Философия боли. Монография

ры столько различных адресатов, пользователей

иносителей, сколько разнообразных форм. Социологи считают, что различные социальные классы одного общества принадлежат к своим культурам, объединяющим способы поведения и восприятия с помощью символических и языковых средств (и здесь нельзя не вспомнить Пьера Бурдьё1).

Какэтиуточненияпомогутнамрешить,справляется ли культура со своей задачей? Я считаю необходимым отметить, что не культура как таковая не может дать членам общества достаточных символических и языковых ресурсов для решения большинства проблем, преодоления испытаний

икризисов, свойственных человеческой жизни, то есть средств преодолеть боль, не увеличивая её количество в мире. Проблема не в культуре. И не

вотсутствии культуры (как таковой и как части целого), и даже не в том, что существует, образно говоря, столько же разных отправителей, сколько

иполучателей. Проблема в том, что те символические ресурсы, которые действительно существуют – литература, сказки, театр, кино, танец, музыка, изобразительное искусство, – не воспринима-

ются и не используются именно теми группами

1 Бурдьё, Пьер (Bourdieu, Pierre) (1930–2002) – французский социо-

лог и философ, представитель постструктуралистского направления социальной теории, создатель теории социального поля (фр. champ).

182

людей, которым эти ресурсы, утоляющие боль, необходимы больше всего. Прошу заметить, что это высказывание относится не только к заведомо слабым элементам нашего общества – безработным, лицам без образования, неимущим, алкоголикам и т. д. Как я подробно расскажу в следующей главе, такое может случиться и с заведомо благополучными людьми, находящимися в расцвете лет, на пике карьеры и уровня доходов. Зачастую именно такие люди демонстрируют явные признаки неумения справляться с жизненными трудностями, поражениями и конфликтами. Кажется, что они привыкли видеть жизнь с солнечной стороны, привыкли покорять вершины, доступные лишь немногим и лишь при условии серьёзного приложения усилий, и оказываются совершенно беспомощными в тот момент, когда наступает кризис и им внезапно приходится столкнуться с теневой стороной жизни. Им не хватает испытаний – как в биографическом, так и в символическом смысле, как физических, так и психологических, – чтобы спокойно смотреть в лицо базовым условиям существования, таким, как зависимость, уязвимость и смертность, с которыми они не сталкивались, пока не наступил серьёзный кризис. Когда разваливается брак или фирма идёт ко дну, богатый предприниматель оказывается столь же беспомощным в своём экзистенциальном свобод-

183

ном падении, как и наркоман. В момент кризиса культура низов может быть такой же конкурентоспособной в экзистенциальном смысле, такой же насыщенной символами и жизненной мудростью, как и культура верхов: Дженис Джоплин ничем не хуже Эдварда Мунка или Марселя Пруста.

В чём же заключается опасность? Опасности подстерегают нас повсюду, и они заключаются не только в широко обсуждаемой (и осуждаемой) разнице в доступности культурных сокровищ

инетленных произведений для различных классов и слоёв общества. Эта разница увеличивается по мере роста социального расслоения на бедных

ибогатых. Как я уже сказал, я не вижу прямой связи между богатством в социально-экономическом плане и тем богатством, которое выражается причастностью, знакомством и использованием жизненно важных символических ресурсов: на этом поле богатый может оказаться бедным и наоборот. Опасность, на которую я хочу указать, другого рода и не поддаётся статистическим выкладкам. Она состоит в том, что люди нашего времени боятся всего серьёзного. Шведский кинорежиссёр Рой Андерсон описал это так: «Говоря о серьёзности, я подразумеваю серьёзное отношение к вещам, ответственный подход, желание докопаться до главного, а вовсе не кислую мину на лице и отсутствие чувства юмора. Я думаю, что наше бытие

ивсё наше общество во многих смыслах определяется боязнью серьёзности и ненавистью к качеству. (…) Напоминания о серьёзности и качестве редки, неудобны и неприятны, поскольку заставляют нас увидеть, насколько мы поверхностны

иневнимательны. Они вызывают у нас агрессию». (Andersson 2003: 17–18).

Боль и принудительный выбор

вобществе возможностей

Всегодняшнем западном обществе распространено представление, что индивид – а в наши дни всё начинается и заканчивается именно индивидом – более всего нуждается в свободе, то есть в личной самореализации. Так понятая и практикуемая свобода вызывает множество проблем, связанных, в частности, с возникновением и переносом боли. Развитие, которые мы наблюдали в последние десятилетия, привело к различным социальным патологиям. Каковы причины этих патологий?

Моё утверждение, которое лишь частично объяснит ситуацию, заключается в том, что очень многие патологии являются следствием прину-

дительного выбора в обществе возможностей.

Все патологии, связанные с переутомлением, неспособностью к действию, тревогой и депрессией, можно назвать непредусмотренными последствиями социальных условий, которые обычно воспринимаются как источник положительного влияния, а именно – свободы самореализации личности. Условия, о которых я веду речь – это мобильность, гибкость и способность к переменам. Перемены являются символом эпохи. Господствующая идеология нашей эпохи, неолиберализм, утверждает, что перечисленные условия являются оптимальными условиями для реализации свободы, однако я осмелюсь утверждать обратное: навязывание этих условий индивиду и вынуждение его постоянно делать выборы, правильные выборы, и постоянно меняться, чтобы новые выборы приходили на смену старым, приводит к несвободе скорее, чем к реальной свободе, и к переутомлению и принуждению себя скорее, чем к развитию креативности и индивидуальности. А кроме того, личность/идентичность человека понимается теперь не как свободное выражение его сущности, которая является постоянной и не подвержена изменениям во времени. О нет, идентичность –

как рассказывают нам всевозможные социологи, умеющие держать руку на пульсе, – это нечто сконструированное, текучее, пластичное и вычурное, неоднородное и многомерное (идентичность умножается вместе с социальными ролями и аренами и т. д.). Но и эта новообретённая «свобода» непрерывного творения себя имеет, как мне кажется, свою цену, которую мы сейчас обсудим.

Дело не в том, что вследствие такого развития люди становятся более эгоистичными и менее альтруистичными. Вовсе нет. Скорее, эта оппозиция нейтрализуется в том смысле, что общество возможностей вынуждает индивидов заниматься хищнической эксплуатацией себя, что вредит не только самому индивиду, но и его способности заботиться об окружающих, а также к истощению ресурсов вовлечённости, инициативы и сил, которые могли бы быть направлены на других, особенно тех, кому требуется помощь. Давление общества на личность – изменись здесь, изменись там – становится внутренним и индивидуальным, то есть превращается в непосредственное, беспощадное и безостановочное давление на самого себя. При этом здоровое самоутверждение, психическая и эмоциональная забота о себе, внимание к собственной уязвимости и болевому порогу угнетаются, и тем самым теряется способность заботиться о других. Потому что эта способность

направлена как на себя, так и на окружающих. Забота по отношению к себе выражается в том, как индивид относится к себе в широком психологическом смысле: какие требования он предъявляет к себе, каких выборов, свидетельствующих об успешности, он ждёт от себя, каким из своих потребностей он отдаёт предпочтение, а какие отвергает, заглушает и вытесняет.

Быть счастливым или успешным (есть ли разница?) стало требованием, и каждый считает, что у него есть на это право. В современном западном материально благополучном обществе у людей, вне всякого сомнения, есть все возможности для самореализации – это исторический факт. Возможности всё расширяются, становятся буквально безграничными, им несть числа, нужно всего лишь правильно выбрать. «Всего лишь»? Расширение возможных альтернатив усиливает также принуждение к выбору. Высота, с которой вы можете упасть, становится больше, а страховка всё менее надёжной. Вам придётся нести последствия своих выборов. Разве это не справедливо? Разве в этом есть что-нибудь неправильное? Разве это не прогресс в области достижения свободы и ответственности?

В некотором смысле да, но в других смыслах определённо нет. Теперь, когда ушли в прошлое коллективность и великие истории, когда инди-

вид «свободен» от ига традиций и религии, и ему больше не нужно идти по стопам родителей,

икогда старшее поколение перед лицом младшего отрекается от авторитета, мы часто не замечаем тёмных сторон освобождения в индивидуалистическом понимании. Но они никуда не исчезают

ипродолжают существовать на уровне психосоматики: именно на этом уровне накапливаются

ихранятся все отрицательные последствия, как правильно, так и неправильно понятые и оцененные самим индивидом и обществом.

Многие очень неплохо справляются со всеми трудностями, свойственными жизни в обществе перемен и принудительной свободы выбора. Мы можем найти множество примеров, доказывающих, что необходимость отбросить прежний опыт и приобрести новый часто обогащает личность и является источником роста и удовлетворения, то есть даёт шанс открыть новые стороны своей личности. Шанс, который редко давался в прежние времена. Поэтому часто случается совпадение между требованиями динамичной трудовой жизни и внутренней потребностью в стимуле. Важно также упомянуть, что многие отлично справляются с трудностями в случае кризиса или серьёзной неудачи – благодаря не только собственным ресурсам, но и бескорыстной помощи друзей, коллег или партнёра. Таким образом,

существует населённая промежуточная область между индивидом и предприятием, учреждением,

ив этой области находится множество тех, кто готов поддержать тебя и помочь, если ты потерпел неудачу. Может быть, вполне естественно, что эта поддержка, равно как и такой взгляд на вещи, не достигает страниц газет и не становится темой научно-популярных исследований. В феномене, о котором мы сейчас говорим, есть что-то тайное, по контрасту с явными и часто обсуждаемыми проблемами, как, например, булимия или анорексия среди молодёжи и употребление прозака успешными людьми среднего возраста. Всё, что идёт хорошо, все проблемы, которые удалось предотвратить, находятся в тени по сравнению с областями жизни, где всё идёт наперекосяк.

Другими словами, в обществе возможностей как на уровне индивида, так и на уровне коллектива есть много примеров успешного решения проблем. Однако не это является темой данной книги. Мы исследуем процессы возникновения, переноса

ивыражения боли. Поэтому давайте вернёмся к нашей теме, потому что нам есть ещё что сказать.

Позвольте мне называть вещи своими именами. Я ищу признаки усиления факторов, заставляющих индивида всё сильнее ощущать свои собственные и социальные требования о самореализации как бремя, которое является причи-

ной серьёзных психологических нагрузок. Когда ты должен быть счастлив и успешен потому, что так надо, с приобретённой свободой происходит что-то странное, чего не происходило в прежнем обществе, с прежними поколениями: увеличение свободы приводит к увеличению нагрузок. С этим связаны многие тенденции, на которых я тут не смогу остановиться подробно. В частности, за два последних десятилетия развитые страны перешли от общества всеобщего благосостояния к минимальным пособиям на основании новой идеологии о том, что каждый сам виноват в своих проблемах и должен сам себя спасать, так что человек, оказавшийся безработным и живущий на социальное пособие, чувствует себя обязанным как можно скорее выбраться из этой ситуации. Таким образом, базовые условия человеческого существования, в особенности уязвимость и зависимость, повернулись к человеку отрицательной стороной: быть нуждающимся, испытывать потребность в посторонней помощи и заботе стало сомнительным с моральной точки зрения. Мы стремимся как можно меньше находиться в этом состоянии и не позволить обществу подливать масла в огонь. Зависимость и уязвимость всё больше ассоциируются с позором, с демонстрацией чего-то постыдного, что нельзя не только показывать, но и вообще иметь.

Норвежский психиатр Финн Скордерюд указывает на связь между переменами в культуре и изменением чувства стыда. Сейчас традиционная мучительная стыдливость постепенно исчезает. Однако «рассказ о западной культуре – это не повесть об утраченном стыде, но скорее повесть

опереносе стыда». Эта формулировка укладывается в нарисованную мной картину. Скордерюд подчёркивает, что самое важное изменение и перенос происходят из области коллективной нормы в область индивидуальной. Перенос стыда не означает, что стыд пропадает, скорее «пропадают слова для него. Стыд становится более молчаливым и одиноким. Он становится менее отчётливым» (Skårderud 2001: 49). Почему менее отчётливым? Основная причина состоит в том, что в наш век озабоченности саморазвитием идеалы и предпосылки стали очень размытыми. Ведь что такое на самом деле самореализация? Что такое аутентичность? Существуют ли общие для всех и несомненные эталоны? Как мы можем убедиться, что достигли самореализации?

Здесь не существует простых ответов, способных развеять сомнения индивида относительно собственных достижений, не говоря уже

осамом фундаментальном сомнении: достаточно ли я хорош? Ситуация, и правда, запутанная и неоднозначная. С одной стороны, многое указывает

на то, что уровень самореализации в той форме, о которой мы говорим, возрос, а в результате увеличились также индивидуализм, субъективизм

ирелятивизм. Несомненным доказательством верности этого утверждения является трудность

ипочти невозможность критики чужих поступков и выборов в наше время. Какое право я имею критиковать принятое тобой решение, твои предпочтения, ценности и идеалы? Выраженная критика с позиций морали, особенно осуждение (например, чрезмерного личного потребления других людей), в наши времена всё больше считаются морализаторством, патернализмом, чего никто не согласится терпеть. Подумать только – кто-то без приглашения приходит и вмешивается в мои личные дела и решения! В наши дни предосудительно не то, что подвергается критике со стороны. В наши дни предосудительна сама критика! Мы не можем позволить себе критиковать чужие действия. Возможность критики и внесения корректив подорвана индивидуализацией в целом

иидеалом аутентичности в частности. Дело в том, что связь между человеком и его делами стала настолько тесной – и нормативно, и по ощущениям, – что их уже невозможно разделить. Критика практически приравнивается к нападению.

Однако такая культурологическая перспектива являет собой не всю картину. С помощью Скор-

дерюда мы можем увидеть, что запрет на критику ещё не означает потери стыда в нашей культуре. Внутренняя структура стыда остаётся нетронутой: нам стыдно за себя перед другими. Однако всё остальное меняется, а именно – все три инстанции, которые составляют и определяют структуру стыда в психологическом смысле. Этими тремя инстанциями являются: личность, окружающие люди и культура, которая обеспечивает контакт между ними. Современная культура открыта. Следовательно, у нас появляется больше возможностей, бесконечное количество альтернатив – но становится меньше незыблемых столпов, меньше ясности, меньше однозначности и объективности, и как следствие мы имеем менее чёткие границы. Как и в прежние времена, стыд, по словам Скордерюда, является «аффектом, который, сознательно или бессознательно, подпитывается расхождением между идеальным и реальным образом себя. Стыд порождается несоответствием между тем, каким меня видят, и моим ощущением от себя» (Skårederud 2001: 49). Радикальная открытость культуры, её пористая субстанция, принятая ею роль плавильной печи всего нового, источника всяческих изменений оставляют личность наедине с собой выбирать культурные вехи и определять масштабы, с полным осознанием того, что все эти надличностные точки опоры сами находятся

в постоянном изменении и не дадут личности почвы под ногами в постоянной работе над самореализацией, в попытке оценить её успешность. Ни у одной из сторон нет ответа. Когда культура, вслед за окружающим нас со всех сторон рынком, предоставляет нам всё новые возможности, как портфели акций, вместо того, чтобы давать ответы и определять масштабы, предоставленная самой себе личность постоянно наталкивается на напоминания о собственной уязвимости и зависимости, о своём одиночестве в муках выбора. Постепенно становится очевидно, что успешность и способность решать проблемы невозможно развить в полной изоляции. Независимость и самостоятельность дают трещину, поскольку они не являются основой, они не существуют сами по себе, а стоят на плечах глубинных и фундаментальных базовых условий. Эти условия делают очевидным тот факт, что проект самореализации на единственно индивидуалистической основе – всего лишь иллюзия, опасная самоуверенность. Подрыв этой самоуверенности может оказаться болезненным и вызвать стыд, подпитанный неспособностью реализовать свой предполагаемый потенциал. Нам стыдно скорее перед собой, нежели перед другими. Этот стыд принимает форму внутреннего конфликта и выражается в отрицании себя, в попытке ввести жёсткий контроль над

196

собой, ведущий к нарушениям питания, садомазохизму, злоупотреблению пирсингом и другим формам физического и психического самоистязания. Всё это гораздо чаще проистекает от внутренних конфликтов с самим собой, чем от конфликтов с окружающими людьми или всем обществом. Конфликты с обществом случаются скорее в результате успешной самореализации (вспомним «Самоубийство» Эмиля Дюркгейма1).

Во времена стремительных и значительных социальных перемен, когда личность не имеет возможности хоть как-то повлиять на происходящее и постоянно подвергается вторжениям перемен в свою частную жизнь, становится очень ажно найти хоть что-то, поддающееся контролю. Власть над чем-то позволяет нам забыть о чувстве собственного бессилия, возникающем от того, что

1 в социологическом исследовании «Самоубийство» (1897) Дюркгеймпредпринимаетпопыткуобъединениятеоретическогоподхода к объяснению этого явления с анализом эмпирических данных, послуживших основой для теоретической гипотезы. С целью опровержения теорий, согласно которым самоубийство объяснялось климатическими, географическими, биологическими, сезонными, психологическими или психопатологическими факторами, Дюркгейм проводит сбор и анализ статистических данных, характеризующих динамику самоубийств в различных европейских странах. Он считал, что только социология способна объяснить различия в количестве самоубийств, наблюдаемые в разных странах в разные периоды. В качестве альтернативного объяснения Дюркгейм выдвинул предположение, что самоубийство – социальный факт, продукт тех значений, ожиданий и соглашений, которые возникают в результате общения людей друг с другом.

197

происходящие в обществе перемены формируют нас, тогда как мы не в состоянии формировать их. И мы готовы платить высокую цену за возможность контроля, даже если ценой будет устранение от внешнего опасного мира и сосредоточение на личном, близком, своём собственном. Этот процесс имеет два признака: потеря интереса к политике и нарциссизм. В такой ситуации самым естественным объектом внимания становится собственное тело. Ведь оно безраздельно принадлежит нам, оно и является нами. Адепты «искусства голодания», о которых пишет Скордерюд, являются характерным примером описываемого феномена. Анорексичная девушка, проходя мимо ресторана, где посетители безостановочно запихивают в себя жирную еду, распирающую их тела, может испытывать чувство собственного превосходстваивласти,авпосетителяхресторанавидеть слабость. Формировать тело, контролировать его, победить желания и их власть над нами и установить волевой контроль над естественными биологическими потребностями – большинство людей считают, что это их собственный выбор, на фоне всегонавязанного,всего,чегоониневыбирали,но что управляет их жизнью. Люди, страдающие нарушениями пищевого поведения, устанавливают строжайший контроль над своим телом, которое подвергается наказанию – или получает возна-

граждение, в зависимости от типа нарушения, – за свою навязанную и искусственно созданную преданность своему владельцу. Такая повышенная потребность в самоконтроле – свидетельство того, что что-то другое совершенно не поддаётся контролю, и контроль над телом является всего лишь необходимой компенсацией, демонстрацией власти, прикрывающей собственное бессилие.

Сопоставляя это с описанными выше тенденциями подросткового насилия, можно предположить, что жестокость по отношению к другим идёт рука об руку с жестокостью по отношению к себе. Неспособность заботиться о других всегда соседствует с отсутствием заботы о себе. Жёсткость в отношениях, часто интерпретируемая (и осуждаемая) как цинизм, проистекает от жёсткости по отношению к самому себе, то есть, если заглянуть глубже, от отрицания и вытеснения собственной уязвимости. Потому что как чужая, так и своя собственная уязвимость приравнивается к слабости. Анынешниймирнетерпимк слабости,потомучто этот мир основан на выживании, а для того, чтобы выжить, нужно быть сильным и уметь бороться. Но не стоит торопиться с выводами и выносить приговор такому взгляду на наше общество, в котором якобы господствует эгоизм. Разумеется, я считаю, что подростковое насилие такого типа, который описан на примере происшествий в Германии,

подлежит осуждению и наказанию. Разумеется, виновные должны нести ответственность за свои действия, и ни один критический анализ социума не отменяет их вины. Всё это так.

Однако после того, как будет высказано порицание и оглашён приговор, мы спросим себя: почему? Следуя обозначенной мной перспективе, вполне логично будет в качестве одного (из многих возможных) объяснения этим случаям насилия выдвинуть версию о переносе психической боли. Нам известно, что во многих случаях подростки,совершившиеактнасилиянаддругими,занимались также самоистязанием. В обоих случаях речь идёт о переходе границ, упразднении их. В самом крайнем случае подросток уважает только те границы, которые он сам установил, которые он выбрал. С этой точки зрения такие подростки могут служить иллюстрацией к гораздо более важному и распространённому феномену, чем просто подростковая преступность и её причины, а именно – тому, что в нашем обществе происходит повсеместное снижение уважения к границам любого рода, кроме тех, что люди сами выбрали для себя и установили. Мы признаём только то, что мы можем выбрать и отменить по своей воле.

В эпоху неолиберализма и господствующей тенденции к превращению всего общества и всех социальных процессов в один большой рынок, где

всё покупается и продаётся и всё считается товаром, капиталистической экономике требуются слабые или, говоря на языке психологии, гетерономные (управляемые) люди. Из этого следуют две вещи. Во-первых, есть опасения, что индивиды в стремлении соответствовать требованиям о постоянном изменении (в том, что касается образования, работы, личной жизни)могут начать рассматривать других людей скорее как средства, нежели как цель. Во-вторых, чрезмерно гибкий, умеющий приспосабливаться и всегда готовый меняться индивид, о котором мы ведём речь, может начать относиться не только к другим, но и к самому себе как к средству достижения целей, которые являются не его собственным целями, а всего лишь усвоенными задачами участников рынка, навязанными рекламой. Реклама усиливает тенденцию к восприятию человека и всего человеческого – потребностей, целей, фантазий, желательно мимолётных и подлежащих немедленному удовлетворению, – как товаров, которые продаются и покупаются на рынке. В конечном счёте само бытие станет товаром, цена на который будет определяться спросом. С точки зрения критика тот индивид, который лучше всего приспособлен и подготовлен к изменениям – который во всех своихпотребностяхипроявленияхявляетсятаким же гибким, как непрерывно меняющийся окружа-