Философия боли. Монография

внимание. Она насильно вторгается в сферу моего внимания, лишает меня энергии, ей нужен весь я, даже больше, чем я могу отдать; она выматывает меня. Боль очень жадная, она поглощает меня всего, не желая делить моё сознание, мои мысли, мои чувства и мою волю с кем-то или чем-то другим; она с лёгкостью отбрасывает возможных соперников и в конце концов остаётся единоличным, всепоглощающимивсепроникающимправителем моей жизни. Я становлюсь болью, а боль становится мной, и нет ничего больше, ничего снаружи. Конечно, я могу попробовать схитрить, могу протестовать. Я могу попытаться отвлечься от мыслей о боли, чтобы немного отдохнуть. Но если боль достаточно интенсивна и продолжительна, попытка «подумать о чём-нибудь другом», равно как и все прочие ухищрения, будет совершенно бесполезна. Боль берёт меня в оборот, напоминает мне, где моё место, и держит меня крепко: она здесь, в моём теле,онаиестьмоётело.Нулеваядистанциямежду мной и физической болью очень характерна. При сильной боли весь мой мир, мой горизонт сворачивается в одну точку; моё восприятие времени

ипространства, моё отношение к окружающим

исамому себе в корне меняется. Конечная точка достигается в тот момент, когда всёсуществование сводится к телу. То, что раньше можно было сделать, почувствовать, испытать как само собой раз-

умеющееся, без всяких усилий, становится невозможным. Раньше все мои чувства были обращены к миру, и казалось, что этому нет никаких границ

ипрепятствий, а теперь вместо этого я оказываюсь в совершенной изоляции. Лёгкость и подвижность чувств, их направленность вовне, их неустанное любопытство ко всему неизвестному, стоящему внимания – всё то, что делает возможным, осуществляет и усиливает наш контакт с окружающим миром, нашу поглощённость миром, – всё это увядает. Как мышцы атрофируются, если ими не пользоваться, так слабеют слух и зрение: «Пространство лишается содержания, оно становится необозримым, но не потому, что его невозможно обозреть, а потому, что ты больше не хочешь смотреть на него. Ты смотришь и не видишь, потому что не хочешь видеть» (Nortvedt 2001: 72).

Таким образом, чувство боли отделяет нас от всего, что не связано с этой болью. Боль, подобно магниту, притягивает внимание и энергию. Все попытки обратить внимание к внешнему миру уничтожаются в зародыше, их гасит непрерывное присутствие боли, не позволяющее забыть о себе ни на минуту. Боль становится тираном, структурирующим центром сознания личности, её чувств

ифизических ощущений и неумолимо диктует собственный смысл и значение. Весь мир личности сжимается до единственной точки, бессильно

подчиняясь всемогуществу боли. Чем больше власти приобретает боль, тем меньше власти имеет личность, вплоть до полного подчинения. Хотя боль вне всякого сомнения является моей, принадлежитмнеиникомудругому,онапринуждаетменя к отказу от себя, от принятия решений о том, что я хочу делать и какое значение это имеет для меня. Это ощущается так, словно нечто чужое и глубоко враждебное поселилось внутри меня и пожирает меня изнутри; внешняя граница между моим телом и окружающим миром уже не может удерживать всё, что угрожает или доставляет неудобство, снаружи. Происходит обратное: граница тела, отделяющая меня от всех остальных объектов

илюдей окружающего мира, уже не посылает мне сигналы о возможных угрозах со стороны мира, поскольку угроза теперь содержится внутри тела

истановится определяющим фактором всего моего существования. На языке философии это означает, что боль, локализуясь в теле, преобразует всё мое бытие в имманентное, поскольку любая попытка трансценденции (выхода вовне) становится невозможной.

Обрисованная мной феноменологическая перспектива является удачной иллюстрацией того, как боль, особенно интенсивная и продолжительная, меняет моё восприятие себя как тела,

как существа, состоящего из плоти и крови. И чем

сильнее физическая боль, тем быстрее и надёжнее всё моё существование сводится к существованию моего тела. Но каково же воздействие боли, которая не так сильно проявляется через тело?

Сейчас мы разобрали причинно-следствен- ную связь между физической болью и вызывающими её психическими факторами, на примере соматического заболевания. Идея о том, что перемены физического состояния (дисфункция, травма, задержка) могут быть вызваны чем-то отнюдь не физическим, что соматические проблемы могут быть обусловлены чем-то несоматическим, восходит ещё к Гиппократу, отцу медицины, однако заметное влияние на развитие этой идеи

внаше время оказал Зигмунд Фрейд. Теперь нам необходимо рассмотреть вопрос о том, насколько правомерно говорить о чисто психической причинности, то есть действительно ли психическая причина вызывает чисто психический эффект

вформе психической боли.

Тревога и депрессия

Тревога (angst) и депрессия – два особенно характерныхпримера психической боли.Давайте попробуем разобраться в особенностях этих форм боли.

В то время как страх является чувством, привязанным к определённому объекту внешнего мира, причёмчеловек,испытывающийэточувство,обычноимеетясноепредставлениеотом,чегоонбоится (объект страха), с тревогой всё обстоит иначе. Испытывать тревогу, или, если говорить точнее, находиться в состоянии тревоги означает, что причина

86

этого состояния личности неизвестна. Страх легко преодолеть, потому что всегда есть возможность удалить его объект или справиться с ним каким-то ещё способом; избавиться от чувства тревоги не так легко. Многие философы, особенно экзистенциалистского толка в духе Кьеркегора1, Хайдеггера

иСартра,уделялибольшоевниманиечувствутревоги. Утверждается, что чувство тревоги потенциальноспособнопробудитьчеловекаизаставитьегопоновому и более глубоко взглянуть на собственную жизнь:увидеть,чтоэтомояжизнь,моивозможности

имоя ответственность использовать эти возможности и извлекать из них максимум, делать выборы на этом пути – и эти выборы будут отражать, каким человеком я хочу быть. Тревога – это кратчайший путь к признанию и пониманию того, что я должен иметь собственное отношение к универсальным

ивсеобщим чертам существования каждого человека в этом мире. Как говорит Хайдеггер, тревога заставляет нас впервые осознать, что дело вовсе не

втом, что все смертны, а в том, что я когда-нибудь умру. Тревога делает индивидуальным то, что обычно находится в отдалении как нечто общечеловеческое и поэтому безопасное, не угрожающее лично

1 Кьеркегор Сёрен (Kierkegaard Søren) (1813–1855) – датский фи-

лософ, религиозный мыслитель и литератор. Указанная тема обсуждается, в частности, в его работе «Страх и трепет» (Кьеркегор. 1993).

87

мне – например, смертность как абсолютный конец всех моих планов. Будучи людьми, мы все смер- тны.Нотолькоямогуощутить–интерпретировать, принять, уяснить себе – свою смертность: другие не могут сделать это за меня, как и я не могу сделать это за кого-то другого.

Экзистенциализмприписываеттревогето,что я буду называть пафосом истинности. Хайдеггер говорит о подлинности, Сартр – об аутентичности. Тревога возвращает меня к самому себе, сталкивает меня с самим собой, с тем обычно игнорируемым, скрываемым и вытесняемым фактом, что единственная инстанция, приписывающая смысл

изначение всему, что составляет мою психическую реальность, – это я сам. Поэтому тревога и те переживания, которые она вызывает, составляют огромный контраст с моим повседневным существованием, проходящим в убеждённости, что смысл и значение – это нечто воспринимаемое, что я сталкиваюсь с ними и понимаю их, вступая во взаимодействие с объектами внешнего мира

ииспытывая по этому поводу различные эмоции.

Ядумаю о вещах так, как о них думается, я воспринимаю как хорошее то, что воспринимается как хорошее, я боюсь того, что пугает (как утверждает Хайдеггер), – всё время точно так же и по тем же причинам, по которым делают это все остальные; ибо я полагаю, что они делают это, как и они сами

исходят из той предпосылки, что я переживаю то же самое и точно таким же образом, как и они. Короче говоря, всё, что связано со значением и смыслом, принимается мной пассивно в моём путешествии по жизни, во время которого я сталкиваюсь с теми или иными обстоятельствами.

Теперь необходимо сказать, что найти уязвимые места в таком понимании вещей совершенно не трудно. Однако, в наши задачи не входит сделать такую философскую позицию неуязвимой для критики. Скорее, нам необходимо понять, как

ипочему тревога – в большей степени, чем чтолибо другое, – может дать толчок к разрушению

иотказу от идеи пассивного восприятия.

Что же такое тревога? Это состояние может наступить внезапно и без предупреждения. Оно может завоевать меня и потрясти до основания. Оно может вымотать меня, лишить меня сил. Я могу воспринимать ситуацию как битву, в которой тревога является моим врагом, вторгшимся на мою территорию и победившим меня, в то время как у меня нет сил помешать ему и взять его под контроль. Я могу попытаться возобновить борьбу, мобилизовать все свои силы, чтобы перехитрить тревогу, нейтрализовать её и одержать победу. Я могу попытаться выбрать обходные пути, застраховать себя от риска, не бросать ей вызов, не дразнить её.

Но жизнь на птичьих правах, когда вся моя деятельность должна совершаться так, чтобы не за-

тронуть это чувство тревоги, – это та же жизнь во власти тревоги. С того момента, когда тревога заявляет о своём появлении, у меня уже как будто нет шансов отразить её нападение. Она правит балом. И постепенно моя жизнь становится жизнью под знаком страха тревоги, её появления и того страдания, которое оно мне принесёт. Таким образом, тревога является одним их самых наглядных примеров психической боли.

Когда я весь превращаюсь в тревогу, когда тревога становится мной, когда весь мир объят этим состоянием тревоги и заражён им и когда ни один объект вне этого состояния не воспринимается и не имеет значения, – тогда тревога сливается с моей психикой. Однако, сливаясь со мной и всеми моими переживаниями, тревога становится также неотделимой от моего тела. Тревога парализуетмоёфизическоеиэмоциональноевосприятие окружающего мира, тормозит мои движения или принуждает меня совершать какие-то движения – в форме ритуалов, – и я чувствую себя вынужденным делать именно это, именно таким образом, именно столько раз и т. д. Движения и действия, которые я выполняю по принуждению и тем способом, который я не выбирал, дают мне надежду на некоторое спокойствие, передышку в водовороте тревоги. Но эта передышка лишь временная, подчинение тревоге и выполнение всех её требо-

ваний вплоть до мельчайших деталей не даёт мне победы над ней, не даёт мне свободы, а лишь укрепляет её власть надо мной.

Итак, мы видим, что тревога может сделать со мной то же самое, что и боль. И хотя тревога может быть описана как чисто психическое состояние, а боль, о которой мы говорили выше, может происходить от чисто физической травмы, это различие в происхождении не имеет ровно никакого значения, когда мы говорим о дальнейшем развитии. В обоих случаях можно успешно использовать феноменологический анализ, ориентированный на субъективные переживания.

В том, что философия экзистенциализма так озабочена проблемой боли, заключается весьма позитивное послание. «Каким образом?» – спросите вы. Разве то, что мы до сих пор говорили о боли, не свидетельствует о её исключительно негативном характере?

Говоря о тревоге как о кратчайшем пути к новому и более глубокому пониманию личной ответственности за свою жизнь, свои решения и свои возможности, мы понимаем, что речь идёт о потенциальном положительном воздействии тревоги. Тревога в этом случае воспринимается как сигнал к пробуждению, который заставляет человека задуматься о своей жизни и взять на себя ответственность. У Хайдеггера это видно особенно отчётливо,

посколькуонсвязываеттревогус«голосомсовести», который призывает нас прекратить жить в неподлинном мире, в котором мы думаем и делаем всё так же, как остальные, в мире конформизма и неосознанного копирования и воспроизведения всего общепринятого. Тревога заставляет меня покончить с такой «ориентацей-на-другого» (в терминологии Дэвида Рисмена1). Тревога принуждает меня вернуться к себе, со страшной силой отрывает меня от всего навязанного, от дел и интересов других людей, от всего внешнего и от тех «присущих» вещам смыслов, которые я более или менее пассивно принял и усвоил. Тревога создаёт пространство, в своей крайней степени – пропасть, между мной и другими, между мной и тем миром, в котором другие действуют, и передвигаются, и находят смысл. Всё дело в том, что я этого больше не делаю. Тревога лишила меня этого. И разделила всю жизнь на два периода: доеёпоявленияипосле.Япотерялсвязьмеждуними. Я пытаюсь нащупать путь назад, но мне приходится признать, что ничто уже не будет как прежде.

Однако в той экзистенциальной нищете, куда неожиданно отбрасывает меня тревога, всё же есть место для надежды, возможность перемен. Тревога заключает в себе потенциал, потому что

1 Рисмен Дэвид (Riesman David) (1909–2002) – американский со-

циолог, представитель психоаналитической ориентации в социологии и культурологии.

92

она является своего рода опытом. Опыт – это не просто переживание. Тревога – это нулевая точка существования, это дискомфорт и отчуждение человека в этом мире par excellence1. Тревога – это ничто, внутри которого я нахожусь, но не могу указать на него, не могу овеществить его, превратить в нечто внешнее по отношению ко мне и тем самым удалить от себя. Точно так же, как я не могу отделиться от своего тела, я не могу отделиться и от тревоги. И тело, и тревога являются определяющими по отношению к моему существованию, они устанавливают его границы и возможности, решают, что я есть и что я могу сделать. Когда тревога поселяется в теле – а это неизбежно, потому что она захватывает всё, принадлежащее мне, – и тело становится пропитанным тревогой, что тогда?

Мы описали путь, приводящий к тревоге, но пока ещё не сказали ни слова о пути, ведущем прочь от неё. Чтобы рассказать о нём, нам нужно остановиться на утверждении, что тревога – это опыт. Что такое опыт?

Опыт – это потрясение. Происходящее поражает меня, меняет меня и мой взгляд на мир. Опыт вырывает меня из однородного и привычного потока бытия. Опыт подразумевает прерывание это-

1 В высшей степени. (лат.).

93

го потока, радикальное изменение, вносимое в моё бытие и меняющее его. То, что было мне близко

изнакомо, перестаёт быть таковым и больше ничего не значит для меня. Однако опыт – это не только негативные переживания, связанные с обрывом привычного существования и вторжением чего-то нового. Опыт содержит также элементы, необходимые для формирования нового смысла, нахождения новой точки отсчёта. Таким образом, опыт открывает меня миру, он делает возможной

идаже необходимой некую трансценденцию, выход за пределы данного, привычного и знакомого.

Именно благодаря опыту не следует воспринимать тревогу как нечто исключительно негативное

иоднозначно болезненное. Хайдеггер как раз придерживается такого мнения. В состоянии тревоги звучит голос совести, и именно он принуждает нас к разрыву прежней схемы и получению нового опыта. Вполне естественно, что этот разрыв мыс- лится–иощущается–какнегативный,нежелатель- ный, короче говоря – болезненный. Как указывали древние греки, а вслед за ними утверждал и Гегель, между болью и опытом имеется весьма сильная связь. Опыт не может восприниматься иначе, чем как болезненный. Боль сигнализирует, что опыт задевает нас, бросает нам вызов: заняться самопознанием, признать и принять тот факт, что никто кроме нас самих не может открыть наш собственный

смысл существования, потому что смысла самого по себе не существует. Необходимость принять последствия этого разрыва, этого пробуждения и осознания ответственности за приписывание смысла,

атакже за все остальные действия и решения, которые я должен предпринять, и вызывает тревогу. Парадоксально, но в этом и состоит задача тревоги: подготовить во мне почву и направить меня к принятию этой ответственности. Другими словами, в этой картине тревога выполняет две функции: с одной стороны, тревога пробуждает меня к принятиюответственностивописанном выше смысле, с другой стороны, дискомфорт, вызванный необходимостью принимать эту ответственность, усиливает тревогу. Таким образом, тревога не только парализует, она содержит призыв к принятию ответственности за свою жизнь и свои решения и тем самым пробуждает к жизни.

Однако то, в какой степени тревога может пробуждать, является спорным вопросом. Люди, которым приходилось сталкиваться с тревогой,

атакже специалисты, работающие с такими людьми, скорее всего скажут, исходя из своего опыта, что тревога в гораздо большей степени парализует, нежели пробуждает. Относительно смыслового аспекта также принято считать, что тревога лишает вещи того смысла, который был им присущ, и что она скорее подрывает способность приписывания

смысла, нежели усиливает её. Я не отрицаю, что это так, и в этом моё мнение совпадает с мнением Хайдеггера. Однако необходимо признать, что в тревоге содержится значительно больше элементов, чем описывает стандартная клиническая картина. И с точки зрения философии это вне всяких сомнений даёт основания утверждать, что тревога может быть важным экзистенциальным опытом в жизни человека, она может стать потрясением и выбить из колеи, поставить всё с ног на голову – и именно в силу этого подрыва всех основ, в силу этой негативности тревога содержит в себе зародыш нового развития. Разумеется, тревога может высосать из человека столько сил, что не останется энергии для того, чтобы (по выражению Хайдеггера) принять вызов, брошенный совестью, – мы обязаны внести эту клиническую поправку, чтобы идея Хайдеггера выглядела более реалистично. Философская идея о том, что тревога является опытом, содержащим позитивный потенциал обновления, является верной, даже если статистика демонстрирует, что парализующий эффект превосходитпробуждающий. Для многих людей встреча с собой, со своими собственными ранами и с трудными сторонами жизни, которая оказалась возможной благодаря тревоге, которая и была этой тревогой, стала толчком к более глубокому пониманию себя и к изменению жизненного курса. Существует много путей, веду-

щих прочь от тревоги. Но для того, чтобы найти такой путь и собрать силы пройти по нему, личности нужны союзники, как в буквальном, так и в символическом смысле. Потому что сама тревога не предоставит ресурсов для того, чтобы избавиться от неё. Тревога может вызвать обострённое осознание необходимости взять свою жизнь в свои руки, того, что лишь я в конце концов могу спасти себя от тревоги. Однако тот факт, что я должен самостоятельно найти выход из состояния тревоги, вытащить себя из него за косичку, может только усилить чувство тревоги. В подобном случае тревога, или, точнее, представление о тревоге как о состоянии паралича, может сработать как снотворное, стать причиной отказа от дальнейшей борьбы. Как мы уже видели, страх – наш злейший враг в борьбе с тревогой, он может усилить её хватку.

Здесь, однако, возникает ещё один, более глубокий вопрос, и он требует разъяснения. Я уже не- сколькоразупоминал,чтобытьчеловеком–значит приписывать смысл и значение всему окружающемунас,ичтокаждыйчеловекнесётответственность за это, а также за то, чтобы придерживаться того смысла–оценки,толкованияиприоритета,–кото- рый он выбираает. То есть, смысл создается активно, а не принимается как данность; он направлен из субъектавовне,анаотобъектоввнутрь;смысл–это нечто, существующее для меня, а не само по себе.

Такой взгляд на вещи – можете называть его экзистенциальным – содержит несколько очень важныхдогадок,акрометого,какмнекажется,соответствует веяниям времени. Однако он не охватывает всю картину взаимоотношений между человеком и болью. Как мы вскоре отчётливо увидим, вопрос о характере боли, о её смысле и значении – это не тольколичноеделокаждого,котороерешаетсяперсональнокаждымчеловеком.Этотвопросзаставляет нас остановиться на качествах боли как таковой, как феномена, тех свойствах реальности боли, которые независимы от воли субъекта. Помимо собственных свойств феномена боли, существует ещё влияние общества (в моём лексиконе – культуры)

на то, как личность интерпретирует и переносит

боль в своей жизни и в жизнях других.

Давайте для начала разберёмся с Сартром. Как мы помним, Сартр утверждал, что я выбираю свои чувства. Это его утверждение основывалось на теории, которая гласит, что личность существует отдельно от чувств, что они являются внешними по отношению к личности, и личность может манипулировать ими. Поэтому от нас – от каждого из нас – полностью зависит то, как мы будем моделировать – придавать образ, форму и содержание – чувства, которые мы демонстрируем в той или иной ситуации. В пример приводилась, как мы помним, печаль, которую можно «отменить»,

а затем вновь вернуть, когда гость ушёл и ситуация снова стала подходящей для чувства печали, то есть когда я больше не рискую из-за этого чувства потерять лицо или испытать какое-либо неудобство.

Мы помним также, что я отверг все предпосылки сартровской теории. Мой главный аргумент заключался в том, что наши отношения с конкретным чувством – внутренние, дорефлексивные, а не внешние и манипулятивные. Испытывая чувство, мы находимся в нём, полностью присутствуем в нём, и как следствие находимся под его влиянием. Не я формирую чувство, а чувство – именно здесь и сейчас – формирует меня, придаёт направление моему ощущению мира, восприятию его в самом широком понимании. В этой связи Хайдеггер очень верно говорит о расположенности (нем. Befindlichkeit), то есть о том, что чувство приводит меня в определённое настроение, влияющее на ощущения, восприятие и интерпретацию мира, на что я обращаю внимание и каким образом я это делаю. Грубо говоря, Сартр считает, что чувство находится передо мной, подобно объекту, над которым можно производить различные действия, а Хайдеггер показывает, что чувство и то настроение, в которое оно нас приводит, находится за мной; между мной и чувством нет дистанции, мы едины, и оно управляет мной и определяет, как я смотрю на мир, в то время как я не могу увидеть это чувство.

Чувство – это способ существования в мире.

Когда мы перешли от рассмотрения чувств вообще к рассмотрению страха, мы сказали, что Хайдеггер подчёркивает важность той роли, которую играет выбор. Позитивный, творческий потенциал тревоги заключается в получении опыта и принятии ответственности за свою жизнь, в осознании, что всегда лишь я выбираю, какое значение (важное или неважное) и какой смысл будут иметь различные события, феномены и действия в моей жизни. Так мы пришли к тому, что смысл – это всегда нечто, существующее для меня.

Что же случилось? Дело в том, что произошло некоторое смещение акцентов (аберрация). Сартр утверждает, что я выбираю чувство как таковое,

аХайдеггер отрицает это (и я склонен с ним согласиться), чтобы затем сказать, что в отдельно взятом случае с чувством тревоги я всё-таки делаю выбор, показываю своё истинное лицо. И именно потому, что в данном случае на кону оказывается моя идентичность, моя сущность, тревога приобретает такоеважноеэкзистенциальноезначение,илипафос истинности, как я назвал это выше. Уклонившись от выбора, я продолжу жить в неистинном мире. Короче говоря, ситуация выбора сужается и теперь касается не всех чувств как таковых (Сартр),

атолько одного конкретного чувства – тревоги (Хайдеггер), которая и делает этот выбор возможным. Строго говоря (по Хайдеггеру), я выбираю не

тревогу как таковую, но, находясь в состоянии тревоги (будучи тревожным), я делаю самые важные выборы в своей жизни, те выборы, которые показывают мою глубинную и настоящую сущность, кто я есть и кем хочу быть. Тревога – это трамплин для совершения экзистенциальных выборов, осознания своих возможностей и тем самым принятия полной ответственности за свою жизнь.

Встаёт вопрос, насколько эта свобода выбора, сама возможность выбирать, и выбирать по собственному желанию, реальна при ближайшем рассмотрении. В связи с нашей темой этот вопрос имеет важное значение, поскольку проливает свет натемуболи:являетсялибольчем-то,чтомывыби- раем, ведь боль тоже является своего рода чувством (по крайней мере, явлением того же порядка)?

Не углубляясь в то, как отвечают на этот вопрос СартриХайдеггер,яхочусказать,чтомынесвободны выбирать боль, которую мы ощущаем, и таким образомнеможемеёотменитьпосвоемужеланию. Мы не вольны распоряжаться болью и управлять её присутствием или отсутствием. Кроме того, от нас (от наших способностей, воли, желаний и чувств по этому поводу) не зависит интенсивность боли, её кратковременность или продолжительность, её характер.