Философия боли. Монография

нии готовности оказать поддержку и проявить сочувствие. Часто такие дети, развившие повышенную способность к эмпатии и неустанному вниманию, во взрослой жизни выбирают профессию терапевта и продолжают выполнять функцию энергетической подпитки, к которой они привыкли с самого детства и которая в отдельных случаях может закрепиться как единственный возможный

имыслимый сценарий поведения во взаимоотношениях, как единственная знакомая им роль. Тот факт, что их собственные способности, желания

изадумки с самого детства игнорировались, так что атрофировалось само желание и способность иметь свои собственные потребности, а также мужество рассказывать о них другим людям и даже требовать чего-то от других, может служить причиной того, что и во взрослой жизни они продолжают практиковать самоотречение и играть роль отдающего. По утверждению Миллер, в конце концов может произойти смена ролей, и в один прекрасный день этот загнанный в угол ребёнок, теперь уже взрослый, совершит по отношению к другому то, что некогда было совершено по отношению к нему, при условии, что появится такая возможность и какой-нибудь ребёнок или другой столь же уязвимый объект для переноса боли.

Отсюда становится понятно, почему многие терапевты рассказывают, что важнейшая цель те-

рапии во многих случаях состоит в развитии у пациента «здорового эгоизма». Пациенты недостаточно самоутверждаются, требуют слишком мало для себя, в отличие от психопата, который требует всего. Некоторые из таких пациентов, страдающих от ощущения недостаточности, пустоты и апатии, от сдерживаемого гнева, причина происхождения которого им неизвестна и который они больше всего в жизни боятся выпустить наружу, скорее всего являются жертвами именно этого типа психического угнетения, который с таким мастерством описывает Миллер. Когда боль вымещается на беззащитноминичегонепонимающемребёнке,когда взрослый нападает на воображаемые недостатки и ошибки этого ребёнка вследствие обнаружения взрослым этих недостатков у себя (это называется проекция, или проективная идентификация), границы между взрослым и ребёнком рушатся. Границы действительности и придаваемый им смысл, которые обычно определяются посредством взаимного обмена информацией между двумя людьми, в такой ситуации полностью задаются одной из сторон, не терпящей ни малейшего упоминания о том, что происходящее может иначе восприниматься другим участником. Такое вторжение в душу другого человека, нападение на его позитивное восприятие себя и мира, идёт рука об руку со стиранием психической реальности другого, отрица-

нием её существования и ценности. В таком случае для восстановления всего, что в течение долгого времени целенаправленно разрушалось, требуется ог-ромная и тщательная работа, и эту работу невозможно выполнить в одиночку, здесь требуется помощь внешнего и независимого наблюдателя. И поскольку пострадавший, с детства привыкший к тому, что им злоупотребляют, будет с недоверием относиться к любому, кто ему поверит и готов помочь, придётся преодолеть огромную пропасть. Человек, привыкший к плохому обращению, будет неоднозначно относиться к тому, кто кажется хорошим, и не пытаться использовать его в своих интересах. Ему будет трудно поверить, что это правда, что он заслуживает этого, что может случиться чтото хорошее, что ему дадут, а не отберут у него. Потребность в чём-то хорошем, а также в человеке, обладающем чем-то хорошим и готовом этим делиться, может оказаться настолько ненасытной и при этом хрупкой и напряжённой, что с этим трудно справиться. Любовь разрушается прежде, чем наберёт силу, чем отношения начнут развиваться. Человек, в прошлом столкнувшийся с травмой,скорееотвергнетсам,чемпойдётнарискбыть отвергнутым. И именно так шаблон саморазрушения укрепляется в тот момент, когда появляется шанс отбросить его и убедиться в том, что он ошибочен, что бывают хорошие люди и что собствен-

ные хорошие черты пострадавшего не используют

всвоих целях, не подвергнут осмеянию и не будут отрицать, а оценят по достоинству.

Как мы знаем, черты, достойные восхищения

вдругих людях, могут вызвать эмоции, отличные от восхищения. Именно в этом и состоит сущность зависти: ополчиться против чего-то хорошего именно потому, что оно хорошее и тебе хотелось бы иметь это самому. Через зависть часто происходит перенос психической боли. Зависть может быть невероятно болезненной, и она может вызвать желание выдать это чувство за что-нибудь другое. Из всех чувств, направленных на окружающих, именно в зависти нам меньше всего хочется признаваться; проще признаться в ревности или

вжадности. Зависть возникает, когда мы сравниваем себя с другим человеком, и оказывается, что этот другой делает или имеет именно то, чего мне хотелось бы для себя, но чего у меня нет. И я страдаю от его отсутствия. И нам очень трудно смириться с тем, что у другого человека есть именно то, чего так мучительно не хватает нам. Каждая встреча с ним напоминает нам о том, чего нам не хватает, а мы стремимся избежать таких напоминаний. Когда избежать их не удаётся, мы можем прибегнуть к другим мерам самозащиты. Мы можем создать такую интерпретацию, согласно которой другой не представляет собой ничего стоящего. Когда вос-

хищение кем-то причиняет боль, потому что лишь проявляет нашу собственную неполноценность, мыможемпопытатьсяобесценитьэтовосхищение, объявив его беспричинным: на самом деле другой достоин лишь презрения и осуждения. Конечно, он может воображать что-то и демонстрировать своё мнимое превосходство над нами; ему кажется, что он особенный, – может, так оно и есть, но только в негативном смысле, а может, он и вовсе не особенный и его нужно наказать за то, что он вводил нас в заблуждение. И что бы он ни делал – гордился собой или, напротив, практиковал самоотдачу, – он не может победить. Нападая на другого, отрицая существование его положительных качеств и тем самым одерживая над ними символическую победу, завистник пытается решить проблему, успокоить вызванную завистью острую боль раз и навсегда. Эффективнее всего это происходит тогда, когда объект зависти принуждён принять точку зрения нападающего, предпринять ницешанскую «переоценку всех ценностей», а именно – хороших качеств объекта зависти: доброты, ума, творческих способностей, и превратить их в полную противоположность, то есть в отрицательные качества, которые делают правомерными нападки на него. Таким образом то, что изначально вызывало восхищение у завистника, подвергается квазиобъективному и псевдоморальному обесцениванию.

126

Итак, удалось ли нам добраться до ядра психической боли? Понять, в чём состоит её сущность? Где её истинные истоки?

Норвежский психиатр Свейн Хаугсгьерд задаёт те же вопросы и отвечает, что, говоря о психической боли, он подразумевает то, что Жак Лакан1 называет «недостаточностью бытия», а Уилфред Бион2, вслед за Фрейдом, «цезурой», – резкий переход от одного состояния к другому, то есть травму. Желание, тяга или насилие по Лакану являются производными от недостаточности бытия и его изменчивости, которые в свою очередь являются неотъемлемыми условиями человеческого существования. Тревога и психические конфликты являются сложными продуктами этих простых базовых элементов. Мы не можем непосредственно переживать «недостаточность бытия», она существует целиком и полностью на подсознательном уровне. И только названные производные этой недостаточности могут являться мотивами нашего поведения или восприниматься как таковые, согласно теории Лакана. Психическая боль, генерируемая существованием в условиях недостаточ-

1 Лакан Жак (Lacan Jacques) (1901–1981) – французский философ и психоаналитик, основатель структурного, или лингвистического психоанализа.

2 Бион Уилфред Р. (Bion Wilfred R.) (1897–1979) – британский пси-

хоаналитик, развивавший психоанализ и занимавшийся исследованием психологии групп.

127

ности, жизнью в отсутствие полноты бытия и безупречности, не всегда воспринимается субъектом как боль, но она всегда ведёт к боли в отношениях с другими людьми. И в этом смысле абсолютно все межличностные взаимодействия и акты коммуникации являются ареной для переноса психической боли. Это действие, перенос боли, становится возможным потому, что мы воспринимаем других такими же «недостаточными», уязвимыми для боли, как и мы сами.

Но является ли перенос единственным способом справиться с болью? Разумеется, нет. Мы можем вслед за Хаугсгьердом поговорить о трансформации боли, то есть о преобразовании недостаточности, её базовых и самых примитивных форм в более сложные, замысловатые и зрелые формы. И хотя контраст, о котором мы говорим, кажется простым и понятным, он настолько важен

ифундаментален, что я ещё раз опишу его: вместо того, чтобы воспринимать встречу с хорошими и готовыми отдавать людьми как угрозу и испытывать по этому поводу неуверенность, страх

ичувство собственной неполноценности, лучше проявить благодарность к миру, в котором существуют такие люди, а также к самим этим людям. Вместо того, чтобы идти по жизни с эгоцентризмом и жадностью, лучше наполнить её радостью отдачи и щедростью по отношению к тем, кто от-

личается от нас. И вместо того, чтобы бояться, что то – малое или большое – хорошее, что есть в нас, отнимут, едва лишь мы откроемся другим, лучше открываться и верить, что это оценят и будут беречь.Вместотого,чтобырассматриватьдругихкак либо однозначно хороших, либо однозначно плохих, лучше рассматривать их – а заодно и себя – как комбинацию и того, и другого и принимать следующую из этого неоднозначность. Вместо того, чтобы вытеснять и отрицать собственную агрессию и ярость, импульсы к нападению и способность совершить ошибку, лучше признаться себе, что в нас есть и такие стороны, как и во всех остальных. Лишь при этом условии исчезнет потребность постоянно проецировать всё плохое

иболезненное на других, и как следствие исчезнет тяга к разрушению других как источника плохого и болезненного. И вместо того, чтобы отрицать ущерб, который мы нанесли другим из-за нашей агрессии, лучше признать, что ущерб нанесён

ичто мы сами в этом виноваты, чтобы наше раскаяние привело к примирению с пострадавшим. Приведённые мной альтернативы демонстрируют различие между примитивным и зрелым подходом и в общих чертах соответствуют различию между шизоидно-параноидальной и депрессивной позицией, которые описаны психианалитиком Мелани Кляйн.

Роль культуры в восприятии боли

Теперь мы вплотную подошли к теме, которую будемобсуждатьдалеевсвязисотношениямимежду болью и социумом. Дело в том, что именно культура играет решающую роль в переходе индивида от переноса к трансформации боли. Ключевым является именно изменение формы, и изменение формы боли связано с символизацией. Индивид получает возможность переработать нечто мучительное, вызывающее боль и тем самым оказывающее давление на индивида и его внутренний мир, поскольку так или иначе это давление должно най-

ти выход. Такая переработка может происходить только у зрелого человека, лишённого деструктивных устремлений, при помощи различного рода символов и средств передачи информации. Трансформация психической боли при помощи символов выражается в создании картин, текстов и других образов, дающих выход нестерпимому внутреннему давлению. Это давление причиняет такую боль и создаёт такое внутреннее напряжение, что оно может обратиться в саморазрушение или в разрушение других, если не дать ему выход по третьему пути – в виде слов или звуков, картин или представлений о том, что причиняет боль. Таким образом эти символические «образы» будут в состоянии нести (вмещать) боль. Другими словами, косвенное символическое вымещение всего, что воспринимается как боль или связано с болью, страхом или опасностью, каждый должен воспринимать и применять как приоритетный способ вымещения боли, предпочтительный переносу на других или непосредственному выражению.

Под культурой я подразумеваю совокупность всех символических средств выражения, которые общество предоставляет своим членам и которые каждый может использовать для того, чтобы справиться с болезненной ситуацией. Как мы уже видели, Лакан утверждает, что быть человеком – значит жить, страдая от недостаточности бытия; я же счи-

таю, что быть человеком означает быть помещённым в этот мир, имеющий неотъемлемые условия существования, которые мы не можем выбирать: зависимость, уязвимость, смертность, хрупкость отношений и экзистенциальное одиночество. Эти базовые условия не являются непосредственными причинами ощущения боли. Скорее, они дают почву и предпосылки к тому, что все мы подвержены боли, что унижение причиняет нам боль именно потому, что мы уязвимы, подобно тому, как серьёзная болезнь вызывает тревогу и депрессию потому, что мы смертны, и так далее.

Когда мой взгляд блуждает по стенам музея Мунка1, я узнаю в картинах многие из моих экзистенциальных предрасположенностей. Я немедленно понимаю, какие картины изображают тревогу, печаль, меланхолию и ревность. В картинах Мунка много боли. Они создавались, по всей видимости, как компенсация давления болезненных обстоятельств в собственной жизни Мунка – таких, как, например, болезнь и ранняя смерть его сестры. Но как художник Мунк сумел гештальтироватьсвоюэкзистенциальнуюбольтакимспособом, который находит путь к нашей душе, когда нам больно. Это происходит потому, что темой работ

1 Музей в Осло (Munch-museet), занимающийся собранием, обработкой и популяризацией творчества норвежского художника и графика Эдварда Мунка.

132

Мунка является общечеловеческое; он затрагивает те пять базовых условий человеческого существования, о которых я говорил. Мунк рисует огромное количество вариаций ограниченного набора тем, представляя таким образом различные способы, позволяющие человеку справиться с болью. Тем самым Мунк частично использует, а частично исследует и расширяет символическое пространство выражения таких общечеловеческих эмоций, как тревога, меланхолия и ревность. Смотря на картины, вступая в изображаемую на них вселенную, заимствуя символы, при помощи которых изображены отношения между людьми, контакт или отчуждение между ними, установленная или разрушенная связь, мы благодаря Мунку перерабатываем наш собственный опыт. Мы открываемся для боли, когда надеемся и знаем, что можем разочароваться, когда осмеливаемся любить и знаем, что нас могут отвергнуть, когда мы чувствуем и знаем, что нас могут ранить. Давление, растущее внутри, находит выход через трансформирующие символы, являющиеся альтернативой конкретному физическому выражению боли в форме переноса её на других с последующим нападением на них, – так, словно всё, что причиняет боль в этом мире происходит от этих других, а не от нас самих или материала, из которого сделана наша жизнь.

133

Я понимаю, что мои слова можно истолковать как весьма банальную интерпретацию искусства Мунка. На самом деле его картины у большинства вызывают скорее беспокойство, нежели ощущение покоя, поскольку в них есть какой-то надрыв, который может только усилить тревогу и депрессию, а вовсе не успокоить их. Здесь я придерживаюсь классической гуманитарной позиции: великие художники, которым лучше, чем кому-либо удаётся работать с символами, придают смысл словам «ничто человеческое мне не чуждо», в том числе самый сильный страх, отчаяние и одиночество. Продукты культуры, примером которых являются и картины Мунка, можно назвать результатом трансформации психической боли. Смотреть фильм, театральное или танцевальное представление – значит точно так же приобщаться к искуственно созданной человеком вселенной, пространству, предназначенному для демонстрации широты и глубины общечеловеческого репертуара, всего того хорошего и плохого, чем мы являемся. В этом смысле культура одновременно

ипричина, и следствие: культура даёт человеку доступ к использованию всех ресурсов переработки

итрансформации, которыми обладает символическое пространство данного общества, но при этом все культурные достижения, которыми можно воспользоваться, сами являются продуктами

134

опыта жизни в этом мире со всеми его неотъемлемыми условиями существования, в частности – подверженности психической боли. Как пытается показать Мелани Кляйн1, для того, чтобы процесс трансформации стал возможен, требуется наличие не только боли или недостаточности бытия, но и силы, питаемой способностью к раскаянию, которая неумолимо влечёт нас по направлению к тому, что она называет репарацией, или восстановлением, то есть к желанию исправить причинённое зло, склеить то, что было разбито из зависти к совершенству или из жадности и нежелания делиться с другими.

И здесь мы приближаемся к важному пониманию. Тот факт, что мы подвержены боли и живём в условиях недостаточности бытия (Лакан), не следует понимать так, что плохое доминирует и обязательно произойдёт. Наша подверженность боли и недостаточность играют серьёзную роль в нашей жизни, это правда. Но эти базовые условия нашего существования не обязательно должны подталкивать нас к размышлению о плохом. Быть подвер- женнымболи–значитбытьчувствительным;абыть чувствительным означает иметь способность заме- чатьихорошее,получатьчто-тохорошееотдругих

1 Кляйн Мелани (Klein Melanie) (1882–1960) – британский психоаналитик австрийского происхождения. Сделала неоценимый вклад в развитие детского психоанализа.

135

Как я уже сказал, культура в указанном смысле играет невероятно важную роль: она определяет наши возможности в борьбе с болью, а также те базовые условия, которые служат предпосылкой для её появления, и способы её преодоления, которые не несут опасности для окружающих и в конечном счёте для нас самих, если мы не справимся с желанием напасть на тех, кто ассоциируется у нас с болью или с тем хорошим, что мы обесцениваем и стремимся разрушить по причине недостатка этого у нас самих (из зависти). Вероятно, Свейн Хаугсгьерд немного (самую капельку) драматизирует, говоря, что разница между переносом и трансформацией психической боли соответствует разнице между варварством и культурой

(Haugsgjerd 1990: 314). И теперь, когда мы обозна-

чили роль культуры в замене переноса психической боли её трансформацией, мы должны задать вопрос: может ли наша культура, наше нынешнее общество выполнять поставленную так задачу? Справляется ли культура с этой задачей?

Культура предоставляет в наше распоряжение огромноеколичествобазовыхчеловеческихпереживаний, состояний и эмоций, выраженных при помощи символов. Это позволяет нам понимать и признавать все стороны нашего человеческого существования (включая самые тёмные и опасные), вместо того чтобы отрицать и вытеснять их.

Однако если культура не выполняет свою задачу, всё то, что должно было подвергнуться трансформации при помощи символов, будет выражено непосредственно. Культура может подвести нас, предлагая такие образы агрессии и деструктивности, в которых всё выражается слишком буквально и конкретно, иными словами, когда символическое произведение имитирует и воспроизводит зло, вместо того чтобы придавать ему абстрактную, отвлечённую форму. Дело в том, что чем богаче и гибче образы, в которые трансформируются деструктивные порывы индивида, тем меньше становится потребность направлять эти деструктивные импульсы на окружающих. Таким образом, значение культуры состоит в том, чтобы стимулировать способность воображать опасные

иболезненные стороны жизни, вместо того чтобы выражать их; воображать зло — это единственная альтернатива совершению его.

Улюдей, лишённых способности представить свою деструктивность в виде образов, недостаток символов непосредственно сказывается на теле. Тело в буквальном смысле становится инструментом, помогающим избавиться от потребности разрушать, выгнать из себя то, что причиняет боль. В результате боль выражается через тело,

иэто выражение направлено либо внутрь, на себя (мазохизм), либо вовне, на других. И чем беднее

символами внутренний мир человека, тем короче для него путь к телесному выражению боли, то есть к выведению наружу тех сил, которые не нашли себе места во внутреннем мире. Конечно, фантазия и творческий потенциал различаются от индивида к индивиду, у кого-то они развиты больше, у кого-то меньше. Умение представить себе что-либо и превратить в символ то, что причиняло внутренний дискомфорт, – это те способности индивида, которые питаются от наполненной символами культуры, в которой этот индивид живёт. Эти способности занимают промежуточное положение между внутренней психической жизнью индивида и внешним миром. Культура связана с созданием смыслов. Тех смыслов, которыми в высшей степени индивидуально пользуются разные люди в зависимости от их жизненного опыта и ресурсов. Говоря здесь о символах, мы имеем в виду, что нечто относительно абстрактное представляет что-то конкретное и реально существующее, подобно картине Мунка о страхе, которая даёт мне образ моего страха, образ моей ревности к какому-либо человеку и т. д. С психологической точки зрения образование символов происходит в результате потребности ребёнка защитить то, что он любит или ненавидит (то есть мать, отца, тех, кто любит ребёнка и от кого он зависит, и к кому он может испытывать гнев так же,

как и благодарность) от последствий своей агрессии. Символ нужен для того, чтобы направить на него агрессию, вызванную реально существующим объектом (матерью, отцом), и тем самым уменьшить чувство вины. Агрессия может разворачиваться в воображаемом мире по отношению к заместителям её реальных объектов в физическом мире, и эти заместители представлены в символической форме. Как мы видим, в такой форме трансформации психической боли наблюдается элемент переноса. Говоря точнее, существуют две альтернативы: либо перенести ощущаемую боль на реальные объекты и бороться с ней в их лице, что повлечёт за собой травмы, либо переместить боль с реального объекта на символический заместитель в пространстве культуры.

Идея состоит не в том, что в результате стремление к разрушению перестанет быть базовым аспектом психики индивида. Идея в том, что культура позволяет этому неистребимому инстинкту оставаться в рамках воображаемого мира, то есть оставаться всего лишь потенциальным и не переходитьвразрядреального.Оченьважнопонимать, что я не призываю сдерживать и запирать в себе агрессию и деструктивные импульсы. Напротив, именно подавление и отрицание агрессии является реальной угрозой обществу. Почему?