Уголовная ответственность за неоконченное преступление

По свидетельству Л. Ф. Баллюзека, покушение на кражу, в случае прерывания преступления по независящим от лица обстоятельствам, наказуемо наравне с оконченной кражей [65, с. 259]. По мнению же И. А. Козлова, в казахском обычном праве преследовалось только оконченное преступление. Покушение на преступление, прерванное по обстоятельствам, не зависящим от виновного лица, не влекло за собой никаких взысканий. Покушение на убийство и угроза лишения жизни расценивались как отдельные преступления. И. А. Козлов приводит пример наказуемой угрозы в виде обрезания хвоста у лошади. Данное деяние расценивалось и как оскорбление личности владельца лошади и как покушение на его жизнь «посредством насилия и колдовства», что наказывалось половинным штрафом (айып), либо, в случае смерти потерпевшего или кого-нибудь из его родственников в течение года после «обрезания хвоста лошади», с виновного взыскивался пол-

ный кун [65, с. 371-372].

Современные исследователи обычного права казахов занимают более определенную позицию. Так, по мнению Т. М. Культелеева, по нормам обычного права покушение на преступление влекло за собой уголовную ответственность только в том случае, если оно предполагало тяжкое преступление, например, убийство [63, с. 178]. Еще однозначнее высказывается С. Л. Фукс, который считает, что никаких общих принципов наказуемости отдельных стадий преступной деятельности, то есть обнаружения умысла, приготовления к преступлению и покушения на преступление, в обычном праве казахов нет и быть не может. Обычное право знает лишь отдельные случаи обнаружения умысла или покушения на совершение отдельных преступлений, в которых предварительная преступная деятельность подлежит наказанию. Наказываются здесь не угроза и не покушение, а совершение конкретной формы угрозы и

41

покушения, составляющие самостоятельные преступления с так называемым в современной уголовно-правовой теории «усеченным составом» [66, с. 87-88].

Таким образом, отсутствие определенности по вопросу наказуемости неоконченных преступлений в обычном праве казахов может объясняться отсутствием системности, а также тем, что «развитие и обогащение обычного права казахов, в том числе и под влиянием инонациональных правовых систем, происходило также медленно, как и сам процесс прогресса казахского общества» [67, с. 38].

Казахское обычное право трансформировалось по мере усиления влияния России и распространения имперского законодательства, с соответствующими изменениями порядка управления, общественного устройства, экономики. Нормы русского права, действовавшие в Казахстане можно условно разделить на две части:

1)нормы, действовавшие по всей империи и не отражавшие специального положения Казахстана;

2)нормы, установленные Российской империей специально для Казахстана.

Наиболее важными из них представляются:

−Устав 1822 г.;

−Закон 1854 г.;

−Временные положения 1867 и 1868 гг.;

−Положения 1886 и 1891 гг.

В целом, указанные нормы подтверждали действие казахского обычного права с незначительными изменениями. По общим же уголовным законам Российской империи «туземцы судятся: за разбой, грабеж, за исключением баранты у киргизов, нападение на купеческие караваны, побег в чужие владения, поджоги, явное сопротивление властям, делание и перевод фальшивой монеты, похищение казенного имущества. Тому же суду подлежат сарты за убийство» [68, с. 22].

42

При этом необходимо отметить, что существенные недостатки судебной системы Российской империи, такие как «ведение дел “инородцев” на русском языке» при котором «в силу незнания значительной массой “туземного” населения русского языка казахи не могли в полной мере осуществить свои права в области правосудия» [69, с. 45] привели к тому, что вплоть до 30-х годов ХХ века, уже после установления Советской власти, казахское обычное право продолжало играть регулирующую роль.

Нормы уголовного права, действовавшие по всей Российской империи, в области неоконченного преступления, также имели свои характерные особенности, отражавшие, по мнению И. И. Солодкина, «оригинальность и самобытность русских криминалистов» [70, с. 6].

Законодательство Российской империи X-XVIII веков отражало тенденцию привлечения к наказанию виновных лиц в связи с обнаружением умысла, приготовлением к преступлению и покушением на преступление. Однако формулировка неоконченного преступления в законодательных источниках отсутствовала. Поэтому обнаружение умысла и неоконченные деяния на любых этапах развития преступной деятельности рассматривались и наказывались как оконченные деяния. Понятие неоконченного преступления получило закрепление в нормативно-правовых актах в связи с развитием законодательной техники и стремлением России встать на позиции просвещенной монархии, при этом приготовление к преступлению и покушение на преступление не выделялись и различие между ними не проводилось [49, с. 17].

Одним из первых исследований неоконченной преступной деятельности была работа О. В. Горегляда «Опыт начертания российского уголовного права» 1815 г., где автор определял покушение на преступление как «неоконченное намерение, выраженное в наружных деяниях». Ав-

43

тор разделял два вида покушения: «ближайшее, или сильное» и «отдаленное, или слабое». В первом случае имелось в виду покушение на преступление, а во втором — приготовление к преступлению. Наказуемость покушения устанавливалась в зависимости от тяжести совершенного преступления: считалось, что покушение на «важные» преступления должно наказываться как само преступление, а покушение на «менее важные» должно наказываться легче, чем само преступление [71, с. 93].

Одновременно развернулись дискуссии о наказуемости голого умысла. О. В. Горегляд, в частности, голый умысел рассматривал как покушение на преступление и признавал его наказуемым [71, с. 94]. Другие авторы, как к примеру Л. Цветаев, справедливо полагали, что голый умысел ненаказуем, поскольку «там, где было одно намерение к преступлению и не было действия, там нет вины» [72, с. 13].

С точки зрения уголовно-правовой регламентации, наиболее содержательное описание институт неоконченной преступной деятельности получил в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Статьи 10 и 11 данного Уложения содержали определения понятий приготовления к преступлению и покушения на преступление.

Приготовлением к преступлению признавалось «приискание или приобретение средств для совершения преступления» [73, с. 175]. Данное определение дополнялось в Особенной части, где к приготовлению к преступлению было отнесено «приспособление средств для совершения преступления» [74, с. 100]. Покушение на преступление определялось как «всякое действие, коим начинается или продолжается приведение злого намерения в исполнение»

[73, с. 175].

В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. по общему правилу наказывалось лишь покушение на преступление, а приготовление к преступлению

44

было ненаказуемо, кроме случаев, определенных законом. К примеру, в отд. 2 главы 1 данного Уложения было установлено, что при суждении о преступлениях умышленных различаются: «один лишь через что-либо обнаруженный на преступление умысел, приготовление к приведению оного в действие, покушение на совершение и самое совершение преступления» [59, с. 34].

Статья 241 указанного Уложения «за всякое злоумышление против жизни, здоровья или чести государя императора, за умысел свергнуть его с престола, лишить свободы и верховной власти или ограничить права оной или учинить его священной особе какое-либо насилие» предусматривала наказания вплоть до смертной казни и лишения всех прав состояния. Например, Ф. М. Достоевский в 1850 г. был приговорен к каторге «за принятие участия в преступных замыслах, распространении писем литератора Белинского, наполненных дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти». Либо, к примеру, декабристам в приговорах вменялось наряду с другими обвинениями «злоумышление против императора» [75,

с. 161].

Если намерение совершить преступление не выразилось в каких-либо действиях, носящих характер покушения на преступления, то оно не подлежало уголовному преследованию.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. исходило из принципа обязательного смягчения наказания при неоконченном покушении на преступление и устанавливало: «Наказание за покушение на преступление, когда покушение это остановлено не собственной волей подсудимого, а другими, не зависящими от него обстоятельствами, определяется по большей или меньшей близости такого покушения к совершению преступления двумя, тремя или четырьмя ступенями ниже против наказания,

45

постановленного за самое совершение преступления». Для оконченного покушения на преступление предусматривалось «наказание одной, двумя или тремя ступенями ниже против наказания, постановленного за самое совершение преступления».

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. дало толчок для развития института неоконченного преступления. Русские ученые того времени теоретически обосновывали различия приготовления к преступлению и покушения на преступление, а также наказуемость указанных деяний.

П. Д. Калмыков называл приготовлением к преступлению изготовление и приспособление преступных средств, а покушением — «... преступление начатое, но не достигшее осуществления». Автор выделял категорию «постепенностей», схожую с современным институтом стадий преступления, и утверждал, что они влияют на «меру виновности», а также связывал с ними понятия обнаружения умысла, приготовления к преступлению, покушения на преступление и совершения преступления [76, с. 175-121].

Определяя понятие «неполного преступления», А. В. Лохвицкий писал, что «преступление состоит из двух элементов — воли и материального фактора, а отсутствие одного из них переводит действие либо в непреступное, либо в неполное преступление; … от преступной мысли до ее воплощения идет длинная цепь проявлений и действий, когда преступная воля все ближе и ближе подходит к цели; … в цепи проявлений и действий существует: мысль, решимость, приготовление к преступлению, покушение на преступление, обозначаемые “фазисами выражения преступного намерения”». Покушение на преступление как фазис выражения преступного намерения он разделял на:

−оставленное по собственной воле;

46

−оставленное по независящим от воли виновного обстоятельствам [77, с. 236-241].

А. Ф. Кистяковский приготовление к преступлению определял, как «поставление себя в возможность совершить преступление». Автор различал два вида покушения:

−неоконченное, или покушение в тесном смысле слова;

−покушение конченное, или преступление неудавшее-

ся.

Неоконченное покушение, по его мнению, характеризуют:

−частичное осуществление намерения;

−соответствие внешних действий преступлению;

−наличие связи между действием и последствиями, к достижению которых стремится виновный;

−полное отсутствие преступного результата.

При этом автор выделяет два вида «неоконченного покушения»:

−покушение, не исполненное по воле самого субъекта;

−и покушение, которое было прервано по обстоятельствам, не зависящим от воли субъекта.

«Конченное покушение», по мнению А. Ф. Кистяковского, имело место в том случае, когда субъект делал все, что было необходимо, но преступное последствие не наступило по независящим от него обстоятельствам. «Конченное покушение» обозначалось термином «неудавшееся преступление», которое признавалось формой преступления.

Развивая учение о «различных моментах внешнего действия», А. Ф. Кистяковский относил к ним:

−голый умысел;

−приготовление;

−покушение неконченное;

−покушение конченное или неудавшееся преступле-

ние;

47

−совершение преступления [78, с. 170-177].

В истории русского уголовного права особое место занимает Н. С. Таганцев. Согласно концепции Н. С. Таганцева о преступных волях, они сводятся к трем типам:

−воли обнаружившейся, но еще не повлекшей осуществление задуманного;

−воли осуществляющейся, то есть покушающейся учинить преступное деяние;

−воли осуществившейся.

Помимо обнаружения умысла как преступной воли, Н. С. Таганцев выделял приготовление к преступлению и покушение на преступление. Приготовительными он считал все действия, которые давали возможность виновному осуществить умысел. В покушении на преступление воля осуществлялась, но противостояла оконченному деянию. Автор предлагал рассматривать покушение на преступление как «начатое, но неоконченное воспроизведение состава преступления». В покушении ученый выделял три этапа:

−подготовительный этап к покушению;

−этап, в котором подготовительная деятельность получает дальнейшее развитие;

−окончание покушения.

Волю, осуществившуюся, Н. С. Таганцев считал присущей оконченному преступному деянию, которое рассматривалось в широком и узком смысле. Преступное деяние признавалось оконченным, если правоохраняемому интересу причинялся вред или этот интерес поставлялся в опасность. Кроме того, оконченное преступление должно было воспроизводить весь требуемый законом состав дея-

ния [79, с. 328, 393].

Позицию, усиливающую концепцию Н. С. Таганцева о трех волях, лежащих в основе неоконченных видов пре-

48

ступления, отстаивал другой русский ученый Л. Е. Владимиров. Он, в частности, писал, что «стремясь к достижению преступной цели, воля проходит несколько стадий:

−она может выражать свое зарождение в каких-либо внешних признаках (голый умысел);

−может собирать и приспособлять средства к совершению преступления (приготовление);

−может приступить к выполнению преступления, не достигший результата по каким-либо обстоятельствам (покушение);

−может выполнить преступление (совершение) и, таким образом, достичь своей цели».

Л. Е. Владимиров говорил о видах покушения на преступление:

−оконченном и неоконченном;

−добровольно оставленном и вынужденно прекращен-

ном.

Покушение на преступление он считал неоконченным, если «покушавшийся не сделал все то, что, по его взгляду, должно было быть сделано. Оконченное покушение на преступление он понимал как «неудавшееся преступление, когда виновный сделал все, что он считал нужным для выполнения задуманного, но последствие не наступило». В случае «добровольного отступления покушающегося» преступный результат автор считал невозможным. Добровольный отказ, так же как и негодность объекта посягательства, и негодность средств покушения на преступление Л. Е. Владимиров называл препятствиями, помешавшими наступлению преступного результата, которые не зависели от воли покушающегося [74, с. 98-105].

Проблему неоконченных преступлений исследовал еще один представитель классической школы русского уголовного права В. В. Есипов. Приготовление к преступлению

49

рассматриваемый автор называл «ступенью, которая находится между обнаружением преступного умысла и покушением». Покушение на преступление он различал оконченное и неоконченное, при этом выделяя, также как и Л. Е. Владимиров два вида неоконченного покушения на преступление:

−оставленное добровольно;

−оставленное в силу посторонних обстоятельств [80,

с. 255].

Исходя из изложенного, мы приходим к выводу о том, что рассмотренные концепции ответственности за неоконченное преступление соответствовали потребностям су- дебно-следственной практики того периода.

Советская школа уголовного права отвергла многие институты русской классической школы. В первые послереволюционные годы предварительная преступная деятельность признавалась за рядом составов преступлений, таких, например, как:

−попытки обмануть сознание широких масс в объяснении причин срыва обеспечения продовольствием трудящихся;

−попытки присвоить себе функции государственной власти.

Уголовной ответственности подлежали:

−лица, которые присваивали себе функции государственной власти;

−лица, которые пытались присвоить себе эти функции

идр. [81, с. 167-168].

Приготовление к преступлению и покушение на преступление не разграничивались и уголовная ответственность устанавливалась за предварительную преступную деятельность, в целом.

Впервые законодательные предписания о стадиях преступной деятельности были даны в Руководящих началах

50