Философия присвоения. Монография

ложным подобием, своего рода симулякром, реального богатства или сбережения.

Обладание деньгами есть такой же фактор в процессе создания ценностей, как и обладание самими товарами, идеями, информацией, другими видами собственности. Следует преодолеть субстратную природу понимания факторов производства. Производство есть процесс движения ценностей. Поэтому факторы, которые тем или иным образом способствуют процессу движения, ускорения процесса производства, возрастанию его эффективности, сами становятся носителями ценности для индивида.

Проблема заключается в следующем: чтобы каждый индивид обладал этими факторами в своей самодостаточности, должно быть исключено отчуждение индивидов от собственности. И совсем не обязательно, чтобы эта собственность индивида заключалась в собственности на станки, сырье. Это могут быть различные виды собственности, начиная с основной – собственности на свою рабочую силу, на свою способность создавать условия своего собственного бытия, собственности на факторы, которые могут приводить в движение капитал, облегчать его перемещение, добиваясь большей эффективности перераспределения ресурсов в национальной экономике.

Социалистически устроенное общество – ассоциация свободных собственников, реализующих свою собственность в соответствии со своими знаниями, накопленным опытом, накопленным прошлым трудом в средствах производства или в каких-то иных ценностях. Однако они есть собственники, которые могут и должны обладать потенцией применять свою собственность для своего собственного воспроизводства не только в пределах хаусхолда, но и в окольном производстве, т. е. производстве средств производства, товаров. Если же система, относящая себя к социалистической, не может предоставить такие возможности, то она с неизбежностью формирует системные противоречия, которые в конечном случае становятся причиной ее гибели.

Теперь мы можем перейти к рассмотрению ценности с точки зрения количества, а не выводить саму ценность (стоимость) из количества. Итак, в процессе обмена благами, а теперь уже товарами, противостоят два агента. В самом простом случае каждой из них

131

является покупателем и одновременно продавцом. Чем определяется соотношение обмена? Маркс ответил после Д. Рикардо и его предшественников – затратами труда на его воспроизводство в общественно необходимой мере.

Маржиналисты ответили – в соответствии с соотношением спроса и предложения. Последний определяется редкостью, насыщением других потребностей, наконец, предельной производительностью, предельной полезностью. В этих трактовках нет особых противоречий. Все они выходят из одного основания. Например, теория предельной производительности, разработанная еще в первой половине 19 столетия, и получившая свое канонизированное трактование в работах Дж.Б. Кларка, исходит из принципов, что в создании стоимости (ценности) участвуют многие факторы. Каждый фактор приносит доход в форме ценности. Предельная величина дохода определяется как доход, который приходится на единицу прироста данного фактора, если все остальные остаются неизменными.

Вполне возможна ситуация, что дальнейший прием на работу наемных работников станет невыгодным, так как доход от них капиталисту станет меньше средств на их эксплуатацию, которые обеспечиваются ему величиной заработной платы. Нас здесь интересует тот момент, что факторы производства уже изначально чего-то стоят, или имеют ценность. И их ценность заключена для владельца средств производства в том, насколько много и эффективно они увеличивают первоначальную ценность (стоимость). В основе этой стоимости (ценности) лежит не только момент самосознания капиталистом эффективности вложения капитала, но и сама способность того или иного фактора участвовать в создании стоимости. Он, или капиталист, т. е. монопольный собственник условий производства, например, может отказаться от дополнительного найма рабочей силы, однако он будет обязан увеличить вложения в основной капитал. Спрос и предложение сталкиваются не столько в сфере одноименных благ, сколько благ разнокачественных. Их приобретение или сбережение, есть момент воспроизводства индивида. Он всегда оценивает пользу от приобретения или траты. Ибо, приобретение или трата благ есть лишь отражение моментов его расширенного или суженного воспроизводства. Это и есть сама человеческая жизнь, где обмен есть условие его жизни в современном обществе.

132

Поэтому допустим, что владельцу средств производства стали предлагать рабочую силу по более высокой цене, т. е. требовать более высокую заработную плату. Если на рынке есть и другие агенты, то возможно соглашение по более низким ценам. Если нет, то капиталист пойдет на увеличение заработной платы до того момента, когда она сделает возможным получение дохода. Следовательно, механизм отклонений теория предельной полезности объясняет довольно убедительно. Более того, сама экономическая действительность подтверждает выгоды этой теории.

Но, тем не менее, зададимся вопросом, в котором К. Маркс видел самый сильный аргумент в своих исследованиях. Допустим, что спрос и предложение совпали. Чем будут определены отношения обмена, т. е. величина ценности (стоимости)?

Мы можем на это ответить лишь следующее. Во-первых, соотношение спроса и предложения это всегда состояние не статического равновесия, чем, собственно, и грешат экономисты в своих анализах, а состояние динамического устойчивого равновесия. Рынок никогда не бывает застывшим. Его сущностное бытие – не застывшая структура, а само движение. Для движения же характерно несоответствие, в данном случае несоответствие спроса и предложения. Ибо, согласно нашему пониманию, требовать соответствия спроса

ипредложения – значит, требовать унификации индивидов, когда каждый член сообщества равнопредлагаем и равноценен для другого. Причем равноценен для другого как бы изначально, априори всякому обмену, даже не трудясь и не пытаясь создать условия бытия для другого. Ведь следует помнить, что, предлагая на рынке те или иные блага, индивид не только затратил свой труд, но он отказал себе в удовольствии потребить их, а, следовательно, отказал себе самому воспользоваться результатами своего труда. Хотя последнее давно уже стало невозможным в силу чрезвычайно развившегося разделения общественного труда. Поэтому состояние рынка, когда спрос полностью покрывает предложение и, наоборот, может быть только абстракцией от реальностей экономической жизни тех философов

иэкономистов, которые его не знали и не чувствовали. Отдавая дань абстракции неисправимым схоластам-теоретикам, все же допустим, что спрос равен предложению. Мы ответим на этот вопрос следующим образом. Всякая система имеет законы своего движения.

133

Она связана с развитием самого объекта (рынка), а также с поведением его субъекта. Последние не есть некие абстрактные агенты, они всегда были и остаются людьми – со своими привычками, опытом, навыками, убеждениями и предрассудками. Другими словами – рынок, как сфера осуществления актов обмена, есть система инерционная. Покупатели и продавцы не падают на рынок откуда-то из иного мира. Они входили на рынок и вчера, и раньше. Они уносили с собой информацию о состоянии рынка, о ценах, покупателях и т. д. Поэтому, даже когда в этой надуманной ситуации спрос стал равен предложению, величина ценности несла на себе инерционную нагрузку от всего прошлого опыта. Тем самым и постановка данного вопроса о данной ситуации отпадает сама собой.

Можно подвести определенный итог нашим прежним рассуждениям. Две великие теории о природе ценности имеют нечто общее, что позволяет утверждать об их истинности. Более чем вековой спор между их сторонниками не позволил ни одной ниспровергнуть другую. В то же время каждая из теорий вскрывала недостатки другой теории. Однако для утверждения себя этого было явно недостаточно. Это тем более наводило на мысль, что каждая из теорий имеет право на существование. Они имели нечто общее, чем просто различие в выводах и способах доказательств. Ценность как стоимость могла получить свое объяснение, как нечто субстанциональное. Не выяснив природу ценности, ее субстанциональную природу, нельзя было рассчитывать на диалектический синтез этих теорий. Однако этот синтез, как мы это попытались доказать, будет возможен уже на других основаниях. Названные выше теории скорее поверхностно объясняли этот экономический феномен. Они выпустили из анализа самого носителя ценности – человека. Насколько удалось нам разрешить эту проблему, решит время. Но нами слово было сказано.

134

Отношения собственности и их противоречия

В современной экономической науке сложилась на первый взгляд парадоксальная ситуация. Отношения собственности в теории марксизма всегда признавались отношениями базисными, которые определяют всю совокупность отношений надстройки. Отсюда следовало бы уделять большее внимание к этой фундаментальной проблеме политической экономии. Однако этого не случилось. Собственность оставалась как бы за кадром. Не потому, что бы она оставалась запретной темой, а потому, что многим казалось, что проблемы тут все разрешены. Собственность трактовалась, как некоторое ядро систем производственных отношений, независимое производственное отношение, совокупность системы производственных отношений, сущность форм присвоения продукта в обществе, и т. д. Появлялись и такие работы, в которых вообще отрицалась собственность как экономическое отношение. Считалось, что собственность есть понятие юридическое.

Вместе с тем, если каким-то образом попытаться суммировать все сказанное о существенном определении собственности, то получается весьма противоречивая картина. Она начинает представляться как чрезвычайно богатая категория. Это и труд живой, который есть субъективная сущность частной собственности, капитал – как объективная сущность той же частной собственности, это и сама вещь, и отношение между людьми. Все это наводит опять же на мысль, что в основе подобного богатства должно лежать более глубокое основание, из которого и вытекает все это многообразие определений собственности.

135

Мы уже имели возможность выразить наше отношение и наши теоретические взгляды на данную проблему [24]. Поэтому здесь мы только попробуем развить те взгляды, которые остались недостаточно раскрытыми.

Это касается понимания отношений собственности как диалектического противоречия. Причем, если в названной работе собственность рассматривалась как диалектическое предметное противоречие, то здесь мы хотели бы рассмотреть собственность как противоположность отчуждению в процессе присвоения. При этом сам процесс присвоения есть форма становления собственности, подобно тому, как отчуждение есть процесс лишения собственности. Следовательно, процесс присвоения и процесс отчуждения образуют диалектические противоположности собственности как целостности. Присваивать нечто – значит начинать относиться к этому присваиваемому, уже как к своему собственному. Собственно, это и имел в виду К. Маркс, когда писал, что собственность раскрывается в отношениях к условиям своего производства, как к своим собственным.

Но понять собственность как процесс присвоения можно и следует в диалектической взаимосвязи с процессом отчуждения. Являясь противоположностями предметного противоречия в его процессуальной форме, они обладают всеми атрибутивными характеристиками последнего. Во-первых, присвоение и отчуждение есть формы, отрицающие друг друга. Присвоение есть отрицание процесса отчуждения, и наоборот.

Во-вторых, данные противоположности взаимно проникают друг в друга. Нельзя понять и осознать присвоение, т. е. собственность как некоторую целостность, не осознав процесса отчуждения. Как нам представляется, в этом и кроется один из недостатков современной экономической теории вообще и политической экономии, в частности. Для нее проблема отчуждения осталась чуждой. Она была отдана на откуп философам, но и последние не могли продвинуться далеко в своих исследованиях, поскольку исследование проблем отчуждения было немыслимо без критического осмысления политэкономических теорий.

В-третьих, присвоение и отчуждение, как противоположности, обладали признаком непосредственной тождественности. Именно присвоение есть то, что противоположно отчуждению. Присвоение

136

одним индивидом предполагает, что у другого собственность отчуждается. Тем самым они образовывали внутреннюю форму, постоянно напряженную и побуждающую к разрешению этого предметного противоречия. Выраженное в данной форме оно представлялось как противоречие-процесс или как процессуальное противоречие. Ключом в процессе распада данного предметного противоречия становилась человеческая деятельность, как отношение взаимодействия.

Но присваивать можно не только вещь, присвоение есть процесс, который раскрывается в таких формах, как владение, распоряжение, пользование. Политическая экономия пока остановилась исключительно на данных формах, считая их достаточными для того, чтобы раскрыть все богатство отношений присвоения, т. е. отношений, посредством которых индивид и становится, собственно, собственником в полном понимании этого термина.

Как мы полагаем, раскрепощение политической экономии, философии в России позволит преодолеть тот застой научной мысли, который на момент написания этой книги есть в обществе. Сумерки научного застоя сгустились, и сова Минервы, в нашем понимании, философия экономики, политическая экономия, начинает свой полет. Так можно выразить нынешнюю ситуацию, несколько перефразировав известный афоризм Г. Гегеля.

Но, как присвоение раскрывается во всем своем богатом содержании, так и отчуждение может быть раскрыто со стороны форм своего движения. Отчуждать – это, во-первых, отчуждать свою рабочую силу. Это отчуждение рабочей силы от самого работника проявляется в том, что система всецело подчиняет себе последнего. Он не является даже собственником своей способности к труду. Пусть читатель вспомнит не такие уж далекие времена, когда на воротах предприятий висели таблички примерно следующего содержания: Предприятию требуются…. В системе отношений «индивид – обществе» это однозначно, хоть и неосознанно говорит о том, что работник не является собственником своей способности к труду. Эта способность уже изначально отчуждена от него системой принудительного, несвободного привлечения работника к процессу общественного производства.

137

Можно выделить различные формы отчуждения рабочей силы, т. е. способности к труду от самого работника, например, технологическое и организационное отчуждения. Для последнего характерно то, что общественное разделение труда может принимать свои уродливые для самого работника формы. И дело даже не в том, что работник низводится до частичного работника, а в том, что способность и потребность распоряжаться своей способностью к труду отчуждается от воли и потенций самого работника. Возникает целая прослойка управляющих, занимающих особое привилегированное положение в обществе и самостийно возлагающее на себя функции по управлению и распоряжению не только рабочей силой, но и самим процессом производства и созданием продуктом. Нам видятся все предпосылки для того, чтобы утверждать, что в период всеобщего огосударствления появился новый класс распорядителей, управляющих, обособившийся от остальной массы трудящихся и занявший свою особую нишу в механизме присвоения, т. е. в отношениях собственности.

Революция в России в 1917 году имела своим следствием разрушение института частной и частнокапиталистической формы собственности. Всеобщее обобществление привело к тому, что работником не были приобретены атрибуты собственника, так как ни один член сообщества в России не приобрел статус собственника. Это вполне устраивало тех хозяйствующих большевиков, которые, придав анафеме институт частной собственности, тем не менее, присвоили себе как бы произвольно и неосознанно функции владения, распоряжения и пользования. Возникло противоречие этого государственно-социалистического способа присвоения. Оно, как нам представляется, нашло свое сущностное выражение в противоположностях всеобщегосударственного производства и обособленной форме присвоения прибавочного продукта партийногосударственным бюрократическим аппаратом. При этом присвоение прибавочного продукта осуществлялось посредством обособления и закрепления функций реализации отношений собственности в форме владения, пользования, распоряжения.

Толькоэтимможнообъяснить,чтовполитическойэкономиитема собственности была игнорирована. Она не охватывала исследование противоречий социалистических форм присвоения, ибо последнее

138

раскрывало истоки отчуждения людей в так называемом обществе казарменно-административного социализма. Изучение противоречий социалистических форм присвоения позволило бы теоретически ответить на сакральный для политэкономов вопрос: являлось ли общество реального социализма обществом эксплуататорским?

Сейчас можно встретить порой безаппеляционные суждения о том, что построенное в бывшем СССР общество несло на себе элементы эксплуатации. Но оно было выведено интуитивно. А смысл обращения к реальности у этих авторов ограничивался границами наивного реализма. Ибо, сама реальность в теоретических исследованиях должна быть понята в своих сущностных определениях.

Тем самым можно сделать некоторый вывод, что отчуждение в социально-экономической системе бывшего СССР не было преодолено. Более того, вся жизнь приобрела свои причудливые формы вывернутого наизнанку отражения сознанием данной социальноэкономической реальности, подобно ситуации в королевстве кривых зеркал у Кэрролла Льюиса.

Потому в словах Великая Октябрьская социалистическая революция мы ставим под сомнение все четыре термина. В том, что она великая, что она октябрьская, наконец, и главное, что она социалистическая, и что это была революция.

Как нам представляется, существенные сдвиги в изменениях форм присвоения в Россия начинают осуществляться только в начале 90-х годов.

Социализмдлянас–этообществособственников,аненеимущих, не владеющих и не распоряжающихся своей рабочей силой, своими продуктами труда и процессом производства. Социализм – это общество равных индивидов в своих возможностях реализовать себя как неравного среди других членов социалистической ассоциации. Возможно, что данная формулировка покажется несколько противоречивой, но здесь хотелось бы только повторить известную мысль Г. Гегеля о том, что мышление должно вынести противоречие.

Тем самым социалистический способ присвоения не сводится исключительно к господству общенародных форм присвоения. Кроме того, общенародные формы присвоения не могут рассматриваться не только как самодостаточные, но и как конечные. Эта мысль имеет важное значение в наших дальнейших выводах, ибо речь идет

139

о дополнительных аргументах в пользу института частной собственности и доказательства ее имманентности природе гуманного социализма.

Суть социализма, как первой фазы коммунистического сообщества, виделась в отношениях незрелости коммунистических форм присвоения. Коммунизм же предполагалось построить как сообщество, в котором осуществилось бы полное отрицание института частной собственности. Коммунизм предполагает безраздельное господство общности на средства производства, на землю, на продукт труда, на его распоряжение, которое не могло быть иным, как сознательно осуществляемым из центра, по плану, в соответствии с её сознанием и понятыми общественными потребностями. Следует заметить, что у Маркса были также высказывания о том, что коммунизм создаст условия для всестороннего развития личности, когда свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех. Здесь – как бы отдается приоритет развитию личности. Однако все это сказанное находится в глубоком противоречии ко всей теории марксизма. Это, скорее всего гениальное предвидение, которое, однако, никак не вписывалось в целостную концепцию марксизма. Речь идет о следующем. Чтобы быть свободным, человек должен расширять свой коридор самостоятельности и свободы. Развивая средства производства, он расширяет этот коридор в своих взаимоотношениях с природой. Но он должен расширить свой коридор самостоятельности и свободы также и в отношениях с другими членами сообщества. На определенном этапе развития цивилизации это означает приобретение свободы в своих действиях от государства. При этом мы не склонны сводить дело к абсолютной независимости человека от общества. Но мы хотели бы только подчеркнуть, что само общество уже не довлело и не подавляло индивида, и, в первую очередь, в отношениях присвоения. Его несвобода определялась бы и истекала бы только из собственной природы индивида, а государственные устройства только наследовали бы атрибуты свободы индивида, делая их своими, т. е. человеческими.

Но в коммунистических формах присвоения это принципиально невозможно. Коммунизм есть отрицание частной собственности на условия своего собственного воспроизводства. Сделать же свободным индивида в обществе может только развитие отношений

140