Философия боли. Монография

альные феномены можно было познать только на собственном опыте, через собственные действия,

иникаким другим способом нельзя было получить точное представление об этих вещах. У первичного опыта было одно неоспоримое преимущество: онвпускалчеловекавновый,доселенеизведанный мир.Сейчассоотношениесилизменилось:вторичные переживания в форме усвоенных знаний об опыте других людей и их представлении о феноменах захватили преимущество и предшествуют первичному опыту. В результате человек, впервые осуществляющий любовный акт, имеет за плечами огромный опыт просмотра журналов эротического или порнографического содержания, телепрограмм, фильмов, видеороликов и DVD, изучения интернет-сайтов с соответствующим контентом

итак далее. Конечно, собственный дебют будет ощущаться как переход некой границы, но это уже не будет таким глубоким и новым переживанием, как раньше. Добавьте к этому и то, что собственное переживание будет основано на весьма детальных, точных и во всех смыслах «сильных» образцах, моделях и ожиданиях. Вспомните распространённые журналы для подростков, которые

впоследние годы размещают на своих страницах всё более подробные и реалистичные материалы с общей тематикой «всё о сексе»: всевозможные позы, техники, «секреты мастерства» и т. д. – всё

это воспринимается как инструкция молодыми и, вероятно, ещё не имевшими подобного опыта читателями. В такой ситуации первичный опыт легко может оказаться бледным подобием вторичного «оригинала», а не наоборот.

В концепции реалити-шоу эта перемена ролей между первичным и вторичным получает неограниченные возможности для воздействия на умы. Пока что мы знаем очень мало о возможных последствиях для зрителей, особенно самых юных из них. В соответствии с внутренней логикой развития, которой здесь предоставлена полная свобода и никаких ограничений (кроме тех, которые с какой-либо целью захочет установить сам зритель, но зачем бы это?), тенденция заключается в создании всё более дерзких, провоцирующих и зрелищных концепций. Новые концепции быстро сменяют старые, и те начинают казаться блёклыми и скучными. Перефразируя датского философа Кнута Е. Лёгструпа, можно сказать, что существовавшая раньше вокруг каждого человека зона неприкосновенности, которая защищала его внутреннюю сферу со свойственной ей застенчивостью, стеснительностью и стыдливостью, сейчас постепенно упраздняется: вместо того, чтобы избегать её, телевидение нарочно привлекает к ней внимание, делает её центром всего действия, не позволяет отвести глаза и заставляет смотреть.

Нет ничего удивительного в том, что создатели реалити-шоу быстро додумались использовать в качестве приманки для зрителей наименьшие общие кратные нашей эпохи – секс, насилие, различные эксцессы и всевозможные их комбинации. Сегодня любители подглядывать могут подойти вплотную и внимательно рассматривать то, на что искусство прежних эпох лишь намекало, что было доступно лишь в форме вымысла. Теперь же мы можем наблюдать на экране видеозапись реаль-

ных действий реальных людей, которые не игра-

ют никакую роль, а просто остаются собой во всём, что они делают перед камерой, – пусть даже это их первыйлюбовный акт. Эта реальность ивозникающее у зрителя ощущение всего как происходящего «здесь и сейчас» оказывают огромное воздействие. Первичный опыт участников шоу становится вторичным переживанием множества других людей – зрителей. В отличие от вымысла, то есть от классических символических художественных произведений, участники реалити-шоу не подражают, не играют и не намекают на действия, о которых идёт речь: они просто делают это, не пользуясь принятыми в искусстве техниками дистанцирования (Брехт1), косвенного повествования о событиях

1 Брехт, Бертольд (Brecht, Bertold) (1898–1956) – один из самых популярных немецких драматургов, поэт, теоретик искусства, режиссер. Считал, что основой творческой методологии должен быть

164

иискажения. Как участники, так и их действия непосредственны и реальны и лучше всего подходят для копирования, хорошо это или плохо. Вопрос, ответа на который мы пока не знаем, заключается в том, что принесёт нам, зрителям, такая прямота, как она повлияет на соблюдение и уважение границ: между другими и мной, между желательным

инежелательным, между фантазией и реальностью (поскольку в реалити-шоу всё подаётся как действительность).

Многие реалити-шоу (особенно невероятно популярное английское шоу «Слабое звено») построены на главной предпосылке дарвинизма: исключить и удалить слабейших, чтобы сильнейший из участников прошёл шоу до конца и победил. Изображаемая этими шоу и претендующая на всеобщее признание действительность строится на том, что бытие в общем и целом приравнивается к выживанию, к нападению на других прежде, чем они нападут на тебя. Собственное выживание возводится на пьедестал как высшая ценность, как единственная реальная цель, заменяющая все моральные ценности – например, заботу, сострадание и уважение. Всё прочее, или, точнее, все прочие рассматриваются как средства для достижения цели.

принцип «дистанцирования» исполнителя от исполняемого произведения, роли и т. д.

165

Та же предпосылка лежит, по мнению специалистов, в основе компьютерных игр, которые стали очень популярны среди молодёжи. «Когда ты играешь в компьютерную игру, ты сам становишься героем истории, и именно ты решаешь, умереть кому-то или жить. В большинстве компьютерных игрпередигрокомставитсязадачаубитькакможно больше соперников. В некоторых играх ты получаешь больше очков, если пытаешь жертву», – пишет глава информационной службы норвежской Организации по защите детей в газете «Афтенпостен».

Что это говорит нам о культуре, присущей нашему обществу? Это показывает нам кусочек сложной действительности, уже привычной одним из нас и совсем незнакомой другим. Я ограничусь следующим замечанием. В книге о представлении современных людей (американцев) о зле Ч.Ф. Элфорд спрашивает школьников, что они думают о преступлениях Адольфа Эйхмана1 во время геноцида евреев нацистами (см. Alford 1997: 17, 77 и далее). Его удивил тот факт, что многие школьники избегали отвечать на этот вопрос. Почему? Они возражали против критики деятельности Эйхмана, против осуждения его с позиций морали. Они

1 Эйхман, Адольф (Eichmann, Adolf) (1906–1962) – немецкий офи-

цер, сотрудник гестапо, непосредственно ответственный за уничтожение миллионов евреев. Заведовал отделом гестапо IV-B-4, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса».

166

считали, что, вероятно, и другой на его месте поступил бы так же. Кто знает, что именно думал Эйхман и какова была его мотивация? Ведь если бы он ослушался приказов начальства, его бы убили, не правда ли? Общий тон ответов был таков, что если бы им нужно было идентифицировать себя с кемто в постановке об Эйхмане и его жертвах, они скорее идентифицировали бы себя с Эйхманом, не отстранялись от него. То есть, их усилия были направлены на то, чтобы представить себя на месте Эйхмана, в его шкуре. Таким образом, все ответы были сконцентрированы вокруг фигуры Эйхмана и никак не затрагивали его жертв, то есть той части ситуации, в которой возникают моральные вопросы, которые Элфорд и хотел осветить: вопросы о зле, ответственности и вине. Школьники вели себя так, как будто, размышляя о зле, о причинении боли другим людям и даже убийствах, вполне можно обойтись лишь одной точкой зрения, а именно – точкой зрения деятеля, в данном случае – Эйхмана. Они ни на секунду не задумались о жертвах, не сочувствовали им, не пытались посмотреть на всё с их точки зрения. Элфорд объясняет это тем, что быть жертвой – даже фиктивно, в воображении – настолько нестерпимо, что человек инстинктивно стремится избежать этой позиции. И все интеллектуальные ресурсы направляются на объяснение – и даже оправдание – действий

167

агрессора. Другими словами, когда поднимается тема боли и страдания, мы стремимся занять сторону мучителя, а не мучимого, нападающего, а не жертвы. Такое впечатление, что вся социальная жизнь проходит под девизом «Победи или умри»,

ссоответствующим разделением ролей, простым, лишённымсимволизмаинюансов.Какбудтоединственной альтернативой роли завоевателя, имеющего власть над другими и мучающего их, является роль проигравшего, бессильного и преклоняющегося перед превосходством других. Роль жертвы приравнивается к бессилию, слабость приравнивается к поражению и смерти.

Яне пытаюсь сказать, что подростки, идентифицирующие себя с Эйхманом и ни на секунду –

сего жертвами, являются садистами. Но я хочу отметить, что стереотип их мышления – победи или умри, завоюй власть или подчинись – своим разделением мира на белое и чёрное, или-или, вызывает неприятные ассоциации с логикой садиста, когда единственный способ избавиться от боли – это перенести её на других, чтобы получить возможность наблюдать и контролировать её. Необходимо не только не заглушать, но и обострять способность к эмпатии, чтобы каждый мог спонтанно поставить себя на место не только нападающего, но и жертвы. Кроме этого, нам необходим язык – в широком смысле, не ограниченный вер-

168

бальными и интеллектуальными средствами – для выражения того, что мир не так прост, что в белом есть следы чёрного и наоборот, и что большая часть ситуаций находится где-то посередине шкалы, и что проявление насилия обычно является наименее оптимальным способом решении кон-

фликтов – для всех участников.

Существует ли связь между распространением насилия в компьютерныхиграхикино (с сильным

иактивнымпобедителемвкачествеглавногогероя

иобразца для подражания) и наблюдением Элфорда, что в 1990-х годах американские подростки без всяких сомнений и рассмотрения альтернатив отвечают на вопросы, касающиеся моральных дилемм, идентифицируя себя с агрессором, его мотивацией и образом мыслей? В социальном

икультурном плане причинно-следственная связь никогда не бывает столь очевидной. Однако нам есть над чем задуматься.

Вобществе, где символические средства выражения, необходимые для трансформации в слова и образы психической фрустрации, аг-рессии

иконфликтов, немногочисленны, грубы и примитивны, и где весь нажитый жизненный опыт подсказывает, что мир – это невероятно опасное место («It’s a jungle out there»1) и другие опасны

1 «Вокруг сплошные джунгли» – песня американского певца и композитора Рэнди Ньюмэна (Randy Newman), звучащая в титрах теле-

169

ипреследуют ужасные цели, так что их нужно встречать скорее с недоверием, нежели с доверием и надеждой, где лучшая стратегия выживания заключается в циничном и жёстком отношении

иумении напасть первым и уж никак не в том, чтобы быть доверчивым и заботливым, короче говоря – где доброта приравнивается к слабости, а альтруизм к глупости, – путь от импульса

кдействию окажется оченькоротким, потому что человек не знает других путей выхода внутренних импульсов, чем непосредственное перемещение их на реальные объекты окружающего мира. Когда модели поведения взрослых, особенно мужчин, по скорее социальным, нежели психологическим причинам чаще демонстрируют физические способы выражения боли и решения конфликтов

иреже – символические и абстрактные стратегии, которые были бы более эффективными в эффективной культуре, не стоит удивляться, что насилие передаётся по наследству от поколения к поколению как единственный видимый путь к решению проблем. И в конечном счёте в такой культуре единственным способом справиться с психической болью станет её физическое выражение,

азначит – перенос.

сериала «Монк» (Monk). В 2004 году песня получила престижную награду Emmy Award как лучший саундтрек.

170

В культуре, где насилие является реакцией на боль так же, как оно является реакцией на безразличие, скуку, бесполезность, отсутствие смысла, незаметно происходит переход от первого к последнему, от боли через безразличие и к отсутствию смысла. Таким образом безразличие порождает боль, которую мы стремимся уменьшить или снять, перенося её на других, которые в свою очередь переносят её на других. Движение происходит по спирали, охватывая всё больше людей, использующих насилие, чтобы не остаться в дураках и не стать тем человеком, на котором остановится процесс переноса боли и который столкнётся со всеми её последствиями. Методы переноса становятся всё более жестокими, всё более замысловатыми, «интересными». Тем самым создаётся атмосфера, в которой насилие изображается и совершается без всяких на то причин. Насилие становится само собой разумеющимся, обыденным и неотделимым от жизни, так что никто уже не спрашивает о его причинах, о том, что его вызвало. Один криминолог приводит рассказ подростка о случае насилия, произошедшем в одном маленьком городке во Франции:

«В Сержи зима. Два подростка (им лет по 18), имеющие авторитет среди молодёжи этого района, праздно шатаются по улицам без особой цели, им просто нечем себя занять. Они встречают ещё

171

одного подростка, про которого ходят слухи, что он алкоголик, то есть заведомо слабый. Они набрасываются на него, бьют его, тушат об него сигареты и в конце концов бросают его, голого и со связанными за спиной руками, в реку. Парню, который рассказывает мне эту историю, она кажется забавной. Он не приводит никаких объяснений и оправданий произошедшему. Напротив, он подчёркивает особенно зрелищные моменты происшествия, что жертву раздели, что на воде образовался лёд, и у него не было ни единого шанса защитить себя. Ему не кажется, что подростки сделали что-то дурное, напав на человека, который считался их другом и жил по соседству. Последствиям их действий он не уделил никакого внимания. Всё происходит как будто в игре. Последовательность действий подчиняется некой логике, но не человеческим качествам. Действие усиливает само себя, развивает само себя. Подростки начинают с лёгкого издевательства, но постепенно всё больше втягиваются в насилие и в конце концов пытаются отнять жизнь у жертвы, без злобы, но с изощрён-

ной жестокостью» (цит. По Scherdin 2003: 608).

Французский социолог Лоик Вакан рассматривает насилие среди молодёжи в более широком политическом контексте: «Американское гетто даёт нам реалистичную картину общественных отношений, которые, по всей видимости, разо-

вьются, когда государство перестанет выполнять свою важнейшую задачу, а именно – обеспечивать инфраструктуру, необходимую для нормального функционирования города; когда государство будет вести политику, основанную на систематическомподрывеобщественныхучрежденийипредоставит функции развития рынку; когда менталитет будет формироваться под влиянием идеи «каждый за себя» (Вакан цит. По Scherdin 2003: 614).

Счем жесвязанонасилиевгетто?Криминолог Лилл Шердин считает, что это «ответ на заданную тему», а именно – на жизнь «в бессилии и непредсказуемости без всяких перспектив на будущее» (там же). Шердин цитирует высказывание своего коллеги Эллиота Карри о том, что он назвает «этос жестокости» и «культура бесчувственности»: «Мы живём в мире, где корпоративная культура, в которой регулярно происходит увольнение людей в связи с сокращением штатов, считается достойной восхищения; потеря почвы под ногами в борьбе за хлеб насущный, которая становится всё более жёсткой, приводит к социальной изоляции, а проигравшим с явным нежеланием

ибез всякого уважения выделяется минимальная помощь; где сам риск потери трудоспособности

исмерти тесно связан с доходами и где люди не могут получить необходимой медицинской помощи. В этой культуре те, кто находится на вер-

шине, демонстрируют пренебрежение потребностями тех, кто находится на дне. В таком обществе растёт преступность и насилие, поскольку те, кто находится на дне, копируют доминирующий этос жестокости. Сказано: «Тот, кто покинут всеми, уже не испытывает никаких чувств к тем, кто предоставил его своей судьбе». То, что мы можем назвать «культурой бесчувственности», где никто не заботится о других, это не просто «субкультура» молодёжи из «нижних слоёв общества», а всеобъемлющая тенденция самой доминирующей культуры, которую принимает и без раздумий утрирует небогатая молодёжь» (там же.)

Как комментирует Шердин, степень принимаемой – приемлемой – боли, не требующей вмешательстваипомощиотокружающих,становитсявсё выше для многих членов описываемого общества. КогдапрезидентКлинтонвначале1990-хвскользь заметил: «Это конец привычного благополучия», он продемонстрировал тенденцию, которую поддержали многие европейские страны в последующие годы. Своим высказыванием он указал на зарождающийся менталитет, последствия которого трудно преувеличить, а именно – такой взгляд на мир, согласно которому во всех своих страданиях, поражениях и нищете человек виноват сам. Это обратная и антиморальная сторона якобы высокоморальной пословицы, что «всяк кузнец своего

счастья», ибо логично предположить, что мы выковываем как своё счастье, так и несчастье. Когда всё, что связано с ответственностью, связывается только с отдельным индивидом, тем самым отметаются надличностные, анонимные и не зависящие от нас причины ухудшения социального благополучия и распространения насилия. Условия среды не становятся объектом критики, анализа, фрустрации, гнева и протеста со стороны очень конкретных жертв абстрактного «сокращения штатов», «модернизации» и «реструктуризации». Вместо этого энергия фрустрации направляется на себя или на тех, кто оказался ступенькой ниже на социальной лестнице. Бессилие перед властями, перед системой и её анонимностью, непробиваемостью, компенсируется созданием ситуации всемогущества и доминирования в социальном микрокосмосе, в ближайшем окружении, где потенциальные объекты ненависти («чужие», «паразиты» и «неудачники», а зачастую всё сразу в одном лице) в мгновение ока могут превратиться в реальные объекты ненависти, на которые будет направлена вся накопленная агрессия.

Возникающеевтакойситуациинасилие,представляющее собой пример переноса боли за отсутствием возможности трансформировать её при помощи символов, имеет практически неудержимую внутреннюю динамику: одно следует за дру-

гим, всё происходит как бы «само собой», и никто не имеет ясного представления ни о мотивах, ни о последствиях. Бросается в глаза отсутствие всяких попыток исследования – со стороны, к примеру, полиции, уголовного розыска или социальных работников–моральнойстороныпроисходящего, как, к примеру, в рассказанной выше истории. Всё рассматривается скорее с точки зрения эстетики, используются соответствующие критерии оценки произведённого действия, которое описывается как «зрелищное», «находчивое», «забавное». Тем самым не отвергается признанная обществом модель «хорошего поведения», и не предлагается ей взамен модель «плохого». Отвергается нечто иное: отвращение, скука, отсутствие смысла в том, что происходит. Участие в особенно изобретательном или дерзком акте насилия даёт передышку в скучном существовании, пусть и ненадолго. Слова, используемые для описания перформанса, который осуществляет агрессор, заимствованы скорее из эстетического, нежели этического словаря; получение адреналина и сопутствующего этому ощущения напряжения становится самоцелью.

То, что мучить других противозаконно, становится неважным. Гораздо важнее возможность повеселиться, пережить свои 15 минут славы, ведь нет никаких сомнений в том, что подростки, отличившиеся особенно изобретательными

ижестокими актами насилия с летальным исходом, привлекут к себе много внимания. Журналистка Регина Генерал перечисляет три кульминации из сводки новостей о подростковой преступности в Германии за две произвольно выбранные недели. В первом случае агрессором является двадцатилетний парень, внешне милый

идружелюбный. Когда его спрашивают, кем он хочет стать по профессии, он отвечает: убийцей. Опыт работы: убийство двух пожилых женщин. Во втором случае под судом оказываются пятеро друзей, задушившие соседа. Мотив: им не хватало денег на алкоголь. По их словам, после уменьшения социального пособия его перестало хватать. Чтобы добыть необходимые деньги, нужно предпри- нятькакие-тодействия.Втретьемслучаеполовина учеников в одном из классов профессиональнотехнического училища обвиняется в сексуальных домогательствах и изнасиловании одноклассницы и в том, что фотографии самых извращённых моментов они выложили в интернет, где они получили большое распространение и даже популярность среди публики. Это три самых ярких случая за две случайно выбранные недели.

Журналистка подчёркивает, что в настоящее время подростковая преступность в Германии не показывает тенденции к увеличению. Замеченное ею изменение произошло в другой области, и это

имеет отношение к нашей теме. Изменяется восприятие подростковой преступности и её медийное освещение. Нападающие могут быть уверены в том, что их действия получат огласку, чего обычным поведением достичь невозможно. Они хотят стать центром внимания общества, которое не очень-то заботится о том, как и чем живут такие подростки. В Германии часто случались трагедии, когда так называемые Amoklau3fer1 – всегда мальчики – выходили из своей комнаты, вооружённые автоматом, пользоваться которым они научились благодаря тысячам видеороликов со сценами насилия, и врывались в школу, чтобы убить учителей и одноклассников. Примером для них служили, вероятно, трагедии в США, в особенности знаме-

нитая «резня в Columbine High School».

В сегодняшнем обществе часто ведутся разговоры об оптимальных стратегиях развития, в том числе и для молодёжи. Часто возможностей до прискорбия мало, но иногда случается и наоборот: подростков заваливают предложениями, так что они пресыщаются и становятся равнодушными, бесцельными и бездеятельными. Ниже мы обсудим этот вопрос. Для многих подростков будущее – это просто большая дыра. Для них не существует никакой более высокой цели, чем следую-

1 Одержимые (нем.).

178

щая пьянка с друзьями, ощущение «кайфа». Какова причина? Возможно, это последствия гигантской ошибки социума, коллективного заблуждения,

гласящего, что можно стремиться к получению удовольствия любой ценой. В современном обще-

стве, каким оно кажется подросткам, наблюдающим за поведением взрослых, существует весьма очевидная идея, господствующая повсеместно

ипроходящая красной нитью во всех странах: делиться удовольствием необязательно. Они мыслят категорией я, а не мы. Нужно заботиться о себе,

ане о других. Тот, кто изменяет и обманывает, всего лишь пользуется возможностью; тот, кто не делает этого, не имел шанса либо слишком наивен и незнаком с правилами игры. Многое в отношениях между поколениями нарушается. Слово «воспитание» стало для многих – как взрослых, так и детей – вымученным, старомодным и морализаторским, оно ассоциируется с нравоучениями и не соответствует духу времени. Прививать своим собственным детям моральные ценности становится всё сложнее, в том числе и по той причине, что любые авторитеты теперь принято подвергать сомнению, а последние педагогические тенденции проникнуты духом «диалога»

икомпромиссов. Во многих кругах считается неприемлемым, чтобы взрослый учил ещё и чужих детей тому, что такое хорошо и что такое плохо;

179

каждый день происходят случаи, доказывающие, что уже скоро открыто регулировать поведение чужих детей станет табу. В случае конфликта с ребёнком всю ответственность должен нести взрослый, и ребёнок, чьё поведение стало предметом конфликта, часто получает поддержку со стороны своих «либеральных» родителей. С юных лет дети учатся отстаивать свою потребность – и право – на «самореализацию», на которой так зациклены взрослые, если не на словах, то на деле. А как же старшее поколение, старики? Их содержание обходится обществу очень дорого в плане вложения как труда, так и средств, и эта статья расходов непрерывно растёт. Кроме того, они не понимают нынешних правил игры, потому что они сами родились и выросли слишком давно, их ценности и опыт сформированы обществом, которое больше не существует. В этом обществе обязанности были важнее прав, и люди гораздо чаще делали то, что должны были, а не то, что они выбирали, –

если у них вообще была возможность выбирать. Многие несовершеннолетние преступники

отличаются полным отсутствием раскаяния – не только тем, что они не демонстрируют никаких признаков сожаления о содеянном, но также и тем, что не понимают, почему кто-то ожидает от них этого. Ведь карьера профессионального киллера – этолёгкийпутькденьгамиславе,тоестькпризнан-

ным в этом обществе целям. Даже в случаях самого жестокого насилия участники клятвенно заверяют, что не хотели причинить никому боли. Они приводят любые другие мотивы, кроме садизма и личной неприязни; они не находились под влиянием сильных эмоций и не преследовали заранее поставленные цели. Не так уж трудно позволить себе мучить других ради развлечения и адреналина. Просто представился случай – что ещё нужно? И, опять же, у кого есть право осуждать и критиковать поведе-

ние других? (См. Vetlesen & Henriksen 2003).

Является ли всё это обоснованием моего утверждения о том, что культура не выполняет описанную выше задачу?

В изначальной формулировке это утверждение выглядит слишком упрощённым. Оно касается определённых черт современной действительности, но упускает другие. Что это за черты? Требуется два уточнения. Во-первых, в современном обществе культура уже не является однородной и однозначной, она становится многогранным явлением. Культура включает в себя множество феноменов, форм и тенденций, и они могут быть актуальны одновременно, несмотря на то, что противоречат друг другу. И они прекрасно могут сосуществовать, не вступая в конфликт и не исключая друг друга. Почему? Одна из причин заключается в том – и это второе уточнение, – что у культу-