Философия боли. Монография

Неотъемлемые базовые условия существования

Вы можете сказать, что этот ответ является слишком общим, малоинформативным. Что все и так знают это и согласны с этим. Разве найдётся хоть один несогласный?

В том, чтобы утверждать нечто общеизвестное, нет ничего плохого. Однако это лишь часть правды об отношениях между болью, с одной стороны, и свободой выбора – с другой.

Чувства вообще и их аффективный аспект в частности проявляют онтологическое изме-

рение человеческого существования, особенно данное и неотъемлемое, то, чего мы не выбираем, то есть базовые условия существования. Посредством чувств мы вступаем в контакт, выражаем своё отношение и признаём существование тех сторон бытия, над которыми у нас нет контроля. В моём понимании чувства – не только о чём-то, тоестьонинепростонаправленынаобъектыидемонстрируют границы нашего контроля и нашей свободы. Чувства как таковые, особенно базовые чувства, кроме того демонстрируют нечто, не поддающееся контролю внутри нас самих, а именно нашу подверженность эмоциям.

Зависимость, ранимость, смертность, хрупкость отношений и экзистенциальное одиночество – таковы примеры базовых условий существования. Мы попадаем в мир с зависимостью (от пищи, от заботы других людей, от смысла и т. д.), от которой никогда не сможем освободиться полностью, и в конце концов смерть положит конец всем нашим возможностям (Хайдеггер), и это значит, что мы в высшей степени уязвимы в процессе жизни.Тотфакт,чтонашажизньпроходитподзнаком данности этих базовых условий, касается каждого. Однако мы по-разному справляемся с этими базовыми условиями и их неизбежностью, то есть живём по-разному. И тем не менее никто из нас

не может жить так, как будто этих базовых усло-

вий не существует. Таким образом, базовые условия одинаковы для всех, но способ жизни с ними у каждого индивидуален.

Давайте разберём это на примере тревоги. Тревога возвращает нас к нулевой точке, к состоянию, когда ничто уже не имеет смысла, когда всё становится плоским, серым и одинаковым. Это особенно очевидно, когда мы рассматриваем тревогу как элемент депрессии. Когда я достигаю нулевой отметки, самого дна, полной темноты, всё, что связано со смыслом, приходится создавать заново. В рамках экзистенциализма это рассматривается как уникальная возможность сгенерировать свой собственный смысл, оказаться лицом к лицу с тем неприятным и обычно вытесняемым фактом, что не мир как таковой, не общество и не другие индивиды постоянно создают, поддерживают и сообщают мне смысл всего, но я сам.

И всё же главной особенностью базовых условий существования, о которых я веду речь, являетсято,чтомыихневыбираем.Ониобозначаютграницу того, что я могу контролировать: эти условия реальны, хочу я того или нет. Они образуют рамки, внутри которых я проживаю мою жизнь. Согласно Хайдеггеру, тревога может побудить меня осознать собственную смертность. Я вижу, что мне, со всей моей свободой и индивидуальностью,

приходится иметь дело с чем-то, что не я создал и не мне отменять. В таком понимании речь идёт

о свободе как понимании необходимости: свобода как сознательное принятие ответственности за то, как я живу и справляюсь с теми сторонами моего бытия, которые не подлежат выбору.

Сартр смотрит на это иначе, и это отражается в его концепции боли. В своей основной работе «Бытие и ничто» Сартр приводит следующий пример. Я отправляюсь в горный поход с друзьями. После нескольких часов перехода мы приближаемся к нашей первой цели, осталось преодолеть всего один подъём – и мы окажемся на вершине, которая виднеется впереди. И посреди этого последнего подъёма я внезапно валюсь на тропу, отшвыриваю свою рюкзак и заявляю: «У меня больше нет сил, я не могу, давайте остановимся здесь!» Мои товарищи удивляются и спрашивают, в чём дело. И я свожу все причины к тому, что я больше не в состоянии идти: мы идём уже много часов, мы не отдыхали и не пили воды уже чёрт знает сколько времени, подъём очень крутой, мне жарко, рюкзак тяжёлый – и так далее. Остальные отвечают, что они не хотят останавливаться сейчас, что они идут ровно столько же, сколько и я, и рюкзаки у них тоже тяжёлые, и они тоже хотят пить. Почему это именно я больше не могу идти?

На этом примере Сартр демонстрирует нам, что такое «плохая вера», или самообман. Когда

яперечисляюобъективныепричины,заставившие меня сдаться – продолжительный переход, тяжёлый рюкзак, крутой подъём, – и говорю, что именно по этим причинам я не могу больше сделать ни шага, тем самым я помещаю все объяснения и обоснования моих действий вне меня, то есть сваливаю всё на обстоятельства. Я представляю дело так, словно во всём виноваты обстоятельства или их совокупное воздействие на меня. Таким образом,

яотказываюсь признавать, что у меня был выбор, что мои действия отражают меня, мой свободный субъективный выбор, и утверждаю, что имеет место детерминированный результат ряда объективных, надличностных обстоятельств.

Сартр настаивает, что моё нежелание идти дальше является полностью свободным и осознанным выбором с моей стороны. Все причины, которые я привожу, служат для отвода глаз; они свидетельствуют о моей попытке избежать ответственности за свои действия путём отрицания моей свободы выбора как единственного принципа, управляющего мной. Потому что действовать – значит выбирать, а выбирать – значит быть свободным, такова манифестация свободы в мире. Из этих рассуждений Сартра следует, что я как субъект, как сознание самостоятельно определяю

значение боли – например, в ситуации, когда я замечаю, что устал. Таким образом, когда я заявляю: «Я больше не могу», это происходит после того, как я принимаю решение, что я больше не могу. И делаю выбор в пользу себя как человека, который в данной ситуации больше не может идти, а мои товарищи выбирают себя как людей, которые в состоянии идти дальше; то есть в одинаковой ситуации мы делаем противоположные выборы.

Рассуждения Сартра по поводу приведённого примера пленяют, но мне кажется, что он не даёт убедительного анализа реальности боли в человеческом существовании. Почему?

Как мы помним, сартровская теория чувств предполагает, что мы всегда находимся на некотором расстоянии от наших чувств. Когда я иду по горной тропе и замечаю, как растёт моя усталость, пока наконец я не бросаюсь на землю не в силах сделать ещё хотя бы один шаг, с точки зрения Сартра между мной и моим состоянием (я устал, силы кончились, я невыносимо хочу пить, и мне невыносимо жарко) существует некая дистанция. Он утверждает, что именно я – и никто другой и ничто другое–полностью,отначалаидоконца,выбираю мою усталость, то есть моё нынешнее состояние.

И вот тот вопрос, на который нам необходимо ответить: принимаю ли я решение относительно того факта, что я устал или относительно того,

какое значение имеет моя усталость, – например, принимая форму неспособности сделать ещё хотя бы один шаг?

Разумеется, наиболее радикальным будет первый вариант, утверждающий, что я принимаю решение, что я устал, или, в более общей формулировке: я имею полную свободу, и тем самым несу полную ответственность за каждое состояние,

вкотором я нахожусь, и за каждое чувство, которое испытываю. Альтернатива, согласно которой я реализую мою свободу и ответственность, приписывая определённое значение тому состоянию,

вкотором я нахожусь, представляет значительно более умеренную позицию.

Яутверждаю, что пример боли особенно наглядно демонстрирует, что позиция Сартра, представленная как первая из двух альтернатив, не выдерживает критики. Но этим дело не ограничивается. Когда речь заходит о боли, даже более умеренное толкование становится весьма шатким.

Дело в том, что боль не похожа на все остальные чувства или состояния. Как я уже говорил ранее, боль подразумевает отсутствие дистанции, она непосредственна: моя боль наполняет меня,

она руководит моими действиями напрямую и проникает во всё, что полностью опровергает взгляды Сартра. Предположим, что Сартр допускает это. Он мог бы точно так же настаивать на

том, что человек, подверженный боли, определяет её значение, – никак иначе его определить невозможно. Это могло бы спасти утверждение Сартра, что именно я полностью определяю то, что моя боль невыносима, и таким образом определяю – иначе говоря, выбираю – все вытекающие из этого последствия, например, что я больше ни сделаю ни шага.

Однако, я не думаю, что даже это – более умеренное – толкование может оказаться верным при ближайшем рассмотрении феномена боли и его значения для человека. Боль делает что-то с нами, меняет и преображает нас, и реальность этого аспекта боли – тот факт, что боль является опытом в строгом понимании, она потрясает и поражает нас, меняя всё, – разрушает гипотезу Сартра о свободе и выборе.

Перенос психической боли

Я исхожу из того, что боль свойственна челове-

ческой жизни, но при этом человек сам – свободно и непрерывно – присваивает ей тот или иной смысл. Отдельные формы боли – или, точнее, способы причинения боли – носят такой характер, что боль разрушает весь смысл: уничтожает всё, что раньше имело смысл, было безопасным, а вместе с тем и возможность найти новый смысл когда-нибудь в будущем, после всего произошедшего. Внезапно поражённый серьёзной болезнью или несчастным случаем, человек оказывается под

угрозой исчезновения всего смысла его существования. Ещё более агрессивное нападение на смысл жизни, на ощущение надёжности мира и на доверие к нему происходит, если человек подвергается угнетению со стороны других людей, не понимая сутиипричинпроисходящего.Разумеется,внезапная болезнь или несчастный случай могут серьёзно выбить из колеи, и человек будет безуспешно искать ответ на вопросы: «Почему это произошло со мной? Почему именно со мной? Где смысл, где справедливость во всём происходящем?» В таких случаях нам обычно некому задать эти вопросы и никто не может дать на них определённого ответа, поскольку нет никого, кто бы хотел – и таким образом послужил причиной, – чтобы это произошло со мной.

В тех случаях, когда боль становится результатом действий одного или нескольких людей, вопросы, на которые ищет ответ пострадавший, с одной стороны упрощаются, а с другой – усложняются. Дело упрощается тем, что моя боль воспринимается как цель и результат деятельности тех, кто хочет причинить её мне; я становлюсь жертвой не «вслепую», напротив: меня с полной осознанностью и целенаправленно выбирают те, кто хочет причинить боль. Но почему они выбирают меня? Если есть к кому обратиться с вопросом, это не обязательно означает, что мне будет дан

какой-то осмысленный ответ. Нападающий, возможно, и сам знает не больше того, что он хотел выбрать именно меня, и не в состоянии ответить на вопрос о том, почему возникло это желание.

Феномен, о котором мы сейчас начали разго-

вор, называется переносом психической боли. Ког-

да личность А переносит часть своей психической боли на личность Б, это может происходить самыми разнообразным способами, от каких-то разовых и кратковременных действий до ежедневных

ипродолжительных. При этом обе стороны могут осознавать это, но может случиться и так, что один из них или они оба не осознают происходящего;

иниодинизучастниковможетнебытьвсостоянии дать правдоподобное обоснование этому процессу.

Так что же всё-таки переносится?

Унас есть потребность избавиться от того, что причиняет нам боль. Один из способов сделать это – передать эту боль другому, тому, кто способен её принять. Цель состоит в том, чтобы получить облегчение, передышку. Перенос боли на другого отличается от желания поделиться болью с другим. Перенос связан именно с перемещением боли: от меня к тебе, – при этом перемещаемый объект покидает меня и оказывается у тебя. Таким образом, ты должен нести его вместо меня. Ведь кто-нибудь должен нести то, что причиняет боль. По этому поводу можно заметить, что как с психо-

логической, так и с моральной точки зрения такой способ рассмотрения проблемы боли в человеческой жизни является примитивным и даже инфантильным. И хотя он может – и должен – со временем замениться более зрелой позицией, мы не можем обойти его вниманием и умолчать о том, что это базовая для всех нас реакция.

Давайте рассмотрим подробнее этот феномен. Я могу попытаться уменьшить ощущение беспомощности, заставив другого почувствовать себя беспомощным; ощущение презрения к себе можно сгладить, унизив другого; потерю контроля над собой можно компенсировать, контролируя другого; мы можем побороть страх, заставив другого бояться. Для такого перемещения подходит человек, который столь же восприимчив и, следовательно, уязвим, по отношению к тому типу боли, который мучает меня. Радость от того, что жертва почувствовала боль, что она страдает, теряет самоуважение и почву под ногами в этом мире, напрашивается на такие определения, как жестокость и садизм. И когда такое поведение по отношению к другим входит в привычку, мы говорим о психопатии. Психопат – это человек, который использует свой социальный интеллект, свою когнитивную способность улавливать состояние других, их страхи и надежды, привязанности и слабости как инструмент в своём стремлении ранить их в самое уязви-

мое место, чтобы боль достигла максимума. Возможность сделать других слабыми и беспомощными, довести их в самом крайнем случае до отказа от себя, может дать садисту ощущение всемогущества. Ощущение – или, скорее, воображение – всемогущества может дать человеку иллюзию, что он неуязвим: уязвимыми становятся другие, те, кому он так явно причиняет боль и кто не в силах дать сдачи, короче говоря – те, кторые своей очевидной уязвимостью «демонстрируют», что они предназначены для того, чтобы им причиняли боль. Эгоцентрики в особенности склонны воспринимать других только как продолжение себя, как средство для достижения своих целей, как будто те лишены собственных желаний, стремлений и потребностей и не нуждаются в соблюдении границ и уважении, которое требуется отдельной личности.

Ход мысли людей, которые демонстрируют подобные склонности в поведении, можно описать следующим образом: «Полагаться на что-то – значит нуждаться в этом; нуждаться – значит быть уязвимым; быть уязвимым – значит быть уязвлённым, а это, в свою очередь, означает вернуться к высшей степени беспомощности и отчаяния, которые испытывает маленький ребёнок, которого только что лишили чувства собственной важно-

сти» (Dahl & Dalsegg 2000: 167). И хотя это описа-

ние,предложенноепсихиатромОттоКернбергом,

относится к психопатам, я осмелюсь утверждать, что в нём содержится нечто общее, относящееся к человечеству в целом. Для меня важно не относить перенос психической боли к патологии, хотя психиатры и правы в том, что психопаты – люди, страдающие серьёзным и болезненным нарциссизмом (эгоцентризмом) и неспособностью видеть и уважать потребности и границы других, – являются наиболее активными и прежде всего опасными авторами переноса, передачи и причинения боли. Те черты, которые мы наблюдаем в свободном развитии на примере психопата, мы все можем – и должны – узнавать в себе: тяга к эгоцетричности, приоритет собственных потребностей перед потребностями других, а следовательно, склонность относиться к другим и обращаться

сними – особенно с самыми слабыми и уязвимыми из них – скорее как со средствами, нежели как

сцелью;компенсироватьсобственнуюуязвимость за счёт других; прятать неуверенность под маской уверенности; превозносить всё грубое и жёсткое, а также демонстративную способность выдерживать это в больших дозах, не «ломаясь».

Психолог и психотерапевт Эва Трюти пишет, что на основании многолетнего клинического опыта она сделала вывод, согласно которому «жестокиедействияявляютсяоченьважнойпричиной психических проблем». Она выражает обеспоко-

енность по поводу того, что открытие, показывающее сильную взаимосвязь между психическими травмами и межчеловеческими отношениями, не воспринимается всерьёз в достаточной степени. Игосударственнаясистемаздравоохранения,иведущие клинические учреждения, и общественное мнение, и научный дискурс, посвящённый проблеме, в одинаковой степени рассматривают процессы, протекающие внутри индивида как основную причину психических расстройств. Особенное внимание уделяется биологическим и наследственным предпосылкам. Одно из главных опасений Трюти заключается в том, что по мере того, как утверждается в качестве единственно верной концепция внутреннего происхождения психических проблем, а также соответствующее этой концепции лечение, теряется из виду та степень, в которой эта индивидуально переживаемая боль зависит от обстоятельств и людей, окружающих пациента. Ежедневное, во многих отношениях очень тонкое и незаметное причинение боли одним человеком другому остаётся таким образом скрытым. Когда эта межличностная динамика не принимается во внимание, исчезает возможность увидеть источник боли в действиях других людей, и в конечном счёте система здравоохранения со всеми её специалистами и их союзниками несёт за это ответственность.

Отметать как несущественный фактор боль, причиняемую другими людьми, или вообще отрицать такую возможность, как раз и является излюбленной стратегией садистов всех сортов,

идалеко не является прерогативой мучителей, которых официальная психиатрия диагностирует как психопатов. Преуменьшение значимости этой боли основывается в том числе и на идее, что пострадавший сам заслужил эту боль. К сожалению, часто такой способ восприятия передаётся и самому пострадавшему, подтверждая взгляд мучителя на действительность. При этом осуждение себя

ипрезрение к себе помогают жертве найти некий «смысл» в происходящем: если он получает то, что заслужил, весь процесс укладывается в рамки логики и даже, возможно, морали. Получается, что с миром всё в порядке: пострадавший совершил ошибку,нотеперьравновесиевосстановлено.Если такое восприятие, спровоцированное мучителем, подтверждённое окружающим миром и усвоенное самим пострадавшим, довести до логического конца, получится, что мучитель оказал пострадавшему услугу и действовал в его интересах.

Втакой интерпретации ситуация приобретает упорядоченность, появляется связь между причинойиследствием,преступлениеминаказанием,

изначение этой связи для пострадавшего нельзя недооценивать. Основная предпосылка заключа-

ется в том, что невозможность найти смысл может спровоцировать болезнь. Когда правда о взаимосвязи между мучителем и пострадавшим находится под запретом, поскольку может пошатнуть устои мира, привести к потере всего и вся, настроить против пострадавшего окружающих, которые ни за что не поверят в эту правду, поскольку правда столь болезненна для всех причастных к ней, что любое другое (то есть, ложное) объяснение будет предпочтительным, когда правда вызывает стыд, – тогда даже пострадавший может поддержать версию мучителя. В случаях, когда происходит самое запретное и немыслимое, таких, как инцест или педофилия, когда полностью подрывается доверие кмиру иощущение безопасности, основанное на бережной заботе и ответственности взрослого за уязвимое дитя, пострадавший может с лёгкостью – и навсегда – оказаться жертвой не только в физическом, но и в символическом смысле, приняв навязанную интерпретацию произошедшего. Нарушив все запреты и прервав молчание, жертва рискует столкнуться с недоверием со стороны окружающих, и эта перспектива может выглядеть столь пугающей, безнадёжной и ведущей к полной изоляции, что жертва лишается здравого смысла. Такой поворот дел стал бы новой травмой, наслоившейся поверх старой, унижением номер два. И пострадавший впадает в сомнение: если никто не может подтвердить пережитое, увиденное,

услышанное, воспринятое, сделанное и синонимичное запретному, тайному и непроизносимому, абсолютной боли и одиночеству, то, может быть, этого и не было, это только плод воображения? Психическая реальность плохо приспособлена к одиночеству, она не может быть психической реальностью только одного человека, без возможности разделить её с другими и получить подтверждение хотя бы у одной живой души, хотя бы раз. Психической реальности одного субъекта требуется точка опоры вне этого человека, интерсубъективность. Тот, кого не видят, то, чего не видят, не существует. Чтобы переживаемое воспринималось как реальное, требуются другие.

Уж лучше смысл, причиняющий боль, которая воспринимается как «заслуженная», чем вообще никакого смысла. Когда смысл существует, а точнее, когда его создаёт и поддерживает заинтересованный в этом человек, тогда создаётся возможность примирения с происходящим.

Порицать жертву выгодно не только мучителю, но и сторонним наблюдателям. Когда не происходит ничего серьёзного, ничего плохого, сторонний наблюдатель не обязан вмешиваться. Итак, если жертва добровольно принимает «заслуженное наказание», стороннему наблюдателю не нужно пытаться противостоять мучителю и тем самым навлекать на себя его гнев, выступая на сто-

роне жертвы. Не признавая, что одни люди могут причинять боль другим, мы тем самым отгораживаемся от неприятного понимания того, что одни люди могут вытворять с другими, в том числе и с нами. Все расходы, связанные с таким отрицанием действительности, оплачивает пострадавшая сторона, которая отказывается от борьбы. Заметим, что речь идёт только о ближайшей перспективе.

Смета расходов, которые влечёт за собой недооценивание и игнорирование межличностных – связанных со взаимодействием – факторов психической боли, обширна. Причиной боли не всегда является её носитель. Как неоднократно отмечала в своих трудах швейцарский психолог Элис Миллер, жертва часто сама становится нападающим. Боль, причиняемая персонажем А персонажу Б, часто переносится на персонажа В, если Б оказывается не в состоянии дать ответь А, а В в свою очередь может передать её Г. И так до бесконечности, по длинной цепочке людей, переносящих боль друг на друга. В формулировке Миллер, «каждый нападающий сам является жертвой». В качестве примера она приводит несколько известных личностей, которые в детстве подвергались психическим травмам, в том числе Адольфа Гитлера. Многие специалисты, и я с ними согласен, считают формулировку Миллер преувеличением, поскольку у каждой цепной реакции переноса

существует зачинщик, «перводвигатель». Однако, Миллер удаётся привлечь наше внимание к феномену, который трудно обсуждать, а именно – к потребности избавиться от нестерпимых ощущений путём перенаправления, передачи их другому человеку, который часто выбирается случайным образом. Тем самым Миллер подчёркивает, как важно прервать «порочный круг» переноса боли.

Картина, нарисованная Элис Миллер, требует дополнения. Как она сама замечает в одной из своих книг, когда человек осознаёт, что стал объектом или «контейнером» психической боли другого человека, реакция может быть весьма неожиданной

изависеть не только от характера переноса и взаимоотношений между сторонами, но и от личности пострадавшего. В отношениях между родителями

идетьми случается так, что они меняются ролями,

иребёнок с раннего детства привыкает заботиться о матери или об отце, который производит впечатление очень хрупкой личности, как будто он может рассыпаться на кусочки при малейшем намёке на пренебрежение или невнимание со стороны ребёнка. Дети с чувствительным сознанием

втаких случаях развивают повышенную чуткость, невероятную способность схватывать и предчувствовать изменения в настроении взрослого и его потребности в широком психическом и эмоциональном смысле и постоянно находятся в состоя-