Философия боли. Монография

ющийся мир, за которым он следует по пятам, – оказывается в то же время самым несвободным, лишённым автономии и слабым человеком. Этот индивид не только готов воспринимать других людей как средства и поэтому относиться к ним безжалостно, но и сам делает своё тело и психику предметом столь же жестокого обращения.

В такой ситуации отношение к себе приобретает характер хищнической эксплуатации. Такая эксплуатация порождает боль, с болью необходимо справиться в духе времени – удалить её, а для этого требуется контейнер, подходящий объект переноса в окружающем мире. Короче говоря, боль создаёт внутри индивида давление, отражающееся на его отношениях с другими людьми и со всем миром. И если другие по каким-то причинам недоступны для переноса, или индивид проявляет подлинную заботу о них, боль находит выход в отношении к самому себе и как следствие в различных типах саморазрушительного поведения.

Провокационный вопрос: видите ли вы параллель между подростком, имеющим проблемы с алкоголем и предающимся мазохизму, режущим собственную кожу ножом и принуждающим себя

вэтот раз сделать порез чуть больше, чуть глубже, чем в предыдущий, – и офисным работником, который идёт всё быстрее и даже переходит на бег,

втысячный раз глядя на часы: успею ли я на само-

лёт, попаду ли я на важную встречу, смогу ли я подписать контракт для своей фирмы, что скажет начальство, если всё пойдёт прахом, сколько часов я спал на этой неделе и когда в последний раз выбирался куда-то с детьми? Видите ли вы двух современных людей, живущих бок о бок в современном обществе, но разделённых пропастью, судя по всем внешним признакам, указывающим на статус

иуспешность? А может быть, и нет никакой пропасти? Может быть, это отец и сын?

Конечно, каждый из них находится на своём уровне, они принадлежат к совершенно разным кругам, у них разные цели, и говорят они на разных языках. Они – слабый и сильный. Отщепенец

иуспешный бизнесмен в расцвете лет, для которого нет ничего невозможного. Верьте в это, если вам так хочется. Но настолько ли они разные? Нет ли в них чего-то похожего? Например, того, что оба ведут хищническую эксплуатацию себя, всё время давят на себя, проявляют жёсткость по отношению к себе, третируют себя – в единстве тела и психики – и как следствие закаляются и терпят всё больше жестокости. Им требуются всё более сильные стимулы, чтобы «поймать кайф», вчерашние излишества и выход за рамки кажутся уже недостаточными, и они переходят всё новые и новые границы в погоне за ощущением драйва. Возможно, мы чувствуем нечто похожее, карабкаясь по карьерной

лестнице, когда предыдущий успех необходимо превзойти, преодолев ещё большее препятствие, проявив больше дерзости, пойдя на больший риск: конечно, многое поставлено на кон, но ведь это необходимо, чтобы чувствовать себя живым.

Сколько ещё я продержусь? Насколько выше своей головы я смогу прыгнуть, насколько я смогу превзойти вчерашние рекорды и достижения?

Вызывайте боль в своей жизни. Терпите её. Не открывайтесьпереддругими–передихболью,ко- торая вас не касается, и перед той болью, которую они могут перенести на вас, если вы не оградите себя. В любом случае стратегия одна: стать жёстким – нечувствительным как к той боли, которую причиняют вам другие, так и к той, которую вы причиняете себе сами. Боль – признак того, что вы живы. Но быть живым и продолжать жить не связано с болью как таковой. Это связано со способностью терпеть боль, а точнее – стремиться всё время делать всё возможное для того, чтобы успешнее выдерживать её. Болевой порог – моя способность терпеть боль. Жить значит быть способным чувствовать боль, поэтому я должен терпеть боль и таким образом терпеть жизнь. Таким образом, дело вовсе не в отрицании боли или вытеснении её из жизни. Вовсе нет, дело в контроле, в успешности, которая стала так важна во всех областях жизни: необходимо научиться брать в свои

руки контроль над собственной чувствительностью к боли, постепенно отодвигать ту границу,

за которой боль становится нестерпимой. Вчера эта боль была невыносимой, а сегодня я легко могу её вытерпеть. И всегда остаётся пространство для дальнейшего продвижения.

Другими словами, мы готовы признать, что мы уязвимы, пусть и чрезвычайно неохотно. И после этого мы начинаем подавлять свою уязвимость, смещая болевой порог. Мы всё отодвигаем его, пытаемся взять над ним контроль, сами определить его власть над нами и значение в нашей жизни.

Соответствует ли эта картина реальнос-ти? Ведь серьёзные директора союзов предпринимателей рассказывают нам, что норвеж-цы – нация нытиков, что мы чуть что начинаем жаловаться на болезни и переутомление и почти неспособны терпеть, что весьма плохо сказывается на продуктивности работы в нашей стране и влечёт за собой дополнительные расходы для госбюджета и системы здравоохранения. Не пора ли, чтобы кто-то разобрался с причинами социальноэкономических катастроф, вызванных любовью нашей нации к больничным?

Правда ли, что наша способность терпеть боль стала ниже, чем раньше, и ниже, чем должна быть в соответствии с некими нормами, которые должны быть установлены в один прекрасный момент?

Илижемытерпимбольше,чемраньше,втомсмысле, что мы сами загоняем себя, ведём хищническую эксплуатацию собственных ресурсов, чтобы достичь чуть-чуть большего, как та струна, которая вот-вот лопнет: мы и натягиваем эту струна, и сами являемся ею. А может быть, всё не так просто, и эти два утверждения не противоречат друг другу?

Я думаю, что одно не исключает другого. Я не обладаю достаточной компетентностью, чтобы рассуждать о причинах учащения выхода на больничный. Директор союза предпринимателей, а также его единомышленники в бизнесе и политике несут недвусмысленное послание, даже если диагноз, на котором оно основано, ошибочен. Их послание заключается в том, что каждый из нас должен требовать от себя большего, должен добиваться большего, выжимать из себя больше, чем сейчас. Офисный работник, которого мы изобразили выше, прекрасно иллюстрирует это послание: он понял и принял его к исполнению, оно стало частью его менталитета, что непременно будет иметь далеко идущие и совершенно непредсказуемые последствия для его здоровья.

Как уже было сказано, многие прекрасно справляются с описываемыми мной трудностями. Моё исследование ограничивается теми случаями, когда личности не хватает ресурсов справиться с возникающей болью, в том числе под давле-

нием господствующей идеологии нашей эпохи, согласно которой со своими проблемами надо справляться самостоятельно. Сказать другому: «Мне больно, я уязвим», – значит признать своё поражение, проявить слабость, которую каждый из нас стремится скрывать и отрицать.

В последние годы появилось много документальных подтверждений следующего феномена. Среди обращений к психиатрам и помещений

вспециализированные клиники растёт доля пациентов, относящихся к категории «успешные мужчины в расцвете лет», имеющих высокий социально-экономический статус и сломавшихся под совокупным давлением карьерных и семейных обстоятельств. Этот феномен является частью общей картины, объясняющей нам его социальное значение. Что же это за картина?

Тенденция социального развития, о которой я говорю, заключается в том, что способность к переменам приходит на смену выносливости и цельности как важнейшая способность, поставленная во главу угла (особенно если рассматривать личность как работника); это тенденция к хищнической эксплуатации себя ради того, чтобы идти

вногу со временем и быть конкурентоспособным. Когда сегодня фирмы ожидают от сотрудников лояльности (очень важное достоинство), они имеют в виду лояльность по отношению к экономи-

ческим целям повышения производительности

иувеличения прибыли либо лояльность по отношению к краткосрочным проектам или коллективу, который в любой момент может быть сокращён или переведён на работу в другую страну. Англий-

ские термины downsizing и outsourcing1 становят-

ся определяющими для всё большего числа предприятий в различных секторах и обесценивают лояльность как долгосрочное обязательство по отношению к стабильным предприятиям (см. Бауман 2004). «Повышение конкурентоспособности» (к которому призывал Виллок2 в прежние годы) перестало быть средством для достижения цели

исамо превратилось в цель, в категорический императив, которому должен подчиняться каждый. Невероятная скорость структурных изменений в условиях современного гиперкапитализма является молчаливым, но могущественным источником описанных требований, которым индивиды должны соответствовать наилучшим образом, причём каждый за себя и сам по себе. Основным последствием индивидуализации в наше время стало то, что, как причины, так и симптомы (опу-

1 Сокращение аппарата и привлечение внешних ресурсов для решения проблем (англ.), в бизнес-языке также употребляется прямая транслитерация: даунсайзинг и аутсорсинг.

2 Виллок, Коре Исааксен (Willoch, Kåre Isaachsen) (род. 1928) – нор-

вежский государственный и политический деятель, в т.ч. премьерминистр Норвегии с 1981 по 1986.

208

стошённость, одиночество, бессилие, апатия, потеря смысла и депрессия) представляются скорее индивидуальными, нежели политическими иструктурными,тоестьсчитаютсяпорождёнными самой личностью, которая одна виновата в своих проблемахизаслужилаихсвоейслабостью,невнимательностью или «неконструктивными» решениями. Как говорил социолог Ульрих Бек1, в нашем обществе системные экономические противоречия и конфликты преобразуются в личные и биографические «ошибки», в неудачи, за которые каждый должен благодарить – и порицать – себя сам.

Этодаётнамследующуюкартину.Прежниепоколения тошнило от авторитетов и дисциплины, которая мешала им ставить и преследовать свои собственные цели и идеалы, тогда как нынешнее

поколение возможностей тошнит от необходимо-

сти выбирать из целого моря альтернатив. Обратной стороной свободного выбора является принудительный выбор. Излишек возможностей в современном обществе – выбирай любое образование, любую профессию, любой образ жизни, любую идентичность,всёчтоугодно,учитываясвойственное рынку непрерывное расширение ассортимен-

1 Бек, Ульрих (Beck, Ulrich) (род. 1944) – германский социолог

иполитический философ, профессор Мюнхенского университета

иЛондонской школы экономики, автор концепций «рефлексивной модернизации» и «общества риска».

209

та, – это не проблема роскоши, как хотелось бы думать. Ставшее нормой требование релизовать свои умственные способности и нести ответственность за свою жизнь (жизнь понимается при этом как постоянно обновляющаяся сумма всех сделанных выборов) очень быстро превратилось в тяжкое и вездесущее бремя, порождающее множество патологий. Тех, кто принял это требование, от него тошнит. Датский социолог Расмус Вилли1 говорил в связи с этим о «внутреннем трибунале, на котором индивид должен защищать свои недостаточные способности и умения перед лицом общества и его ожиданий». Вопрос в том, не является ли эта работа по самооправданию достаточно изматывающей сама по себе? Вот что пишет Вилли:

«Повсеместно следующее за нами страдание от опосредованности (по Гегелю, Leiden an Unbestimmtheit2), вызванное необходимостью выдерживать изменения, которые становятся единственной постоянной вещью в мире, всегда находиться в движении, следовать изменениям всего, в том числе и собственной жизни, собственной личности, теперь выходит на первый план и помещает индивида в ситуацию недостаточности, подвергая его личность эрозии. Необ-

1 дат. Willig, Rasmus.

2 Страдание от неопределённости (нем.).

210

ходимость поддерживать иллюзию, что всё возможно, приводит личность к полному душевному истощению» (Willig 2002: 17).

Мы уже догадываемся, какую цену нужно платитьзасамореализациювнынешнеммире.Теперь, когда мы сами несём за себя ответственность, фокус внимания – требования, психическая и ментальная энергия – направлен на индивида, а не на освобождающие нас от ответственности и служащие страховкой коллективные устои и связи, на которые в прежние времена мог в большей или меньшей степени опереться индивид. Раньше люди могли быть уверены в собственной идентичности, своих социальных ролях, своём достоинстве – и ощущали их как нечто относительно стабильное, устойчивое, не подверженное внезапным изменениям. Теперь же ориентация индивида изменилась с точностью до наоборот – и всё внимание направлено на себя и свои ресурсы. Свобода выбирать оборачивается принуждением делать правильные выборы, страхом ошибиться в выборе и проиграть в очной ставке с конкурентами, которые никогда не ошибались сами.

Изменение менталитета, которое я здесь описываю, нашло отражение и в практике психотерапевтов. С моей точки зрения это как нельзя лучше свидетельствует о глобальных изменениях в культуре. Концепция Фрейда о личности, испытываю-

211

щей чувство вины и муки совести и страдающей от невроза, вызванного конфликтом между желаниями пациента и принятыми в обществе нормами, постепенно пропадает как из теории, так и из терапевтической практики. Люди сегодня уже не ориентируютсянаграницыдозволенногоизапрещённого, для них существуют границы возможного и невозможного. Каждый должен сам выяснить, что окажется для него возможным, а что нет, в зависимости от его способности брать инициативу

всвои руки в мире, где «всё» считается возможным, нужно только не упускать момент и полностью использовать свои внутренние ресурсы. Общество, или «система», не виновато в ваших неправильных решениях или упущенных возможностях; вы сами кузнец своего счастья или несчастья.

Наши современники свободны от морали

втом конвенциональном понимании, которое господствовало во времена Фрейда. Страх внешнего принуждения в форме введённых сильными авторитетами запретов сменился боязнью подвести самого себя, страхом своей ограниченности. Расширение возможностей и возросшая роль личной инициативы практически во всех областях жизни означают, что человечество пришло в движение. Ничто не остаётся неизменным. Природа – как внутренняя, так и окружающая – перестала быть неизменным эталоном и последней инстанцией,

212

ибольше не существует постоянной нормативной точки отсчёта, носящей трансцендентный характер, – например, в форме Бога, устанавливающего моральные нормы и следящего за их соблюдением. В этой связи французский социолог Ален Эренберг1 замечает, что «депрессия – это форма меланхолии в обществе, где все равны и свободны; депрессия – это болезнь демократии и рыночной экономики par excellence2» (Ehrenberg 2000: 125).

Депрессия – это неизбежное следствие и обратная сторона развития человеческой цивилизации

идостигнутого в результате суверенитета личности; это болезнь человека, парализованного возможностями и неспособного действовать, а не того, кто действует неправильно с моральной точки зрения. По мере того, как слабеют моральные формы принуждения (основанные на конфликте между индивидом и обществом, и здесь мы снова должны вспомнить Фрейда), набирают силу интрапсихические формы принуждения, когда субъект принуждает к чему-то сам себя. Масштаб депрессии задаётся не надличностными идеями

осправделивости, но способностью личности к действию; не страданием под игом внешних авторитетов в мире, где столь многое запрещено

1 Фр. Ehrenberg, Alain.

2 В особенности (лат.).

213

инаходится за гранью дозволенного, но проявленным несоответствием индивида требованиям принимать оптимальные решения в мире, где всё разрешено и возможно. В таком понимании способность к действию – это присущее каждому конкретному индивиду качество, доступное измерению извне и оценке окружающими.

На этом фоне депрессия выглядит как болезнь самоопределения и практической автономии. Тезис Сартра о том, что мы обречены на свободу

ичто мы – это то, что мы делаем, что наши действия всегда определяют нас, некогда казавшийся столь дерзким, стал очень точно определять обшество в век индивидуализации. Идеал аутентичности, рассмотренный скорее в эстетическом аспекте, чем в этическом, и истолкованный в духе конструктивизма как непрерывное инсценирование, уже потерял свою историческую остроту и укоренился в рекламе как общепринятый. Скоро уже не останется продукта, который не будет символизировать собой идентичность покупателя, владельца или пользователя, сигнализируя тем самым о его статусе и личной идентификации. Идеал уникальности и идентичности каждого индивида быстро сделал блестящую карьеру в обществе потребления. Воинствующий, атеистический экзистенциализм Сартра с его издевками над формирующими наше самосознание и наши решения традициями,

условностями и классовыми предрассудками (в том числе ненавистным ему мещанством) произвёл фурор в сороковых – пятидесятых годах двадцатого века. Индивидуализм наших дней далёк от такой провокационности. Он соответствует времени и неотделим от него. Сегодня провокационным показался бы взгляд, диаметрально противоположный сартровскому: отдавать предпочтение коллективу, а не индивиду, ставить общность, традиции и опыт выше индивидуальности, моментальности и оптимизации переживаний.

Подведём итоги. Пока вопрос стоял так: «Можно ли мне сделать это?», – при переходе границ дозволенного можно было до какой-то степени винить в этом общество. Именно общество устанавливало границы для действий индивида. Поэтому классический невроз по версии Фрейда включал в себя элемент направленной вовне агрессии, противостояния индивида тому, что принято в обществе. Теперь формулировка вопроса изменилась: «Смогу ли я сделать это?», – и агрессия, возникающая в результате неправильных действий, которые приравниваются к неправильным решениям, направляется не вовне, а внутрь. И это совпадает с изначально принятым в психологии определением депрессии: депрессия – это аутоагрессия, нападение индивида на самого себя. В наши дни депрессия имеет свой-

ство усиливать неспособность к действию, которая и является её причиной.

Идея о том, что мы проживаем свою жизнь в постоянном процессе создания себя, что мы являемся своего рода антрепренёрами, стала своего рода идеологией. Говоря о пяти неотъемлемых базовых условиях существования (зависимость, уязвимость, смертность, хрупкость отношений и экзистенциальное одиночество), я пытался продемонстрировать, что эта идея не несёт полной правды о человеческом существовании. Восприятие этих базовых условий формируется не только самим индивидом, но и культурой, к которой он – как и все мы – принадлежит. Совместно с культурой и посредством культуры индивид принимает или отрицает эти базовые условия, видит в них смысл или оценивает их негативно и решает бороться с ними или контролировать, признавая их реальность только для окружающих в попытке избавить себя от необходимости подчиняться им и следующего из них дискомфорта. В социальной действительности непосредственно переживаемое, то есть субъективно правильное, гораздо важнее, чем философски правильное. Представление о том, что во всех без исключения случаях мы сами отвечаем за всё происходящее с нами и что нашей жизнью управляют только наши собственные решения, с помощью которых можно объяс-

216

нить все события, демонстрирует определённую социологическую правдоподобность за счёт того, что всё больше людей верят в эту идею, пользуются ей для интерпретации своей жизни и жизни окружающих и действуют в соответствии с ней. Этому процессу способствуют также наиболее распространённые и обсуждаемые социологические диагнозы нашему времени. Такие авторы, как Энтони Гидденс1, Зигмунт Бауман и Ульрих Бек высказывались недостаточно отчётливо в своей критике волюнтаризма, то есть иллюзии практи-

чески безграничной свободы индивида создавать и менять себя, которая замечательно укладывается в концепцию рынка как арены свободы (в частности, свободы выбора) и неолиберализма с его взглядом на человека как антрепренёра. С точки зрения этой идеологии современная молодёжь выглядит как «конструкторы жизненных проектов», которые должны, то есть вынуждены, как можно дольше удерживать свои опционы открытыми и постоянно отстаивать своё право изменить решение. Что бы ты ни делал, в чём бы ты ни пробовал себя, не позволяй себе увязнуть в этом. Никогда нельзя почивать на лаврах. Ничего нельзя принимать как данность. Нужно помнить, что единственная постоянная вещь – это изменения

1 Гидденс, Энтони (Giddens, Anthony) (род. 1938) – британский социолог, основатель теории структурации.

217

ичто все твои накопленные знания, опыт и квалификации завтра могут оказаться устаревшими (с истёкшим сроком годности, как теперь принято говорить). Помни, что для того, чтобы выжить, ты должен суметь продать себя.

РичардСеннетт(Сеннетт2004)говорилвэтой связи о «коррозии характера». Эту коррозию следует рассматривать вкупе с пере-утомлением, которое случается, когда индивиду приходится постоянно взвешивать, оценивать и переоценивать свои выборы (как уже сделан-ные, так и будущие)

иувеличивать свои умственные возможности. Если верить эмпирически обоснованным выкладкам Сеннетта, к дезориентации и постепенному истаиваниюирастворениюличности,внутренней целостности и жизнеспособности ведут в первую очередь связанные с работой требования к гибркости, мобильности и адаптивной способности. В нашем обществе работа по-прежнему остаётся центральным элементом самосознания индивида,

апостоянное повышение конкуренции и требований к гибкости вызывает перманентный страх получить слишком низкую оценку начальства и в любой момент потерять работу. Индивид непрерывно сдаёт экзамен, постоянно стремится к повышению собственной рентабельности, совершенствует способность продавать себя, причём не только потенциальному работодателю, но и в

любой области общества, где он воспринимается как актив. Различные арены современного общества могут быть сколь угодно непохожими, пока их объединяет одно: привлекательность приравнивается к текущей рыночной стоимости, и именно эта логика лежит в основе всех оценок. Страх неудачи, боязнь оказаться не на высоте и быть отвергнутым приличным обществом заставляет индивида всегда демонстрировать максимум своих способностей, и при этом ему никогда не хватает времени, чтобы сконцентрироваться. И если всётаки выдаётся свободная минута, пауза, когда можно обдумать произошедшее, индивид не знает, на что её потратить, – разве что воспользоваться ею для «позарядки батарей». А как же время для себя? Спросите своих детей. «Время для себя», – это когда папа гуляет с детьми, но мобильный телефон у него всегда включён, потому что выключить его – даже вечером или в выходные – всё равно что вычеркнуть себя из жизни на несколько часов кряду и тем самым совершить смертный грех – не быть на связи. Мечта общества потребления о мо-

ментальном удовлетворении всех желаний на-

вязывает индивидам свою логику и динамику: вы всегда должны быть доступны. В любой момент. Ярким примером тому служит повсеместное распространение электронной почты – и дома, и на рабочем месте – и мобильных телефонов. Суще-

ствуют ли области, неподвластные непрерывной гонке достижений и сопутствующей ей тревоге? И где, если мы немного сместим акценты, можно быть свободным от роли потребителя и клиента?

Существует множество причин, по которым таких областей становится всё меньше. Одна из таких причин связана с изменением роли медицины в нашей жизни. В современном обществе люди уже не ищут смысл жизни в изначальном космическом порядке (античное мышление), или во всемогущем Боге, или в моральных авторитетах общества. Они ищут его внутри себя. Как я уже продемонстрировал, аутентичность, идеал, произрастающий из романтизма и его идеи о контакте со своими чувствами, желаниями и стремлениями, завоевала в наше время главенствующую позицию. Всё, что можно найти в душе отдельного индивида, описывается в терминах аутентичности. Одним из сопутствующих этому новшеств является современное отношение медицины в целом и врачей в частности к желанию изменить себя. В последние десятилетия врачи начали предлагать физическое лечение для облегчения психологических и социальныхпроблем.Низкорослыемальчикиполучают гормоны роста, чтобы их рост не стал причиной психологических проблем; лысеющим мужчинам прописывают «Пропецию», чтобы избавить их от клейма «лысых». По мере того, как психологиче-

ское благополучие становится официальной целью современной медицины, увеличивается также количество проблем, которые медицина предлагает решить своими средствами.

Конечно,втакомразвитиимногоположительного. Однако мы обязаны задать один неудобный вопрос, касающийся так называемой «культурной сопричастности». С одной стороны нам трудно осуждать людей, часто знакомых, пользующихся услугами пластических хирургов для изменения своей внешности в соответствии с актуальными эстетическими идеалами, но с другой стороны мы должны признать, что все эти средства, помогающие решить социальные проблемы, приносят больше вреда, чем пользы. Они только усиливают и углубляют те проблемы, от которых должны помогать. Чем больше жителей Восточной Азии прибегают к помощи пластического хирурга, чтобы изменить разрез глаз, тем больше закрепляется в обществе стереотип, согласно которому узкий разрез глаз является постыдным и от него нужно избавляться по мере возможности. Список примеров такого рода может быть очень длинным: светлая кожа, большая грудь, «еврейский» нос, толстый зад, второй подбородок... Этот список бесконечен.

Эта тенденция усиливается под давлением рынка и ведущих коммерческих предприятий. Всего за несколько лет антидепрессанты стали