Философия боли. Монография

«миром» с другими.) Итак, боль человека, испытывающего её, невыразима («inexpressible»1). Характерно, что мы, пытаясь найти слова для описания боли, мямлим «это как будто…» или «сейчас такое чувство, что…», не будучи в состоянии ухватить суть, саму сущность боли. У нас есть потребность выразить боль, поделиться тем, что прежде всего остального в нашем существовании является внутренним и невыразимым.

Пыткаобладаетнаредкостьстабильнымхарактером. Отдельные её формы и методы повторяются везде,отэпохик эпохе,откультурыккультуре,лишь с небольшими вариациями одних и тех же базовых элементов. Пытка состоит из двух этапов: физическоговоздействия,причиненияболиивербального воздействия, допроса, задавания вопросов жертве. Первое редко бывает без второго. Как следует понимать отношение между этими двумя действиями?

Скэррисчитает,чтоэтоотношениечастопонимают неправильно. Это неправильное понимание объясняется тем, что мы очень легко принимаем за чистую монету то, что говорят о цели пытки мучители, а именно: боль причиняется жертве для того, чтобыдостичьопределённойцели,тоестьполучить информацию, которую жертва даёт на допросе. Но на самом деле всё наоборот. Боль и есть цель, а не

1 Невыразимый (англ.).

22

средство для чего бы то ни было. Информация не является целью, она является мотивом мучителей, придающим боли чисто инструментальную функцию и логически открывающим такой путь к нужной информации, который лежит через боль, а не в обход её, что как раз не практикуется. На допросе мучитель задаёт вопросы жертве так, как будто именно эти вопросы, на которые ещё не получен ответ, являются причиной его жестокости, как будто ответы играют решающую роль. Но если вопросы задаются так, как будто ответы имеют какое-то значение, это ещё не означает, что ответы на самом делезначатхотьчто-нибудь.Нотогдаскакойжеце- лью задаются вопросы? Если ответы, выжимаемые из жертвы, не имеют заявленной ценности, почему бы просто не прекратить допрос и не сосредоточиться исключительно на причинении боли?

Ответ Скэрри состоит в том, что допрос – когда одна сторона задаёт вопрос, а другая должна дать ответ – придаёт пытке психологическое мотивационное обоснование и моральную справедливость.Или,говоряточнее,создаётихвидимость. Смысл в том, что в результате допроса жертва обычно совершает так называемые «признания», и такие «признания», в которых обычно фигурируют другие люди, часто родные и близкие жертвы (супруг, дети, друзья, политические союзники), имеютстатуспредательства.Насколькосерьёзно

23

это предательство, зависит от того, кого именно выдали и как это повлияет на его (их) дальнейшую судьбу. Вдумайтесь в эти слова: «предательство», «признание», «выдача»; «сломаться», «выдержать»; «он быстро сломался», «он оказался стойким и не сломался, несмотря на все мучения». Все эти слова не нейтральны, но содержат моральную оценку.

Итак, мы приближаемся к глубинному смыслу,

к ответу на вопрос о том, почему пытка включает

всебя допрос. Происходит буквально следующее: жертве приписывается некая моральная ответственность, своего рода agency1: жертва может оказывать сопротивление или сломаться, она может быть сильной или слабой, может терпеть сильную боль или не терпеть совсем, может бескорыстно выносить величайшие испытания ради того, чтобы другиебылисвободны,аможеткапитулироватьпри первых признаках боли, когда страх за собственнуюшкуруиблагополучиезатмеваетвсёостальное. Короче говоря, мы как сторонние наблюдатели и как общество в целом участвуем в оценке жертвы посредством оценивающих слов. Мы говорим о «стойкости» или «мужестве» в обстоятельствах, которые мы – не вникая серьёзно в смысл этих слов – называем «нечеловеческими условиями». Таким образом, ответ на поставленный нами вопрос

1 Миссия, функция (англ.).

24

заключается в том, что допрос в целом и признание в частности выполняют функцию блокирования эмпатии у мучителя, то есть его способности оказаться вовлечённым в боль жертвы в форме симпатии или сочувствия. Если представлять пытку как в некотором роде «случайный» инструмент достижения цели, внешней по отношению к пытке — например, информация, признание, выдача сообщников, — внимание (как мучителей и самой жертвы, так и посторонних наблюдателей) отвлекается от боли, причиняемой жертве, и тем самым от самой жертвы как от личности, вызывающей сочувствие. Внимание переносится на жертву, но не

вкачестве жертвы, а в качестве участника событий, который сам несёт ответственность и своими действиями – молчанием или признанием – определяетстепеньпричиняемойемуболи.Такимобразом функция деятеля и значительная часть мораль-

ной ответственности переносится с мучителя на жертву, а этого мучителю и нужно. Короче говоря,

вцентре внимания оказывается «активное» участие жертвы в определении собственной участи.

Когда в результате пытки жертва совершает признание, сторонний наблюдатель описывает это как отказ от всего, что прежде было важно для этого человека: семья, друзья, родина, дело и идеалы, за которые он боролся и был готов, если придётся, отдатьзанихсвоюжизнь.Этопредательствоиотказот

25

всего, из чего состоит личность в психологическом смысле. Однако, сама жертва пытки воспринимает это иначе. Потому что причиняемая жертве боль приводит к тому, что весь наш тварный мир со всем его ментальным и психологическим содержанием, всем, что обычно концептуализируется, утверждается и вербализуется с помощью языка, весь этот объективный мир, внешний по отношению к телу, перестаёт восприниматься как реальный, действительный мир. Единственное настоящее, единственное реальное – короче говоря, действительность – теперь обращена внутрь, к самому индивиду, а не вовне, к общему для всех нас миру. Это тело. И тело состоит из боли, тело и есть боль, а боль и есть тело. Всё остальное несущественно, не-значительно, не имеет веса. Боль усиливается до такой степени, что становится подобием смерти, когда все чувства ведут к смерти и прочь от жизни. Поскольку смерть становится очень близкой и может наступить в любой момент, она как будто уже началась.

Боль и власть – две абсолютно несоединимые величины в пытке. Они находятся в отношениях обратной пропорции: чем больнее жертве, тем больше власть мучителя. Близость боли означает потерю некого глубоко личного мира, состоящего из содержания психики, инициативы и смысла. Этот мир может существовать только в отсутствие боли. Боль заставляет жертву отказаться от своего

мира, и чем сильнее эта боль, тем больше власть мучителя, позволяющая ему задавать параметры мира жертвы. В пытке происходит буквально следующее: боль одного человека становится властью другого. Как мы уже заметили выше, обычно пытке приписывают мотив и тем самым определённое психическое содержание, а именно – добыть так называемую «ценную информацию». Однако признание жертвы имеет другое значение: когда в какой-то момент жертва «ломается» и начинает говорить, тем самым она отказывается от всего своего психического содержания, от своей самобытной ментальности. То, что якобы означает всё для мучителя, в конце концов уже ничего не значит для жертвы.

Сказанное выше касается одного общего условия любой сильной физической боли. Сознание

ивсе прочие чувства могут быть обращены вовне только тогда, когда тело содержится в порядке, функционирует безупречно и может передвигаться в безопасной среде; только тогда человек может иметь свой внутренний мир, заполненный психическим содержанием. Эта способность, совершеннонеобходимаядляцелеполаганияидеятельности

итаким образом решающая в повседневной жизни каждого из нас, радикальным образом подрывается сильной физической болью в целом и пыткой

вчастности. Боль заставляет тело обратиться против личности. Точнее, функции тела – способность

двигаться, голод, жажда, испражнения, органы чувств – обращаются вовне, гротескно увеличенные, расширенные и извращённые по сравнению с нормальными проявлениями. Главная уловка мучителя состоит в том, что он превращает тело жертвывеёзлейшеговрага,всамыйэффективный инструмент причинения боли, в абсолютизацию личности как тела, что неизбежно ведёт к утрате – разрушению–мираличности,еёспособностивос- принимать мир вне себя, вне тела. Тело становится единовластным правителем, потому что оно разрушается, и это разрушение столь болезненно, что боль вынуждает жертву отказаться от всего содержания своей психики, от всех прочих объектов своего внимания и органов чувств. Пытка демонстрирует, что физическая боль обладает властью разрушить мир личности, её самость и её голос.

В обычном случае боль человека будет субъективно реальной, но не объективированной, невидимой для окружающих. Пытка представляет собой чистую объективацию боли, она выворачивается наружу и становится видимой для всех имеющих глаза, не подлежащей сомнению реалией нашего общего внешнего мира лишь для того, чтобы в ту же секунду подвергнуться отрицанию. Потому что именно это и происходит, по мысли Скэрри. Тот «мир», который создают свидетели боли, в первую очередь те, кто причиняет эту боль

иимеет власть усилить и ослабить её, ненадолго остановиться и потом вновь начать пытку, – это мир зрителей, которые видят боль жертвы только затем, чтобы тут же отвергнуть её реальность (психическую, человеческую и моральную). В этом можно разглядеть структуру пытки: сперва причинение физической боли, затем объективация (видимое проявление) субъективных атрибутов боли (крики, кровь, подёргивания, повреждённые части тела) и затем преобразование объективированных атрибутов боли в знаки отличия, символы власти, в демонстрацию всемогущества мучителей

итого режима, который они представляют. Это всемогущество паразитирует (прямая функция) на бессилии жертвы, выражающемся в отказе от себя, мира и голоса, до которого доводят жертву

ибесспорным доказательством которого является «признание». Короче говоря, выставленный напоказ репертуар причиняемой и возможной боли толкуется как демонстрация власти мучителя

ирежима. Чем сильнее боль, тем больше власть. Что может остановить мучителя? Скажем, тот

случай, когда реальность боли просачивается в сознание мучителя (Скэрри) или, говоря моими словами, когда мучитель открывается и становится способным к сочувствию по отношению к жертве. То,чтоэтогонепроисходит,разумеется,неслучайно. Таково необходимое условие того, чтобы пыт-

ка могла начаться и продолжаться, невзирая на то, как разрушительно со временем боль действует на жертву. Одновременно причиной и следствием причинения и объективации боли является отрицание реальной природы этой боли, и эти причина и следствие образуют порочный круг, одновременно усиливая друг друга: отрицание усиливается действиями мучителя и в свою очередь усиливает его дальнейшие действия. И дело не в том, что чувство власти ослепляет мучителя, власть вообще не является предпосылкой для слепоты; всё дело в том, что «его слепота, его умышленная аморальность и есть его власть, или во всяком случае значительная часть этой власти» (Scarry 1985: 57).

Отношение всех известных цивилизаций к человеческому телу таково, что обращение с телом должно быть совместимо с его базовыми потребностями, которые должны удовлетворяться: посредством строительства домов, обогрева, добычи и приготовления пищи, обустройства отхожих мест и т. д. Культурные традиции и ритуалы способствуют тому, чтобы с телом обращались подобающим образом, с тем чтобы сознание и все его функции могли обратиться к внешнему миру, за пределы тела, и решающей – и как правило молчаливой – предпосылкой для такой возможности является, таким образом, интактность тела. В этом смысле пытку можно обозначить как процесс, об-

ратный ходу цивилизации. Как нам известно из документированных историй пытки, собранных во всём мире – последняя относится к бурно обсуждаемой тюрьме Абу-Грейб, которую американцы содержат в Ираке, – жертва подвергается сильнейшему шоку из всех, которые можно пережить, в буквальном смысле испытать. Все культурные артефакты и ритуалы, обычно предназначенные для защиты тела, один за другим меняют свою функцию с защиты тела и обращения личности вовне на совершенно обратную, а именно – функцию орудия разрушения неприкосновенности тела и ресурса, позволяющего направить внимание на окружающий мир.

Как это происходит? Первое, что делает мучитель после прибытия жертвы, – проводит экскурсию по помещению, где вскоре начнётся пытка. «Взгляните сюда»,– говорит он и берёт в руки кухонную утварь, с которой жертва хорошо знакома и ежедневно использует в быту. «Тут у нас острый разделочный нож, а вот пустая стеклянная бутылка; а вон там стоит стол и стул. Всё это нам очень скоро пригодится». Другими словами, всё, что за пределами пытки делает окружающий материальный мир таким надёжным и комфортным, всё, что было на сторонетелаиегопотребностей,теперьбезжалостно обращается против него, наравне со многими другими инструментами, способствующими разру-

шению тела, превращая – извращая – его функции

ипотребности в средства усиления боли. То, что раньше было неразрывно связано с благополучием

инаслаждением – еда, питьё, половые органы,– методически преобразуется в телесные инструменты (поводы) для причинения крайней формы неудобства и унижения. Скэрри описывает это преобразование как антагонистическую игру между болью

ивластью, физическим и психическим, распределенными между ролями мучителя и жертвы:

«Несмотря на то, что мучитель доминирует над пленником и физически, и вербально, для абсолютного доминирования требуется, чтобы основа существования пленника в мире становилась всё более и более физической, а основа существования мучителя – всё более и более вербальной; чтобы пленник превратился в сплошное огромное тело, не имеющее голоса (для вербализации собственного мира, психического содержания. – Прим. А.Ю. Ветлесен.), а мучитель – в сплошной огромный голос (состоящий на самом деле из двух голосов, своего собственного и вынужденного голоса жертвы в форме признания

– А.Ю. Ветлесен), не имеющий тела; чтобы пленник в конце концов начал воспринимать себя исключительно посредством органов восприятия, а мучитель себя – исключительно посредством экспансии. Все способы, которые мучитель использу-

ет для того, чтобы подчеркнуть свою оппозицию и дистанцию по отношению к пленнику, следует понимать как способы дистанцироваться от тела. Наиболее радикальный способ сделать это – отрицание боли другого человека» (Scarry 1985: 57).

Не будет преувеличением утверждать, что отрицание мучителем боли жертвы является важнейшей предпосылкой для успешного проведения пытки. В тот момент, когда мучитель хоть на миг усомнится в этом отрицании и результате, он станет уязвимым для осознания, что фактически занимается разрушением другого человека – от наружных физических покровов до внутреннего психического мира, – в этот момент, возможно, начнёт клониться к закату его карьера талантливого палача. Потому что мучитель должен твёрдо, без всяких исключений придерживаться правила: боль, демонстративно причиняемая жертве и очевидно мучительная для неё, обладает только физической реальностью, в отличие от моральной реальности, которая подразумевает человеческое соучастие и эмоциональное сочувствие. Талантливый палач – это человек с острым объективирующим взглядом, распознающим слабые места жертвы. Он в точности знает, куда надо ударить, чтобы наиболее эффективно разрушить личность и весь её внутренний мир. Чтобы сохранитьэтот взгляд, чтобы культивировать его в его одномерности, мучитель дол-

жен отрицать и нейтрализовать любую склонность к со-чувствию жертве и развивать способность к отстранённому наблюдению и регистрированию реакций, которые вызывает боль. Объективация, о которой мы ведём речь, – это представление о жертве как об объекте; нарушение объективации подразумевает возможность восприятия жертвы как человека. Идеологически обусловленное превращение человека в «одного из них», в представителя – одного из многих – группы, которую мы ненавидим, боимся или презираем в схеме «мы- против-них», может быть отменено, когда эти коллективныеиотчуждающиеопределениязаменяются спонтанной и основанной на чувствах встречей двух людей, – встречей, в которой каждый прежде всего является самим собой, а не олицетворением или напоминанием о коллективных явлениях, которых мы привыкли бояться, с которыми мы привыкли бороться. Другой всегда воспринимается как «один из них», т. е. один из евреев, коммунистов, капиталистов, террористов и т. д. Позволить другому выступать в качестве индивида, на фоне своей собственной индивидуальности, означает придать встрече с ним или с ней (в данном случае – с жертвой пытки) человеческие и моральные качества, так что мучитель в свою очередь чувствует свою индивидуальную ответственность за то, что он выбирает сотворить над своей жертвой.

Боль, которая длится: болезнь

Пытка – это суровый опыт, который немногим доводилось испытать. Однако люди, страдающие от особенно мучительных болезней (особенно хронического характера), могут переживать нечто подобное – в том смысле, что жизнь редуцируется до боли и что жизнь, которая состоит лишь из боли, безостановочной и бесперспективной, представляет собой совершенно иную форму существования, чем та, что известна здоровым людям и воспринимается ими как должное. Говорят, что люди,

страдающие хроническим (неизлечимым) сифилисом, особенно его разновидностью под названием нейросифилис (при котором человек теряет способность контролировать функции тела, так что все движения приобретают характер неконтролируемых спазмов), обладают самым полным опытом превращения жизни в сплошную боль. Ощущение боли становится всеобъемлющим, заполняет собой всё пространство и время, не оставляя ничего кроме себя. Тотальное ощущение боли равнозначно тотальному истощению воли и смысла. Безвольная личность, для которой ничто в жизни больше не имеет цели и смысла, уже не является личностью в значении вместилища человеческой индивидуальности (субъективности).

А как же боль, которая не является физической? Боль, которую мы не видим, которая приходит не извне?

Ведь человеческая способность испытывать боль относится не только к физической боли. Удар топором по ноге приводит к травме, травма имеет объективный характер, её могут наблюдать другие люди, и те, кто обладает соответствующей квалификацией, могут предпринять попытку её вылечить. Я предполагаю, что моя боль от удара топором по моей ноге будет идентична боли любого другого человека, оказавшегося в той же ситуации, и как следствие будет проявляться таким же

образом, вызывать ту же реакцию и потребность в утолении боли. Будучи людьми, мы исходим из того, что все мы примерно одинаковы в том, что касается способности испытывать боль и реакции на причиняемые нам физические страдания. Различия между нами как индивидами не играют здесь никакой роли. Мы предполагаем, что когда речь идёт об ощущении физической боли, мы прозрачны и абсолютно понятны друг для друга, невзирая на культурные различия и даже расстояние во времени. Точно так же мы знаем – и знаем слишком хорошо, – что это понимание можно блокировать, что его можно вывести из игры и заменить чувством абсолютной отстранённости и не-вовлечения в чужие страдания, при этом оставаясь в состоянии чувствовать свою собственную боль. Элейн Скэрри, как мы заметили, постулирует огромноеразличие–настоящуюпропасть–между моей болью и твоей болью, этот «онтологический раскол», который она воспринимает как данность. Однако я утверждаю, что видимая физическая боль другого человека спонтанно становится понятна мне, я знаю, что он испытывает в силу собственного опыта, который я естественным образом приписываю другому в аналогичной ситуации. Раскол, который согласно мнению Скэрри является изначальным и онтологическим, в моём представлении таковым не является. Я считаю, что он требу-

ет объяснения, поскольку возникает и начинает доминировать в определённых обстоятельствах. Тот факт, что такие обстоятельства во многих ситуациях имеют место, что они воспроизводятся вновь и вновь, я безоговорочно признаю, тем самым признавая и эмпирическую актуальность указанного труда Скэрри.

Почему же мы, как я утверждаю, так понятны, я бы сказал – так прозрачны друг для друга, когда речь идёт о способности испытывать боль? Может быть, потому, что физическая боль неизбежно оттягивает внимание на тело, а мы считаем, что наша телесная природа одинакова, что именно она прежде всего объединяет людей?

Такова медицинская и естественнонаучная концепция человека как существа из плоти и крови, таков и здравомыслящий взгляд на тело. По своим функциям, равно как и по способности испытывать боль, человеческое тело едино, в том смысле что оно одинаково у всех людей, с некоторыми вариациями в зависимости от пола и возраста. Но эти вариации не настолько велики, и любая женщина может лучше узнать своё тело, прочтя книгу «Женщина, познай своё тело». Тема тела как раз позволяет написать книгу, которая будет актуальна для всех. Именно допущение, что тела всех людей одного пола примерно одинаковы, позволяет профессионалам, специализирующимся на

физических потребностях, болезнях, старении

итак далее, применять свои общие знания о человеческом организме к каждому конкретному телу, с которым им приходится работать.

Видовая и физиологическая гомогенность даёт таким образом научный фундамент для всеобщего восприятия физической боли как ощущения, общего для всех людей, испытывающих боль. Другими словами, решение о том, что причиняет боль, принимаю не я (уникальная личность и носитель моего тела), но моё тело (человеческое тело). Разумеется, тело, которое корчится от боли, причиняемой ранами, которые мне нанесли, это моё тело, а не чьё-нибудь ещё; я ощущаю свою боль в первом лице единственном числе, и я, конечно же, могу усомниться в твоих словах, когда ты уверяешь меня, что ты понимаешь и даже чувствуешь мою боль. Потому что боль, которую

яиспытываю, воспринимается как беспрецедентная. Если переживание боли и меняет что-то в моём восприятии окружающего мира в целом

идругих людей в частности, то это изменение состоит в обрушивающемся на меня чувстве одиночества, которое я никогда прежде, до появления боли в моей жизни, не испытывал. Чем более тотальной, всепроникающей становится боль, чем больше степень присутствия и различные вариации глубины, интенсивности и продолжительно-

сти боли становятся единственной темой моего существования, тем больше я воспринимаю это как выход за пределы общечеловеческой вселенной, членом которой я был до появления боли, наравне со всеми остальными. И теперь, когда в фокусе остаюсь только я и моя боль, я словно не могу вырваться за пределы себя самого. Я редуцируюсь до своего тела, что философы называют чистой имманентностью: тело как тюрьма, имеющая физическое и пространственное измерение и, следовательно, свои границы, совпадающие с границами моего собственного мира. Поскольку боль отбрасывает меня к себе самому, к себе как к телу, и только телу, и поскольку тело оказывается не в состоянии носить меня, поддерживать моё чисто физическое и биологическое существование, я хочу отказаться от своего тела, а значит, и от дальнейшего существования. Очень скоро я больше не захочу жить, поскольку жизнь перестала быть протяжённостью между комфортом и дискомфортом, радостью и страхом, разгоранием и затуханием. Чередование того, что доставляет мне радость и причиняет неудобство, прекратилось, остался только один полюс шкалы.

Другими словами, я хочу сказать, что способность испытывать боль содержит в себе нечто общечеловеческое, некое ощущение, которое нас всех объединяет. Но как только мы начинаем раз-

мышлять о том, что такая боль делает со мной,

особенно когда эта боль предельно интенсивна или продолжительна (как в случае хронических болей), сразу появляется сильный индивидуализирующий элемент. Я испытываю то, что в принципе могут испытывать все люди. Но у меня свой способ справляться с этим состоянием, и именно этот способ может кардинально отличать меня от всех остальных людей.

Когда физическая боль отнимает у меня все жизненные силы, это грозит мне не только изоляцией и одиночеством, отделённостью от всего, что меня окружает. И не только тем, что весь мир сужается до одной-единственной точки: навязчивая реальность боли превращает мир в место для страдания и только, превращает страдание в мой единственный мир. Когда тело, превратившееся в источник боли, сужает рамки моего существования, я теряю ощущение, что другой человек может понять меня, что я значу столько же, сколько и он. Теперь я со своей болью нахожусь по одну сторону, а все остальные, не испытывающие боли, – по другую. Чем больше я сливаюсь со своим телом, испытывающим страдания, тем больше отдаляюсь от всех остальных людей со всеми их проектами в окружающем мире за пределами моего тела и его боли.