Философия боли. Монография

Философы Макс Хоркхаймер1 и Теодор Адорно2 дают следующий ответ на этот вопрос, касающийся положения культуры в нашем обществе на сегодняшний день. Контроль над природой, которого удалось достичь современному человеку, не играет никакой роли в достижении свободы и счастья, если человек не научился контролировать себя, то есть свою собственную деструктивность, которая и является источником беспорядка, несчастья и жестокости. Не следует понимать это так, что внутренняя природа представляет собой однозначную опасность и должна быть взята под контроль. Вовсе нет. Слишком сильный самоконтроль и самоотречение, строгий режим и отсутствие терпимости по отношению к каждому спонтанному импульсу могут привести к тому, что люди будут хвататься за любую возможность дать выход всему запретному и подавленному. Так, все идеологии и практики, основанные на насилии, дают полную свободу физическому выражению жестокости и даже приводят более или менее убе-

1 Хоркхаймер Мах (Horkheimer Max) (1895–1973) – немецкий фи-

лософ и социолог, основатель Франкфуртской школы социальной критики.

2 Адорно Теодор Людвиг Визенгрундт (Adorno Theodor Ludwig Wiesengrund) (1903–1969) – немецкий философ, социолог леворадикальной ориентации, музыковед. Один из главных представителей Франкфуртской школы, автор многих работ по проблемам культуры, искусства, литературы, теории познания, философии морали, социологии.

дительные моральные оправдания этому. Гораздо важнее научиться самопринятию, самообладанию и признать тот факт, что наша внутренняя природа имеет не только хорошие, но и плохие склонности. Согласно Мелани Кляйн, последнее может послужить источником глубокого страха

заразить хорошее плохим, отравить любовь нена-

вистью, проще говоря, ненароком разрушить самое дорогое. Признание того, что мы можем быть источником как хорошего, так и плохого, а также способность различать, что есть что, послужит для некоторых из нас причиной уменьшения потребности проецировать наши собственные конфликты на других (проективная идентификация в терминологии Кляйн) и бороться с ними в их лице. В нас сидит склонность к насилию и источник беспокойства, они движут нами, и мы должны с этим смириться; мы не выбирали эти внутренние движущие силы, но мы несём ответственность за то, как относиться к ним соответственно нашей зрелости и степени самообладания.

Боль и жестокость

В разговоре на тему боли и нашего отношения к ней, нам не обойтись без упоминания о жестокости. Жестокость, или, в нашем случае, садизм (который не равен жестокости, но является её важной составляющей) не является для нас новым словом в связи с тем, что мы уже обсуждали пытку. Однако сейчас перспектива будет несколько иной. Жестокость соотносится с моим утверждением о связи боли и неотъемлемых условий существования, что можно проиллюстрировать цитатой из аме-

риканского философа Ч.Ф. Элфорда (Alford 1997: 108): «Жестокость разрывает границы, делающие нас людьми». Желание совершить нечто плохое, причинить страдание и есть этот разрыв границ. Давайте поразмышляем на эту тему.

Как я уже упоминал вскользь, принятое и часто повторяемое утверждение о том, что люди испытывают отвращение к боли и стремятся её избежать, – это только половина правды об отношении к боли. Другая половина правды состоит в том, что мы стремимся к боли, усиливаем её, вызываем её и восхищаемся ею – как своей болью (что сложно понять), так и болью других (что понять несколько проще). Как мы постепенно увидим и осознаем всю важность этого, боль в значительной степени связана с границами: с тем, как границы устанавливаются, нарушаются, и с тем, какмы–какотдельныеиндивидыикакчастькуль- туры – относимся к границам. Границы бросают вызов. В рассматриваемом сейчас смысле границы – это нечто, с чем мы вынуждены сталкиваться

икак-то справляться. Как мы это делаем? В общем

ицелом мы либо уважаем границы и стараемся их не нарушать, приспосабливаемся к ним, подчиняемся им; либо же мы делаем всё, что в наших силах – как культура и как личность, – чтобы нарушить их, изменить их, перенести или отменить,

и совершаем бесчисленные попытки взять их под контроль и использовать в собственных целях.

Жестокость — это намеренное причинение страдания другому человеку против его воли. Я сказал, что жестокость связана с пересечением границ. Вопрос в том, почему нас так тянет нарушать границы. Я думаю, что на этот вопрос можно дать несколько верных ответов и что жестокость является ключом к одному из них. Элфорд пишет, что «границы пугают так же, как и их отсутствие, потому что они говорят нам, что мы люди, мы подвержены принуждению, случайности, морали

исмерти. Всё, чем мы являемся, всё, чем мы становимся, исключает для нас возможность быть

истановиться тысячами других вещей» (Alford 1997: 102). Причинить зло реальному, а не воображаемому объекту – значит пересечь границы, разорвать их; убить – значит возвысить себя до позиции хозяина жизни и смерти, ощутить – пусть всего лишь на миг – всемогущество, стать неуязвимым, бессмертным, независимым. Это равносильно тому, чтобы предъявить права на важнейший элемент существования – элемент витальности, жизненности, силы – и тем самым отказаться признавать, что мы не имеем власти над существованием, что жизнь можно только проживать в единстве противоположностей: витальности и смерти, где одно не имеет смысла без другого.

Элфорд связывает жестокость с садизмом. Нашей темой не является жестокость как таковая, со всемиеёпричинами,формамииследствиями.ЯвоспользуюсьрассуждениямиЭлфорда,потомучтоони проливают свет на некоторые стороны феномена боли, на которых мы ещё не останавливались.

Садизм понимается здесь как активные попытки одного человека причинить контролируемую боль другому человеку вместо того, чтобы – в сознании садиста нет места другим альтернативам – испытать боль самому. Проще говоря, для садиста всё сводится к или – или: либо я, либо другой. Логика заключается в том, что всю боль, которую я не переношу на другого, то есть не причиняю ему, мне придётся перенести самому. Таким образом, садист справляется с болью путём переноса, а не трансформации: в форме вымещения её во внешний мир, а не преобразования во внутреннем мире при помощи символов. Для того, чтобы утихомирить боль, садист использует других людей. Таким образом, садизм заключается в том, чтобы взять боль – в буквальном смысле – в свои руки. Это означает предпринять какие-то активные действия, чтобы посредством их избавиться от боли, переложить её с себя на другого, как если бы боль была физическим объектом, который можно переместить с места на место, предметом, который можно контроли-

Желание преодолеть страдание, саму чувствительность к боли характерно для многих агрессоров. Важно при этом понимать, что чувство облегчения (хотя бы и ненадолго) от причинения страданий другим людям и самого вида этих страданий возможно только в том случае, если агрессор признаёт для себя, что он «знает», что значит страдать так, как страдает теперь другой. Он знает это, поскольку является таким же человеком, как и другой; и он должен позволить другому оставаться человеком, чтобы продолжать идентифицировать себя с ним. Таким образом мы можем утверждать, что садист признаёт реальность страдания в жизни человека настолько, что идеализирует его, а именно: рассматривает способность выносить страдание как признак внутренней силы, как делает это иногда Ницше по мнению Элфорда и как, если перейти от философов к практикам, упоминал глава СС Генрих Гиммлер в своих речах к офицерам, отвечавшим за деятельность концлагерей:

«Всемызнаем,чтоэтозначит,когдапереднами лежат сто мёртвых женщин и детей – или тысяча. Однако я думаю, что мы выполнили этот приказ – один из самых трудных приказов в истории – так, что это не привело к психическим травмам наших солдат. Опасность была реальной: с одной стороны – опасность стать жестоким и потерять уважение к человеческой жизни, с другой – опасность

стать слишком мягким и сломаться, и грань между ними очень тонка. Но мы были стойкими и сделали то, что должны были сделать, и всё же остались людьми… Это глава нашей истории, подобных которой никогда не было и не будет» (Гиммлер, цит.

по: Sereny 2000: 295).

Необходимо признать, что от идеализации собственного страдания до идеализации причинения страданий другим всего один шаг, особен-

но если способность терпеть боль возвышается до признака силы, до статуса испытания в жизненной «борьбе». В этом случае реакция индивида на боль считается основным свидетельством о том, кто он есть, из какого материала он сделан. Исторические примеры – в особенности истребление евреев нацистами – показывают нам, что закалка в форме целенаправленных «упражнений» в выдерживании всё более сильной боли без единого признака неудовольствия является подготовительным манёвром и даже условием для того, чтобы впоследствии причинять выбранным жертвам огромные страдания, не испытывая по этому поводу никаких эмоций. Оставаться твёрдым тогда, когда легче было бы смягчиться, продолжать действовать тогда, когда прекращение действий принесло бы огромное облегчение, – именно это и является испытанием характера, которое проходят только «самые лучшие» (Гиммлер). В конце этого пути мы

не является внешним и не является следствием действий чего-то или кого-то внешнего по отношению к нам, а имеет внутреннее происхождение.

Так в чём же конкретно состоит задача культуры? Как мы можем понять, удаётся ли культуре сформировать наше отношение к боли и наши стратегии преодоления её?

Культура может предоставить индивиду символические ресурсы для того, чтобы индивид мог принять самую неприятную правду, а именно тот факт, что боль сопутствует человеку от рождения и до самой смерти, что боль всегда является потенциальной возможностью для каждого из нас и в любой момент может стать реальной, и что самый «человеческий,слишкомчеловеческий»способотреагировать на вызываемый болью дискомфорт – это сознательно или бессознательно попытаться перенести боль с себя на другого, с внутреннего на внешнее. Фрейд говорил о «неудовлетворённости в культуре» (Фрейд 1998), мы же говорим о возможностях культуры уменьшить наш дискомфорт, предоставив нам символические средства для его выражения. Культура позволяет нам вытащить на свет, ощупать, осмотреть и обдумать то, что доставляет нам беспокойство, то есть выбрать для боли символических заместителей (представителей), которые становятся объектами и принимают на себя удар, помогая нам справиться с экзи-

156

стенциальной болью. Ребёнок, если он разозлился на мать, треплет плюшевого мишку, и мать избегает его агрессии. В этом случае плюшевый мишка является «переходным объектом» в терминологии Дональда Винникотта1. Он существует в реальности, а следовательно, может подвергнуться необратимым повреждениям. Но с психологической точки зрения он выполняет функцию символа – как воображаемая замена матери, реальному объекту гнева. Когда мы взрослеем и становимся более зрелыми, та же потребность выразить внутреннюю боль и внутренний конфликт будет принимать всё более абстрактные формы. Теперь размышление об образах, состояниях и настроениях, которые напоминают мне о реальных объектах (людях) или событиях (травмах) моей жизни, оказавших давление на мой внутренний мир в форме дискомфорта и психической боли, может помочь мне яснее осознать причины этого дискомфорта. Пациенты в успешных случаях психотерапии утверждают, что «помогает уже возможность выразить словами свою боль, рассказать о ней другому на общем языке и в общем культурном пространстве, тем самым уменьшив интенсивность боли и исходящую от неё опасность». Разделить с кем-то боль в общем культурном пространстве

1 Винникотт Дональд ( Winnicott Donald) (1896–1971) – английский психоаналитик, педиатр и детский психиатр.

157

при помощи языка, образа или представления уже облегчает боль и уменьшает ношу, которую человек вынужден нести в одиночку, а вследствие этого уменьшается потребность причинять боль другим людям, переносить её на других.

Однако я должен добавить, чтобы не идеализировать целительную силу разговора в отношении психической боли отдельно взятого индивида, что наше экзистенциальное одиночество (одно из обозначенных мной базовых условий существования) устанавливает такие границы между мной и другими, которые определяют, чем мы в принципе можем поделиться с другими людьми, а чем не можем. Норвежская поэтесса Халдис Мурен Весос очень удачно выражает это в одном из своих стихотворений: даже в самых близких отношениях, даже в любви, которая длится всю жизнь, даже в самом глубоком доверии между двумя людьми – даже тогда другой не пересечёт «последнюю границу», которая отделяет меня в моей индивидуальной вселенной от тебя в твоей. И это правда: базовые условия существования обрекают нас на вечное одиночество в экзистенциальном смысле, но язык, образы и представления той культуры, к которой мы принадлежим, дают нам возможность выйти за пределы нашего одиночества, поделиться чем-то, хотя и не всем, из того, что есть у нас внутри.

Имитация и выражение боли: насилие в культуре

Я собираюсь обосновать утверждение, что господствующая сегодня в обществе культура не справляется с описанной выше задачей. В наши дни критика культуры, по крайней мере в определённых кругах, является самым неблагодарным занятием. Однако претензии, которые я хочу сейчас высказать, относятся не к культуре в целом, но к определённым свойствам современного общества, а именно к темам, связанным с болью и отношением к ней. Рассмотрим, что это за темы.

Одной из основных причин, по которым культура не выполняет описанной мной в предыдущем разделе функции, заключается в том, что многие символические произведения, создаваемые в наше время в общем пространстве культуры, недостаточно символичны: они слишком похожи на буквальное физическое выражение боли. Такое сходство с оригиналом, то есть с тем, от чего стремитсяизбавитьсяиндивид,отнимаетуэтихпроизведений их заместительную силу, в результате чего они не облегчают страданий индивида. Картины, метафоры, рассказы, доступные сегодня, слишком буквально имитируют боль, они недостаточно абстрактны, недостаточно символичны в психо-

логическом плане, чтобы трансформировать соответствующие импульсы и аффекты и снизить внутреннее давление, и тем самым увеличивается риск вымещения боли на реальных, а не воображаемых объектах. Приведём несколько примеров.

Сейчас вампир, особенно в американской массовой культуре, широко используется в киноиндустрии и других жанрах как символ зла, заменив дьявола; вампир представляет собой противоположность добру и ведёт с ним непрерывную борьбу. Это превращает наш мир во вселенную, где добро и зло являются одинаково реальными силами и сигнализирует о том, что нынешняя культура делает путь насилия от импульса к дей-

ствию не длиннее, а короче. Послание, имплицированное в фантазиях, где зло совершает нападение и захватывает власть, а добро блистает своим отсутствием, способствует тому, чтобы уязвимость

изависимость казались зрителю или слушателю ещё более опасными, нежелательными и страшными, чем прежде. Это в свою очередь может привести к тому, что попытки избавиться от нежелательного в самом себе будут более болезненными

ибуквальными, а используемые при этом средства более разрушительными, вплоть до смертельных. Крайним примером подобной тенденции могут служить фильмы о насилии, воспринимаемые зрителем как прямая инструкция.

Какую роль играют здесь реалити-шоу? Я не являюсь экспертом по жанру и ограничусь лишь несколькими комментариями. Немецкие исследователи заметили некоторые изменения во взрослении детей и подростков, а именно то, что так называемые вторичные переживания всё больше вы-

тесняют первичные (Ziehe & Stubentrauch 1983).

Что они имеют в виду? Ещё не так давно двое молодых людей, впервые ложась вместе в постель, были дебютантами в полном смысле этого слова. Они знали не так уж много подробностей о том, как происходит соитие, помимо того, как они делали это сами, в виде первичного опыта. Точно так же многие эмоциональные, психологические и соци-