Философия боли. Монография

в комнате и грустит. Вдруг раздаётся стук в дверь. И тогда, пишет Сартр, «я заключаю с моей грустью договор, что сейчас она покинет меня и вернётся позже», то есть после того, как посетитель уйдёт. Согласно Сартру, если мы впускаем в себя чувство, «облачаемся» в него, то мы точно так же можем «отложить» его и вернуться к нему, когда ситуация будет более подходящей. Сартр считает это показательным примером того, как «сознание само пользуетсясостояниемгрустикакволшебнымприёмом, помогающим избавиться от неудобной ситуации». Точно так же, как и со всеми прочими чувствами, «быть печальным означает сначала сделаться печальным» [Сартр 2000: 92], печаль сама по себе является просто поведением, которое я выбираю. Сартр исходит из того, что личность существует отдельно от чувств, что между ними есть какая-то дистанция, которая в каждой ситуации позволяет – или требует, – чтобы личность рассматривала своё чувство как своего рода объект. Таким образом, Сартр считает, что я могу вызвать, отменить или модифицировать чувство (например, стыд) как нечто, находящееся в полном моём распоряжении, что фактически означает, что я могу видоизменять это чувство как мне будет угодно.

драматург и эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе

1964 года.

62

Для того, чтобы понять, что я имею в виду, говоря о психической реальности, нужно принять во внимание, что я не согласен с Сартром относительно чувств. Понятие психической реальности в свою очередь необходимо нам для того, чтобы провести границу между психической и физической болью. Как мы увидели ранее, психическая реальность возникает и закрепляется в силу действий самого человека: всё определяется тем, каким образом я, будучи личностью со своей в высшей степени индивидуальной жизненной историей и всеми наполняющими её событиями и действиями, наделяю смыслом всё, что произошло, происходит

иможет произойти. Таким образом, я являюсь активным интерпретатором происходящих вокруг меня событий, всего, что входит в мой мир, находится в пределах моего горизонта. И когда я приписываю событию какой-то смысл и значение, оно приобретает для меня характер психической реальности. Будучи человеком, я нахожусь в зависимости от смысла. Смысл так же необходим мне для жизни, как пища. На уровне символов смысл – это

иесть пища. И пока мы остаёмся людьми, мы также остаёмся единственным на Земле видом, который может заболеть от отсутствия смысла, от невозможности егонайти или оттого, что единственный смысл, который можно найти в происходящем, является негативным, пугает и в худшем случае от-

63

нимает желание жить. Без смысла я не могу жить, но мне нужен не любой смысл. Моё существование строится на том смысле, который я способен увидеть в происходящем и с которым у меня происходит взаимный контакт. И когда я не имею ясного представления о том, какие события имеют смысл и какой смысл они имеют, моё существова-

ние оказывается под угрозой. В этом случае физически я ещё нахожусь в этом мире, но психически я теряю опору под ногами, поскольку моё физическое существование зависит от психического, а то

всвою очередь зависит от наличия смысла.

Итеперь мы готовы к следующей мысли: психическая боль может быть столь же разрушительной, как и физическая. К тому же причины психической боли, определяющие также и её степень, намного сложнее причин физической боли, они глубже проникают в личность и жизненную историю индивида. Будучи людьми, мы все способны испытывать боль – и эта способность будет очень разной в зависимости от того, идёт ли речь о психической или о физической боли.

Атеперь позвольте мне подробнее описать позицию Сартра и дать более развёрнутую критику этой позиции с тем, чтобы посмотреть, к чему это нас приведёт.

Критика сартровского экзистенциализма

Сартр был экзистенциалистом, что вполне соответствовало духу времени. Это особенно сильно проявилось в его ярком индивидуализме, поскольку он всегда подчёркивал, что быть человеком – значит выбирать, и что все наши выборы мы совершаем в полной свободе и в полном одиночестве: я и только я несу полную ответственность за свои действия, и моя свобода выбора является неотъемлемой, я навечно обречён нести ответственность за эту свободу, нравится мне это или

нет. С философской точки зрения Сартр является волюнтаристом, поскольку придаёт решающее значение свободе воли во всех наших поступках, и считает, что лишь воля определет значение и смысл всего для нас.

Мы вынуждены коснуться Сартра в нашем разговоре потому, что, по его утверждению, психическая реальность индивида является его собственным творением, а следовательно, и его ответственностью. Как это соотносится с моей позицией, изложенной ранее?

Я не согласен с Сартром, и сейчас мы внимательнее изучим следствия из данного нами определения психической боли.

Для Сартра чувства, равно как и настроения,

ипсихические состояния, – это результат выбора

ижелания индивида. Если кто-то говорит, к примеру, что он «охвачен страхом», Сартр называет это самообманом (плохой верой, франц. mauvaise foi). Говоря о том, что страх «охватывает» нас, мы пытаемся избавиться от ответственности за наше поведение в соответствующей ситуации. Речь идёт о том, что мы позиционируем себя как пассивных свидетелей чувства и психического состояния, которое оказывается сильнее нас, и чем сильнее, как мы утверждаем, это чувство или состояние, тем больше власти оно имеет над нами, поглощая нас. Сартр выступает против такой интерпретации по

двум причинам. Во-первых, он считает ошибочным такое описание фактического положения дел, а во-вторых, такая стратегия описания кажется ему весьма сомнительной с точки зрения морали.

Правда в том, утверждает Сартр, что мы сами становимся пассивным по отношению к нашим чувствам,итакимобразомосвобождаемсебяотответственностизаних,аименнооттогонеприятного факта, что мы сами являемся источником своих чувств и что чувства являются суждениями (точ-

нее сказать, оценками) относительно предметов или людей в мире, которые являются для нас значимыми, к которым мы не равнодушны. Согласно сартровской теории чувств, между нами и нашими чувствами всегда существует некая когнитивная и волевая дистанция. Проще говоря, определённое чувство (стыд) или состояние (страх) – это нечто, что мы выбираем сами, то есть надеваем на себя в определённой ситуации. Сартр постоянно подчёркивает, что мы «надеваем на себя» чувства для того, чтобы избавиться от опасной или неудобной ситуации.Чувствапредставляютсобойсвоегорода «магию», мы используем их, чтобы изменить ситуацию, сделать её менее неудобной, чтобы мы могли вый-ти из неё, не потеряв лицо. Эта стратегия весьма распространена в ежедневной социальной игре с другими людьми, и всё чаще она используется автоматически, без полного осознания про-

исходящего. Наш опыт говорит нам, что эту стратегию можно успешно использовать, и мы позволяем другим успешно – хотя, возможно, в меньшей степени – использовать эту стратегию против нас.

С моей точки зрения Сартр в чём-то прав, однако и неправ он во многом, и это многое как раз имеет большое значение для понимания своеобразия психической боли.

Сартровская концепция хорошо описывает когнитивное измерение чувств, а именно – что определённое чувство, например, стыд, всегда связано с каким-то объектом и является средством его оценки, поскольку то, на что направлено чувство, является значимым, со знаком плюс или минус, для субъекта. Сартр замечательно демонстрирует, что значение и смысл чувства не являются нейтральной информацией из объективного мира, а являются параметром чувства (или любого другого переживания), зависимым от субъекта. То есть, субъект создаёт и поддерживает этот смысл в силу своей интенциональности – способности иметь мысли, чувства и волевую инициативу по отношению ко всему происходящему в его мире.

Однако такой взгляд охватывает не все параметры чувства. Потому что особенность чувства, отличающая его от мыслей, суждений и других проявлений нашей когнитивной способности, заключается в том, что чувство содержит элемент

аффективности: оно способно трогать нас. И я здесь не имею в виду способность трогать в её сартровском одностороннем понимании. По Сартру, способность затрагивать себя чувством – это действие субъекта, направленное на себя и собственные внутренние состояния, которые в совокупности представляют собой его или её психическую реальность. Говоря об аффективном характере чувства, я скорее имею в виду способность чувства трогать, касаться, потрясать, ранить

нас. В случае чувства стыда или состояния страха

яскорее нахожусь в чувстве, в состоянии, нежели рядом с ними, как если бы они были объектами окружающего мира, внешними по отношению ко мне, что подразумевает разбиение всего надвое:

я– с одной стороны, объекты – с другой. Напротив, здесь я как чувствующий, затронутый субъект имею внут-реннюю связь – с источником чувства или состояния и подвергаюсь их воздействию. Говоря о воздействии на меня этого стыда или страха, я скорее подвергаюсь ему, нахожусь под ним, нежели имею его. Это воздействие определяет меня здесь и сейчас, задаёт ту позицию, с которой я здесь и сейчас воспринимаю и интерпретирую весь окружающий мир, вернее ту его часть, которая находится в пределах горизонта.

Сартр без сомнения прав в том, что чувство – это всегда интерпретация, что мы никогда не по-

чувствуем ничего определённого в когнитивной пустоте, где нечего толковать и оценивать. Однако, перенося акцент на интерпретационную деятельность субъекта и его ответственность за эту деятельность, Сартр уходит от ответа на принципиальный вопрос о том, что такое чувство.

Возьмём его же пример: Сартр прав в том, что я могу (попытаться) отложить в сторону данное чувство, например, чувство печали, которое я испытываю, сидя в комнате в тот момент, когда ктото стучит в дверь. Но указывать, что мы можем относиться к печали таким образом, – это не то же самое, что дать точное определение чувству печали. Многочисленные примеры, приводимые Сартром, очень живы и узнаваемы, однако они лишь говорят нам нечто о том, как личность выбирает то или иное отношение к определённому чувству в определённой ситуации. Эти примеры ничего не говорят о главном, а именно, о том, что такое чувство. Другими словами, Сартру удаётся рассказать нечто о личности, которая испытывает чувства, о способе бытия личности рядом с чувствами. Но он ничего не говорит о чувстве как таковом. Оно лишь существует как род информации в мире, куда Сартр помещает личность как наблюдателя, отделённого от чувства некоторым расстоянием. И тем самым Сартр упускает из поля зрения механизм возникновения чувства. Он упускает из виду то, что

мы называем первичностью чувства, чувство в том виде, в котором я его испытываю – испытываю как аффект, а не как возможный объект моей мысли

имоей воли, который я, в зависимости от ситуации, могу захотеть подавить или раздуть. Чувство как аффект, а не как когнитивный и оценочный акт необходимо рассматривать как предпосылку, как нечто,предшествующеерасщеплениюмеждумной

имоим чувством, которое Сартр кладёт в основу своего анализа от начала и до конца. Я бы сказал, что Сартр начинает анализ чувства слишком поздно. Он не учитывает исходный аффективный характер, где ещё нет этого расщепления на меня

имоё чувство. Мы находимся в чувстве прежде, чем начинаем наблюдать его, делаем его объектом; мы ощущаем чувство (краснеем, покрываемся испариной) прежде, чем описываем его, и прежде, чем сознательно решаем как-то поступить с ним. Когнитивная реакция наступает позже. Когда мы действительно тронуты чем-то, именно чувство охватывает нас, а не мы охватываем чувство.

Конечно, изначально мы должны «позволить» объекту – этому человеку, этой ситуации – значить что-то для нас, иначе он не сможет тронуть нас. И здесь мы приходим к совершенно принципиальной мысли о том, что мы не могли выбирать себя, мы изначально устроены так, что позволяем вещам что-то значить для нас, иметь для

нас смысл. Я называю это онтологичностью. Тот факт, что внешние объекты – события и действия, люди и ситуации – что-то значат для нас в эмоциональном смысле, это часть нашего существования, которую мы не в состоянии изменить. В том, каким образом во мне возникает чувственный ответ – я чувствую так, а не вот так, – заключается моя индивидуальность. Я несу ответственность за свои чувства (ревность, зависть, стыд) как за свои чувства, так как я порождаю их, и они отражают меня, говорят что-то о том, кто я есть, что важно для меня, что решается для меня в данной ситуации. Но чувствительность, эмоциональная восприимчивость, сама способность сопереживать чувствам других людей в данной ситуации (способность к эмпатии) – неотъемлемые части нашего существования, и мы их не выбирали. И мы точно так же не выбирали способы выражения наших чувств, их проявления, столь разнящиеся от ситуации к ситуации (румянец как физиологическое проявление стыда, испарина как проявление нер-возности). Все эти проявления также в высшей степени индивидуальны.

Можно ещё добавить: если я не могу распознать себя, своё индивидуальное в репертуаре проявлений моих чувств, это можно считать признаком проблем с самоопределением. Если эта неспособность узнать себя становится всеобъем-

лющей, мы говорим о том, что она является симптомом психопатологии, психической болезни. С клинической и терапевтической точки зрения развитая способность или потребность отложить

всторону какое-либо чувство (это может быть стыд, но может быть и нечто позитивно окрашенное, например, радость или гордость), а затем снова ощутить его не является невинным теоретическим рассуждением о природе чувств (как считает Сартр). Скорее потребность личности входить в определённое эмоциональное состояние и вновь выходить из него в зависимости от того, что кажется личности (осознанно или неосознанно) более подходящим в данной ситуации, будет симптомом того, что данная личность переживает свои чувства необычным способом – скорее как свидетель чувств, нежели как их субъект. И чем сильнее и отчётливее это разделение между человеком и его чувствами, тем больше хочется найти объяснение тому, почему подобное произошло

вжизни этого человека.

Боль как феномен

Согласно Сартру, мы карабкаемся вверх по крутому склону. И что же мы видим, оказавшись на вершине?

Мне пришлось разойтись с Сартром, чтобы пройти тот этап пути, который приводит к глубокому пониманию того, что такое психическая боль. Однако в обществе Сартра наши сомнения были связаны не столько с вопросом о том, что такое психическая боль, сколько с вопросом о том, что такое чувство вообще. Какова связь между двумя этими вопросами?

Начнём с простого ответа: психическая боль – это чувство. Говоря в общем, когда я ощущаю боль,

яощущаю её как чувство; а когда боль слишком сильная, интенсивная и/или продолжительная,

явоспринимаю её как состояние. Таково, на базовом уровне, соотношение между чувством и болью. Благодаря столь близкой связи между ними мы можем использовать некоторые пункты критики сартровской теории чувства для того, чтобы продвинуться дальше в наших исследованиях.

Если всё обстоит именно так (а кто в этом усомнится?), и боль развивается как чувство, и подверженность боли равносильна способности чувствовать боль, кому какое дело, является ли эта боль физической или психической?

Судя по всему, разделение боли на психическую и физическую приносит больше вреда, чем пользы, для понимания природы боли – хотя это разделение уже настолько устоялось, что мне не оставалось ничего иного, кроме как прибегнуть к нему. Как я уже говорил, удар топором по ноге без всяких сомнений является весьма наглядным примером физической боли. Однако, и об этом мы также уже говорили, моя интерпретация сильно влияет на моё переживание этой (физической) боли;

яприписываю ей некоторый смысл, я боюсь, что она помешает мне выполнить какие-то мои планы, что она испортит мне настроение и т. д. Я мог

бы и дальше иллюстрировать тот факт, что травма ноги, несмотря на то, что со стороны кажется, будто речь идёт о физической и полностью излечимой боли, на самом деле гораздо глубже и больнее своейчистофизическойсоставляющей.Поскольку физическая боль оставляет отпечаток на моей психической реальности, даже самая незначительная телесная травма является жизненным событием, имеющим помимо чисто физического и другие параметры. Другими словами, малейшая физическая травма имеет смысл для пострадавшего. И вопрос о том, в чём состоит этот смысл, вынуждает нас перейти от описания физической стороны травмы (то, что можно исправить с помощью медицины, излечить) к той роли, которую эта травма играет в психической реальности пострадавшего.

Говоря о том, что человек взаимодействует с болью, чувствуя её, воспринимая её всеми органами чувств, я имею в виду, что чувство боли неотличимо от осознанного понимания (когнитивного восприятия) боли. Ведь первым характерным признаком боли является именно ощущение того, что что-то болит.

А теперь пришло время воспользоваться теми выводами, к которым мы пришли, обсуждая Сартра. Сартр утверждает, что мы, будучи людьми, всегда выбираем способ восприятия, в том числе и чувства по определённому поводу, и как след-

ствие мы свободны отменить свой выбор, заменить это чувство на любое другое, в котором будет содержаться иное толкование, иная стратегия поведения в данной ситуации. На это я могу возразить, что боль может очень наглядно демонстриро-

вать существование таких чувств и состояний, с которыми мы обречены жить и которые мы не можем принимать и снова откладывать по соб-

ственному желанию. В основе своей чувство боли всё-таки не является плодом мысли или свободноговыбора.Чувствоболиавтономно,самостоятельно и независимо от того человека, который его испытывает. Если не принимать во внимание ситуации, когда люди сами более или менее умышленно причиняют себе боль, поскольку такие ситуации являются исключением (которое мы более подробно обсудим позднее), нам придётся признать, что как правило боль приходит и уходит независимо от нашего желания. Реальность боли – это реальность чувства боли, его настойчивости, его вторжения в наш личный мир, его свойства всегда

ивезде быть непрошеным гостем, который приходит тогда, когда я этого не хочу и не планирую,

ине уходит, когда мне этого хотелось бы. Боль обладает совершенно особой властью, и она демонстрирует эту власть, которая уменьшает мою веру в своё могущество, мою свободу, моё право на самоопределение и мою способность решать, какой

именно смысл и какое значение придавать этой боли. Боль сбрасывает «я» с пьедестала.

На этом фоне (мы можем называть его «феноменологическим») мы видим, что можно, конечно, в чисто теоретических целях провести аналитическое разделение на физическую и психическую боль. Однако это будет противоречить практическому характеру переживаемой боли – а именно этот аспект нам интересен, иначе зачем вообще затевать это исследование? Придерживаясь условного разделения боли на психическую и физическую, мы никогда не сможем ничего сказать о непосредственномчувствеболи,тоестьотом,чтотакое на самом деле «чувствовать боль». Независимо от причин возникновения боли (этиологии), она всегда описывается как мне больно, и это больно как раз и является тем чувством, о котором я веду речь.Какмыужевыяснили,обсуждаяфрейдовский психоанализ, физические боли (соматические симптомы) могут происходить как из физического, так и из психологического (эмоционального) источника. Анна О. страдала (по всей видимости, если эта история правдива) от какого-то блока, который мешал ей вступить в половую связь с мужчиной. Психическое и эмоциональное значение этого состояния, а именно – ситуации субъек-

тивно истолкованной, ощущаемой и болезненной

неудовлетворённости, которой Анна О. придавала

78

весьма большое значение, привело к нарушению, которое имело не только психические, но и физические симптомы. Основная мысль состоит в том, что боль может двигаться в обоих направлениях: психическая боль может быть обусловлена физическими факторами, и наоборот, физическая боль может возникнуть из психических причин. Психическая боль может вызвать либо усилить физическую боль и vice versa1.

Таким образом, физическая боль находится в непосредственной близости от психической боли и взаимодействует с ней, и это даёт нам новое понимание роли тела с учётом его подверженности боли. Поскольку я являюсь моим телом, а моё тело является мной, боль в ноге вследствие удара по ней топором не является продуктом моей мыслительной деятельности, моей интерпретации или моей воли. В этом случае моё чувство отнюдь не является объектом окружающего мира наравне с другими объектами, находящимися от меня на некоторой дистанции, поскольку очень затруднительно дистанцироваться от ощущения боли, источником которой является часть моего собственного тела. Я нахожусь внутри источника боли,анеснаружииненарасстоянии.Обэтомпи-

1 Наоборот (лат.).

79

шет Морис Мерло-Понти1: «Моё тело – это не просто одно из ощущений. Это мера всех вещей, точка отсчёта всех систем измерения в мире» (цит. по: Nortvedt 2001: 60). Моё тело – это не объект; я могу оставить любой объект в мире, в том смысле, что я могу совершать манипуляции с присутствием и отсутствием всех объектов, приближать и удалять их от себя, но я не могу изменить дистанцию между мной и моим телом. Оно определяет моё бытие-в-мире, поскольку задаёт и ограничивает ту точку пространства, из которой я воспринимаю окружающий мир посредством органов чувств, думаю, чувствую и передвигаюсь. Где я, там моё тело; где моё тело, там я.

Словосочетание «физическая боль» малоинформативно. Оно только сообщает, где локализуется боль: она моя, и она поселилась во мне. Осознание физической боли может меняться в зависимости от её разновидности; боль может приходить и уходить, быть длительной, кратковременной или хронической. Боль может дать мне передышку, время собраться с духом и с силами, или может вцепиться в меня мёртвой хваткой и лишь усиливаться со временем. Боль может превратить тело в весьма важную вещь. Тот факт,

1 Мерло-Понти Морис (Merleau-Ponty Maurice) (1908–1961) – фран-

цузский философ, один из представителей феноменологии и приверженец экзистенциализма.

80

что тело может внезапно, без предупреждения стать местом концентрации боли, вынуждает меня пересмотреть отношение к моему собственному телу. Мерло-Понти один из немногих подчёркивал, что боль (болезнь, травма, дисфункция) может быть одним из тех факторов, которые заставляют нас осознать своё тело. В обычной ситуации я, особенно если я молод, «не знаю» о существовании моего тела. Конечно, я обращаю на него внимание в определённых ситуациях, в связи с определёнными переживаниями (в частности, переживаниями сексуального характера), но обычно моё внимание не сосредоточено на теле. Скорее – согласно Мер-ло-Понти – во всей моей деятельности я буду действовать, думать и чув-

ствовать посредством своего тела, как само собой разумеющегося, неосознаваемого и невоспринимаемого центра всего, что я делаю, переживаю, чувствую и т. д. Тело не относится к тем объектам окружающего мира, о которых я задумываюсь, которые попадают в сферу моего внимания. Скорее, тело – это необходимое условие для того, чтобы я вообще находился в мире, совершал какие-то действия, перемещался в пространстве, направлял на что-то внешнее (по отношению к этому телу) своё внимание и свою энергию.

И именно эта ситуация полностью меняется, вплоть до противоположности, в тот момент, когда тело становится центром боли. Боль крадёт

81