллюзионной декабристской поэзии, в то же время переносит центр тяжести на трагедию Курбского, вынужденного проливать кровь соотечественников. Если Карамзин осуждает измену Курбского, называя его поступок «бесславным преступлением» («Движимый ненавистью к Иоанну, Курбский мог оправдать себя умом, но не в совести, которая тревожила его до конца жизни…»231), то Григорьев, вслед за Рылеевым, склоняется к его оправданию:

Ночь протекла, — и не смыкал очей На родину пришедший со врагами; В его душе утих порыв страстей, — И проклинал кровавый пир мечей.

(1; 394-394)

В «Князе Андрее Курбском» стремление поэта изобразить чувства, душевные состояния своего героя так же, как и в «Думах» Рылеева, сочетается с героическим гражданским пафосом. Это подтверждают и характерные для гражданской поэзии слова-сигналы: «отчизна», «златое время», «мятежная кровь», «тиран», «неволя», «к Литве святой любовь» и др. Используя анахронизм —

Друзья царя — враги народа: Басманов, изверства клеврет, Увечный духом воевода; Свирепых кровопийц глава, Малюта, изверженье ада… —

(1; 391)

в упоминании имен Басманова и Малюты, которых не было уже в живых к 1579 году, поэту важно было подчеркнуть, что за люди являются друзьями

230Карамзин Н.М. История государства Российского: В 3-х книгах. М., 1989. Кн. 3. Т. 9. С. 178.

231Карамзин Н.М. История государства Российского: В 3-х книгах. М., 1989. Кн. 3. Т. 9. С. 179.

92

царя, какими делами они заслужили его милость.

В1830-е годы постепенно происходит утрата строгой стилистической культуры, возрастает безразличие к лексическим оттенкам слова. В стихотворении А.Н. Муравьева «Хоры Перуну» (1827) прослеживается смешение эллинизма с русской культурой. Бог грозы — Перун, наделяется выражениями, характерным для древнегреческого бога Зевса — «громовержец», «сидит на престоле громов», «нисходит на землю в громах». Одновременно, в традициях русской культуры, поэт называет Перуна «владыкой», «бурным царем». Анахронизм в наименовании Перуна «царем» не случаен. Титул «царь» появился в России только во времена правления Иоанна III. Являясь сторонником неограниченного единовластия как условия национального благоденствия и мощи, Муравьев таким образом высказывает современникам мысль о необходимости абсолютной монархии. Поэтому в стихотворении и жрец, и хор юношей и дев признают главу языческого пантеона, Перуна, единственным богом-«царем». Князь для них (речь идет о князе Владимире) — надменный, жестокий правитель, грозящий падением их божеству.

Впоэзии А.И. Подолинского также с легкостью смешивает различные, нередко взаимоисключающие поэтические традиции. В его лирике можно встретить классическую элегию и восточный стиль, мотивы Жуковского и навеянную Веневитиновым шеллингианскую трактовку философскопоэтических тем, и русские песни по образцу Дельвига.

Встихотворении Подолинского «Предвещание» (1828) приводится летописная легенда о Вадиме Храбром. Население северорусских земель не было довольно княжением Рюрика. Новгородец Вадим Храбрый поднял против него восстание в 863 году, но потерпел поражение и был казнен, а множество людей бежало от Рюрика на юг. В стихотворении прослеживается традиция мистических баллад Жуковского.

Чем дале, все гуще и сумрачней бор,

93

Нависнули сосны да ели, Как видно, не сек их бесщадный топор И люди их тронуть не смели…

(2; 288)

Ивитязь вступает в таинственный круг, Ему как бы стало страшнее, Он ждет предвещанья, волнуется дух,

Исердце забилось сильнее.

(2; 290)

Подобные зарисовки настраивают читателя на определенное восприятие повествуемого события. По просьбе Вадима волхв предсказывает его судьбу. В пейзажных зарисовках, в описании сумрачного бора, мутного болотного огонька, сильного ветра и «дыма облаком», многое предвещающем герою «разговоре» сокола, совы и ворона, возникает и тревожная сказочная атмосфера. Поэт использует характерные для сознания человека Древней Руси представления о значимости и силе пророчеств.

Изображение душевное состояния героя —

…витязь безмолвен, челом он поник, Не в радость ему предсказанье!.. Вадиму печален и солнца восход — Он крепкую думает думу…—

(2; 291)

как и в «Думах» Рылеева, сочетается с героическим гражданским пафосом, что выражается с помощью слов-сигналов («звон ли оков», «плен», «в пустыне безлюдной», «взор», «крепкая дума»), славянизмов («забрало», «брада», «чело»), риторических вопросов («Кто бросился в Волхов с крутых берегов?», «Чья мне слышится кровь?») и восклицаний («Откликнулся ворон,

— торопися, пловец, / Недоброе ворон вещает!», «Не в радость ему предсказанье!»), инверсий («О чем ты замыслил и что тебя ждет, / Проведать, увидишь, нетрудно» и пр.).

Эклектическое совмещение опыта немецкой философской поэзии,

влияние Пушкина и Дельвига, псевдо - фольклорность и риторика «ложно-

94

величавой школы», по выражению И.С. Тургенева232, отчетливо сказались в поэзии Г. Розена.

Воснову стихотворения «Ксения Годунова»233 (1828) положен рассказ о судьбе царской семьи Годуновых из «Истории государства Российского» Карамзина. «Князья Голицын и Мосальский, чиновники Молчанов и Шерефединов, взяв с собою трех зверовидных стрельцов, 10 июня пришли в дом Борисов: увидели Феодора и Ксению, сидящих спокойно подле матери в ожидании воли Божией; вырвали нежных детей из объятий царицы, развели их по особым комнатам и велели стрельцам действовать: они в ту же минуту удавили царицу Марию; но юный Федор, наделенный от природы силою необыкновенною, долго боролся с четырьмя убийцами, которые едва могли одолеть и задушить его. Ксения была несчастнее матери и брата: осталась жива: гнусный сластолюбивец расстрига слышал о ее прелестях и велел князю Мосальскому взять ее к себе в дом…

…гнуснейшее из всех его преступлений: убив мать и брата Ксении, взял

еев себе наложницы. Красота сей несчастной царевны могла увянуть от горести; но самое отчаяние жертвы, самое злодейство неистовое казалось прелестию изверга, который сим одним мерзостным бесстыдством заслужил свою казнь, почти сопредельную с торжеством его… Чрез несколько месяцев Ксению постригли, назвали Ольгою и заключили в пустыне на Белеозере, близ монастыря Кириллова»234.

Втрадициях романтической баллады сюжет «Ксении Годуновой» также развивается на границе «утра и полночи», времени, таинственном и загадочном, когда человек погружается вглубь собственного сердца. Раскрывая внутренний мир своей героини, поэт говорит, что она — «ангел слез и томного смиренья». С одной стороны, Ксения искренне верит в

божественную справедливость, в то, что Всевидящий Творец всегда

232См. об этом: Гинзбург Л.Я. Русская поэзия 1820-1830-х годов// Поэты 1820-1830-х годов: В 2-х т./ Под общ. ред. Л.Я. Гинзбург. Л., 1972. Т. 1. С. 32.

233Текст цитируется по изданию: Розен Г. Три стихотворения. М., 1828. С. 70-80.

234Карамзин Н.М. История государства Российского: В 3-х книгах. М., 1989. Кн. 3. Т. 11. С. 118, 131.

95

защищает невинных. Укоряя Лжедмитрия в его бесстыдстве, она с молением просит Бога о помощи, отчаянно смело взывает к «лжецарю», напоминая о карающей деснице Творца:

Дерзнешь ли ты, о изверг безрассудный Великий грех любовию бесстыдной И искру чувств последнюю задуть! Ты человек: почти же добродетель!

Ты царь: но Бог судьбы твоей владетель!

(77)

С другой стороны, в ее душе звучит разочарование: «Бог не внял мольбам рабы своей!». Но, несмотря на жестокую расправу с отцом, матерью и братом и собственную участь наложницы, Ксения не бросает вызов Богу, а со смирением принимает все ниспосланное ей свыше: «Тебе, Господь, воздам святой обет!».

Возможно, видение образа Ксении Годуновой как отчаянной, способной противостоять безрассудству самозваного царя, и смиренной девушки, восходит к пониманию Розеном нравов русского человека. Поэт считал, что для русских людей характерно «средоточие патриархальных нравов, христианских чувств и смирения…»235.

В стихотворении Розена, как и в лирике других поэтов пушкинской поры, душевные переживания героини сочетаются с героической гражданской патетикой. Это выражается с помощью слов-сигналов («неистовство страдания», «дико взор сверкал», «священная тишина», «пылкий ум», «жертвы», «праведная любовь», «мщенье», «мятежная брань», «меч», «святой обет», «сон вещий»), славянизмов («очи», «власы», «перси», «днесь», «вотще», «чертог», «чело», «длань»), риторических вопросов («В монастыре далеком, кто без сна / В тяжелый час меж утра и полночи?», «…еще ли не отвык / Мой пылкий дух от чувства и от гнева?» и др.) и восклицаний («…как грустно без отца! / Мой юный брат — хотел ли он

235 Поэты 1820-1830-х годов: В 2-х т./ Под общ. ред. Л.Я. Гинзбург. Биографические справки, составление, подготовка текста и примечания В.Э. Вацуро. Л., 1972. Т. 1. С. 552.

96

венца! / Ах! из Литвы другой рвался к престолу… / Басманов, что ты сделал! Бог один / Тебя суди!», «Сей вопль — он смерть всечасно мне наносит!» и др.), инверсий («Не отражай моленья моего / Язвительной улыбкою злорадства…» и пр.).

Употребление одновременно архаизмов («днесь», «вотще», «чертог», «длань» и др.), просторечий и слов с экспрессивно выраженной окраской («вопль», «вопит», «изверг», «пар зловонный», «зверские лица», «наглый взор»), перифразов («отрасль младая» (о Ксении); «храмина царей», «ругаться над царевной»), сравнений при сопоставлении событий русской истории и римской («…в дворец Борисов! Кровь злодея / Струится там (И Цезарева кровь / Так брызнула на статую Помпея)!») создает стилевую какофонию. Это вызвано невосприимчивостью «чужеязычного поэта» (по своему происхождению Розен был эстонцем) «к оттенкам поэтического слова, пристрастием к неологизмам и архаизмам в сочетании с просторечными формами»236.

Итак, изображение русской действительности в поэзии пушкинской поры основывается на таких принципах художественного историзма, как подражание древним в формах самих древних, использование исторических аллюзии в отображении прошлого, приемов психологизма (портрет, пейзаж, описание места и времени) и изображение исторической личности, наделенной чертами исключительности.

Подражание древним в формах самих древних заключается в стремлении постичь прошлое, подражая формам, воссоздающим «русский» тип миросозерцания. В своих балладах Катенин, например, старается найти конкретные языковые эквиваленты, которые характеризовали бы речь человека Древней Руси. В поэзии Дельвига этот принцип художественного историзма отразился в жанре русской песни. Несмотря на то, что поэт эстетизировал язык песен в соответствии с нормами поэтического языка 1820-

236 Поэты 1820-1830-х годов: В 2-х т./ Под общ. ред. Л.Я. Гинзбург. Биографические справки, составление, подготовка текста и примечания В.Э. Вацуро. Л., 1972. Т. 1. С. 552.

97

х годов, он уловил многие специфические черты поэтики русского фольклора. К фольклорным элементам народного творчества обращались Языков и Кюхельбекер.

Для поэтической школы 1820-х годов было характерно использование разных стилей, основанное на стилистической точности словоупотребления (творчество Григорьева, Шишкова и др.). В стихотворении Шишкова «Бард на поле битвы», в «Князе Андрее Курбском» Григорьева изображение душевого состояния героя сочетается с героическим гражданским пафосом, как и в «Думах» Рылеева. В 1830-е годы постепенно происходит утрата строгой стилистической культуры, при этом возрастает индифферентность к лексическим оттенкам слова (поэзия Муравьева, Подолинского, Розена и др.). В стихотворении Муравьева «Хоры Перуну» прослеживается смешение эллинизма с русской культурой. В лирике Подолинского также одновременно встречаются классическая элегия и восточный стиль, мотивы Жуковского и русские песни по образцу Дельвига. Эклектическое совмещение опыта немецкой философской поэзии, влияние Пушкина и Дельвига, псевдофольклорность и риторика «ложно-величавой школы» оказали влияние на поэзию Розена.

Проводить параллели с современностью художникам слова помогали исторические аллюзий. Обращаясь к истории, поэты находили в ней достойные подражания примеры. Однако для поэтов пушкинской поры, как и для поэтов-декабристов, мысль о духе вечной вольности, перетекающей из одной эпохи в другую, стала основанием идеи тождественности свободолюбивых идей и настроений древней поры и современности. Традиционная декабристская трактовка новгородской вольности носила романтизированный характер, связанный с поэтической идеализацией, отражала прошлое в духе общих романтических представлений, не достаточно опиралась на научное исследование фактов.

В поэме «Евпраксия» Веневитинов изобразил героизм предков, их

свободолюбие и любовь к родине. Однако историческая достоверность

98

целого ряда деталей и фактов, тем не менее не выводила поэта за рамки «правды факта» в сферу исторического обобщения.

Для Языкова обращение к историческому материалу подразумевало его трактовку в духе гражданской поэзии («Песня барда во время владычества татар в России», «Баян к русскому воину при Дмитрии Донском, прежде знаменитого сражения при Непрядве»). В традициях древнерусской литературы поэт смог уловить особое проявление патриотизма, основанного на горечи и разочаровании, которые связаны с гибелью и поражением русских на поле брани. Позиция декабристов, прославлявших вольный Новгород, а вслед за ними и Языкова, не совпадала с воззрениями Карамзина, считавшего историю республиканских начал, в том числе и веча на Руси временем постоянных раздоров, споров и несправедливых решений.

В отличие от Пушкина Языков считал, что в истории Древней Руси может существовать только конфликт между русскими и их врагами, или конфликт религиозный — между язычеством и христианством (баллады «Олег», «Кудесник»).

Таким образом, поэты пушкинской поры только наметили в своем творчестве желание проникнуть в суть прошлого, но не сумели найти еще более точные, конкретные языковые эквиваленты, которые помогли бы взглянуть на былое, объяснить его изнутри, с позиции человека прошлого, к чему стремился в своем творчестве Пушкин.

99

Заключение

В своем творчестве поэты пушкинской поры стремились одновременно изобразить и древнюю и современную историю. Обращение поэтов к историческому материалу служило не столько для описания прошлых эпох во всей их истине, сколько предпосылкой для выражения собственных взглядов на события современного им времени. Поэтому исторические сведения отбирались с назидательной целью. Они служили предостережением и достойным подражания примером, выступали упреком современному поколению в его равнодушии к происходящим событиям, и в то же время ориентиром, способным указать направление деятельности. «…главным было воздействие героических примеров античного патриотизма, свободолюбия и тираноборчества на «измельчавшее» окружающее общество, на «изнеженных», «трусливых» современников, то есть функция назидательная

— требовалось осудить окружающую действительность и изменить ее, иными словами, ей противостоять и на нее влиять»237.

Принципы романтического историзма (такие как исторические аллюзии в обрисовке нравов прошлого, приемы психологизма и др.), разработанные в думах Рылеева, получили свое распространение в поэзии пушкинской поры.

Несмотря на то, что содержание поэтических текстов в большинстве случаев было лишено историзма, он мог существовать в самой их форме, приближенной к древним источникам по жанру, стихосложению, стилистическим и языковым особенностям речи.

Образы Древней Греции и Древнего Рима, Древней Руси и России в поэзии пушкинской поры воссоздавались с помощью таких принципов художественного историзма, как использование исторических аллюзии в отображении прошлого, приемов психологизма (портрет исторических героев, пейзаж, описание места и времени, в котором происходит то или иное событие) и изображение исторической личности, наделенной чертами

237 Кнабе Г.С. Русская античность. М., 1999. С. 139.

100