Проблемы и противоречия модернизации в Афганистане в XX — начале XXI в. Очерки альтернативных стратегий и практик развития. Монография

нер (в этом ему следовал двор

идаже гарем), интересовался фотографией, другими техническими новшествами, приглашал в Афганистан на индивидуальной контрактной основе иностранных специалистов и предпринимателей из Британской Индии, Европы

иСША. Поскольку на Востоке правитель и его ближайшее окружение играют важную, а часто и решающую роль, следует остановиться на их персональной и функциональной характеристике, а также рассмотреть особенности го- сударственно-политического

устройства и социальной организации Афганистана начала XX в.

В своей частной жизни эмир Хабибулла-хан оставался традиционным восточным правителем — он содержал при дворе большой гарем, много времени уделял всякого рода досуговым удовольствиям, вроде охоты и длительного, 4-месячного, пребывания в своей летней резиденции в Джелалабаде. Но семейные дела эмира не были только его частным делом — они имели и политическую подоплеку, поскольку включали вопрос о престолонаследии и в конечном счете проблему устойчивости власти на самом верху и всех этажах государственного управления. Вместе с тем в рамках семьи Хабибулла решал и многие кадровые вопросы — он, в частности, делегировал своим подраставшим сыновьям важные направления военного и гражданского менеджмента в центре и на местах экономически и во многих других отношениях неоднородной страны. Так, на исходе первой декады XX в. доминирующие позиции в семейной команде занимал старший сын эмира принц Инаятуллахан — он выполнял функции «муин-ас-салтана» («помощник госуда-

ря») — куратора гражданского управления, и одновременно играл подобную же роль в военных делах. Ему удавалось ладить с наиболее влиятельной женой эмира — Улья Хазрат, которая продвигала своего сына Аманулла-хана, но Инаятулла подкреплял свои властные амбиции хорошими отношениями со всеми своими братьями и другими родственниками, умело и точно контролировал подчиненных, однако в целом в его стиле было больше слов, чем дела, что в последующем сыграло роковую роль в его политической судьбе. Аманулла, в свою очередь, командовавший хассандарами (иррегулярными племенными формированиями), имел титул «айн-ас-сал- тана» («государево око») и считался перспективным представителем нового поколения афганской элиты.

В ближайшее окружение эмира Хабибулла-хана входила группа аристократов (сардаров) из верхушки пуштунских племен — большинство их были ранее высланы из страны по приказу его отца Аб- дуррахман-хана, тогда как новый правитель не только вернул расположение, но приблизил к себе в качестве наиболее доверенных лиц, получивших к тому же влиятельные посты в иерархии государственной власти. В эту группу входили сыновья сардара Яхьяхана Асаф-хан и Юсаф-хан — последний подкрепил свою близость к Хабибулле, выдав за него свою дочь Улья Джанаб, что, впрочем, не приносило нему особых преференций.

Еще один семейный клан — сыновья сардара Юсаф-хана — был самым многочисленным, за ними всеми (Надир-хан, Азиз-джан, Ха- шим-хан, Шах-вали, Махмуд-джан, Мухаммад Али) закрепилось коллективное прозвище «собеседники» [эмира] («мусахибы»), и все они на тот момент делали успешную военную карьеру, будучи носителями высоких воинских званий, от полковника до генерала, и командуя крупными армейскими и охранными соединениями. Клан мусахибов впоследствии, от гражданской войны конца 1920-х гг. и до республиканского переворота 1973 г., будет играть определяющую роль в политической жизни Афганистана: именно его представители будут занимать ведущие позиции и высшие посты во властной иерархии страны, впервые установив режим семейной олигархии. Но уже на этом этапе в Афганистане разворачивается борьба кланов нового поколения — наряду с группами пострадавших (высланных из страны, бежавших от наказания и т. д.) и затем вернув-

шихся на родину, от соперничества за влияние на эмира и процесс принятия решений не отказываются и те, кто при Абдуррахмане оставался в фаворе — речь идет прежде всего о сыновьях бывшего военачальника конца XIX в. Гулам Хайдара Чархи, профессиональ- но-карьерное становление которых началось примерно в то же время, что и мусахибов, но по понятным причинам они первоначально находились во втором эшелоне новой афганской элиты, больше ассоциируемой с третьим сыном эмира — принцем Амануллой, который, как уже указывалось выше, под влиянием своего тестя Махмуда Тарзи разделял взгляды младоафганцев, хотя и не считался участником этого движения.

Несмотря на смену приоритетов и доминантных фигур, некоторые персонажи афганской политической сцены эпохи Абдуррах- ман-хана сохранили свое влияние и при новом эмире. К их числу относился сардар Абдул Куддус-хан, которого связывали с Абдуррахманом особо доверительные отношения, подкрепленные значительными земельными владениями и ежегодной государственной субсидией в размере 50 000 кабульских рупий (отдельную, хотя и гораздо меньшую субсидию получала также одна из его жен — внучка собирателя афганских земель эмира Дост Мухаммад-хана. После смерти своего покровителя сардар покинул публичную политику, но пытался добиться расположения Хабибуллы, терпимо относясь к его прозападным вкусам, но мало кто верил в метаморфозы самого консервативного пуштуна. Тем не менее его оппортунизм и терпение были вознаграждены — он оказался политическим долгожителем, поскольку был назначен следующим эмиром Ама- нулла-ханом главой правительства, и хотя само это правительство и его глава были номинальными управленческими конструкциями, это был определенный показатель того, что традиционное афганское сардарство было постоянной величиной во всех, даже ради- кально-реформаторских, раскладах — как некий публичный аргу- мент-противовес недовольству консервативного большинства афганского традиционного общества и/или социальный инструмент для политического маневрирования.

Еще один фаворит эпохи Абдуррахман-хана, Мирза Мухаммад Хуссейн-хан, уступая по знатности Абдул Куддусу, сохранил свое влияние де-факто, хотя этому способствовала и его роль финансо-

вого секретаря эмира («мустауфи-аль-мамалек»), что примерно соответствовало рангу министра финансов. В дополнение к его высокому посту на гражданской службе, Мирза имел также воинское звание наиб-салара и на заседаниях дарбара предпочитал занимать место среди военных, хотя и не получал вознаграждения по военному ведомству. Главный финансист Афганистана был родом из Кухистана, где он владел значительными земельными угодьями и пользовался большим влиянием среди местных племен. Все это позволяло ему не только входить в ближайший круг эмира Хабибуллы, но и быть «наиболее важным и полезным фактором в управлении страной»22. Будучи ярым консерватором, он не мог хорошо относиться к тогдашней власти, а больше тяготел к сардару Насрул- ла-хану — брату эмира, олицетворявшему религиозный консерватизм в Афганистане начала XX в. Человек скромных интеллектуальных данных, он чрезвычайно ответственно вел бухгалтерские и другие вверенные ему дела, но часто путал свой карман с государственным.

Следует отметить, что в круг лиц, олицетворяющих власть в Афганистане, входили также чиновники, ответственные за состояние дел в отдельных отраслях общественно-государственной жизни (суд, почта и пр.), и группа губернаторов ключевых провинций — Кабульской (Лойнаб Кушдиль-хан, ближайший родственник жены эмира Улья Хазрат), Кандагарской (Мухаммад Усман-хан), Гератской (Мухаммад Сарвар-хан), Мазари-Шарифской (Абдулла-хан Тохи), Бадахшанской (Хайятулла-хан, сын эмира Хабибуллы от наложницы), Джелалабадской (Мухаммад Азим-хан, сын эмира Дост Мухаммада). Судя по персональному составу этого круга, его формирование происходило под влиянием многих факторов, среди которых деловые качества назначенцев не играли определяющей роли. Семейственность/клановость была настоящим бедствием практики управления, хотя иногда выручали природные данные кандидатов и то, что многие из них, получая доступ к власти смолоду, набирались опыта, накапливали новые связи и знания. Но новые времена ставили и новые задачи, поэтому вопрос функционально-

22 Final report on Afghanistan. By Fakir Saiyd Iftikhar-ud-din, British Agent at Kabul. 1907–1910. P. 6.

сти афганской элиты и в целом управленческого класса переходил

вразряд ключевых. В этом смысле, и особенно с учетом традиционного автократического характера власти в Кабуле, большое значение имела фигура и личность монарха. Поскольку Хабибулла-хан безальтернативно стал им по закону о престолонаследии, все его качества следовало воспринимать как данность, но ответ на вопрос, почему при нем были предприняты довольно серьезные попытки модернизации Афганистана, требует основательного анализа и как минимум обращения к авторитетным источникам. В качестве таковых в данном случае используются доклады британских агентов в Кабуле и другие оригинальные материалы базового характера, обеспечивающие если не объективность, то полноту подхода, хотя характеристика личности кого бы то ни было, включая персонажей афганского политического Олимпа, — дело сколь нужное, столь и сложное.

Пристрастные современники изображали эмира Хабибулла-ха- на как весьма образованного человека, хорошо знающего историю,

вособенности сюжеты, касающиеся Индии и Афганистана. Он не был полиглотом, но как грамотный азиат, владел в разной степени языками региона — помимо родного для него персидского с уверенной арабской графикой, понимал пушту, но не говорил на нем свободно, немного владел арабским, знал разговорный турки — язык узбеков и туркменов Афганского Туркестана.

Хабибулла был поклонником многих достижений западной (в основном европейской) цивилизации, в одежде предпочитал европейский стиль, который насаждал в семье и даже в гареме. Самодостаточный человек, не терпящий какого-либо внешнего воздействия и не воспринимающий возражений, он также любил повторять, что «какой толк быть правителем, если при этом надо быть пунктуальным». Его управленческий стиль был небезупречен — много времени тратилось на пустые разговоры и дела, посильные для его подчиненных, тогда как до проблем, требующих его личного вмешательства, не доходили руки. Со временем это породило в нарождающейся оппозиции недовольство Хабибуллой и упреки в «лености и игнорировании государственных дел». Проблема усложнялась тем, что эмира окружали люди, которые лестью и дезинформацией препятствовали ему быть в курсе самых насущ-

Эмир Хабибулла-хан

ных, а подчас и болезненных проблем подданных — например, тягостных для них общественных работ по строительству дорог (бегар). Вместо жалоб до Хабибуллы доходили лишь организованные чиновниками петиции с заверениями в лояльности престолу и пожеланиями здоровья, и он наивно верил им.

В дополнение к текущим делам оперативного свойства относительно регулярной формой публичной государственно-политиче- ской работы с участием эмира считались дарбары, проводимые исключительно по его желанию и настроению. Они проводились по определенному ритуалу и сценарию, включая статусное размещение знати (самое почетное место резервировалось внизу и справа от эмира — его занимал брат Хабибуллы Насрулла-хан, а слева располагались сыновья во главе с Иноятуллой-ханом). Эти собрания, обычно продолжающиеся около двух часов, были малоэффективны

по своему содержанию и последствиям, поэтому их прозвали «дарбарами плова» — видимо, потому, что к обеду, который и завершал заседания, обычно подавали плов. Помимо обычных «рабочих» заседаний, проводились и специальные дарбары по формату национального праздника — по поводу дня рождения эмира и т. п.; они красочно декорировались, но состав их участников регламентировался — так, британские агенты23 и посланники обычно не допускались на такие мероприятия.

Указанные и прочие недостатки правления Хабибулла-хана создавали новые и углубляли старые противоречия в Афганистане, а растущая непопулярность эмира в широких кругах афганского общества ставила на повестку дня вопрос о выживании режима и самого правителя. Тем не менее Хабибулла длительное время, почти два десятилетия, успешно противостоял всем вызовам и даже угрозам, и это удавалось ему, как казалось современникам, в силу того, что раскол сардарства и его неспособность объединиться препятствовали формированию реальной оппозиции, а общие исламские ценности и вовсе делали такой вариант невозможным24. Но в этой ситуации было гораздо больше измерений и факторов, как объективных, так и субъективных. Это ощущалось как на общеазиатском уровне, так и в отдельных государствах, а иногда только в их определенных регионах. Речь идет о пробуждении Азии, которое началось на заре XX в. и воплотилось в целой серии буржуазно-кон- ституционных революций в формально независимых государствах Востока (Иране, Османской империи, Китае и т. д.). Ни одна из этих революций не закончилась полной победой, растянувшись на десятилетия, но еще меньшие результаты были достигнуты в колониальных и полуколониальных странах и территориях, в число которых в начале XX в. входил и Афганистан.

По условиям Гандамакского договора (1879) с Великобританией Афганистан лишился части суверенитета, делегировав все свои внешние сношения ведущей западной империи и фактически превратившись в ее протекторат. Но при этом афганские правители

23Британский агент в данном контексте — низовой дипломатический представитель Британской империи в Афганистане с ограниченными полномочиями.

24Final report on Afghanistan… P. 12.

пользовались определенной автономией внутреннего управления, а свою монополию на эту часть власти дополнительно подкрепляли жесткой изоляцией страны от внешнего мира. В таких обстоятельствах даже простое пересечение границы иностранцем или иностранным товаром, не говоря уже о предпринимательской или иной деятельности на территории Афганистана, требовало резолюции на самом верху, а иногда и личного решения эмира. Уже этот момент делал власти причастными к новациям и новым людям, и внешнее влияние начинает играть в Афганистане даже при множественных ограничениях начала XX в. возрастающую роль. Основными направлениями этого влияния на протяжении первой четверти века оставались по убывающей турецко-османское, индийское (ин- до-мусульманское с британскими элементами), иранское, российское (российско-советское, центрально-азиатское и синтезированное западное (преимущественно европейское). С разной степенью интенсивности, в свободных (в виде стихийных миграций и т. п.) и «инвазивных» формах, внешнее влияние становилось частью этнокультурной идентичности и политических взглядов афганской элиты и других, в том числе маргинальных, групп афганского социума.

По ряду политических и геополитических причин доминирующим для Афганистана на этапе вызревания его рывка в XX в. стал османско-турецкий фактор. Он формировался и в афганском «лоне» как выталкивающая и принимающая среда, и в османско-ту- рецком «поле» на сходной дихотомической основе, где с конца XIX в. обосновалась часть афганской политической эмиграции. Эти добровольные или вынужденные изгнанники воспользовались некоторыми плюсами политического и культурного плюрализма даже в условиях режима зулюма и общего кризиса Османской империи, не говоря уже о «бонусах» младотурецкой революции, обрушившихся на Афганистан в виде беглых ее лидеров и военных специалистов, занявшихся строительством афганской армии и едва не столкнувших ее с тогда единственным геополитическим союзником и партнером — молодой Советской Россией.

Первые турецкие эмигранты новой волны появились в Афганистане в 1906 г. — это были офицеры и гражданские специалисты, среди которых выделялся Махмуд Сами Эффенди. Он сразу стал ориентироваться на Инаятулла-хана — тогдашнего неофициального

лидера молодежного крыла элиты и, возможно, при его содействии добился у эмира разрешения начать военную подготовку 200 юношей из Кафиристана. После возвращения из длительной поездки по стране Хабибулла устроил им проверку и остался очень доволен увиденным, а Махмуд Сами получил назначение на должность директора военной школы Сираджия в чине армейского полковника с месячным окладом в 500 кабульских рупий. Вскоре не без его участия турецкая колония в Кабуле уже насчитывала 15 человек, среди которых были картограф Хасан Хильми, пороховых дел мастер Мухаммад Раза Бег (самый высокооплачиваемый специалист с годовым содержанием в 1400 кабульских рупий), учитель математики Али Фахми, доктор Ахмед Фахима Бег, преподаватель военной школы Сираджийя Абдул Вахаб и др.25 Не все турки были трудоустроены, но получали денежное содержание, что вызывало ревность афганских военных. Горожане — жители афганской столицы — также не торопились вступить с ними в контакт, отталкиваемые западными манерами гостей.

Положение турок в Афганистане укрепилось благодаря содействию Сейид Хусейна по прозвищу Багдадский пир — брата накиба Багдада Сейида Абдуррахима. Он проживал в Сулнанпуре близ Джелалабада и был в хороших отношениях с эмиром и Насруллой-ха- ном. Его содействие туркам базировалось на сходных с ними панисламистских взглядах, активно поддерживаемых и консервативным крылом афганской элиты, возглавляемым Насруллой-ханом. Следует отметит, что в афганском лагере были и влиятельные фигуры из числа бывших эмигрантов, которые из своего пребывания в Османской империи взяли прогрессивные идеи, порожденные кризисом одной из старейших монархий Евразии. Наибольшую известность снискал представитель мухаммадзайской знати Махмуд-бек, прибавивший к своему имени псевдоним «Тарзи» («стилист») — по возвращении на родину он в 1911 г. основал одну из первых общест- венно-политических газет — «Светильник новостей» («Сирадж-аль- акбар») и стал лидером либерально-просветительского движения младоафганцев. Турецкий опыт такого же рода был для него своеобразным мерилом, хотя по ряду фундаментальных (в том числе

25 Final report on Afghanistan… P. 8.

культурно-цивилизационных и политических) проблем его не удалось в полной мере применить в Афганистане даже в самые благоприятные для Махмуда Тарзи карьерные эпизоды первой полови-

ны 1920-х гг.

Но в первые десятилетия XX в. турецкое влияние в Афганистане было преимущественно консервативным, и сама местная турецкая колония не была однородна, как не имела и единоличного лидера, хотя на такую роль претендовал Махмуд Сами. Эта раздробленность турок позволяла афганской стороне манипулировать ими в своих интересах — например, Мухаммад Фазли Бег в ходе поездки на родину на средства афганского казначейства нанял там около 20 журналистов для создания за рубежом благоприятного образа Афганистана26.

Гораздо б льшим на афганские верхи и население было влияние, исходившее из Британской Индии: оно было обусловлено географической близостью территорий, экономическими и этнокультурными контактами, но еще и тем, что Великобритания контролировала напрямую и через свои имперские структуры в Индии все внешние связи Афганистана. Большое впечатление на эмира Хаби- булла-хана оказала его двухмесячная поездка в Индию по приглашению британского правительства, в ходе которой афганский монарх имел возможность не только ознакомиться с технологическими и иными новшествами имперского масштаба, но и погрузиться в знакомую ему, но более совершенную в культурно-образователь- ном отношении этнорелигиозную среду Индии. Здесь он не только принимал участие в крупных религиозных мероприятиях, на которых присутствовали представители разных конфессий (включая индусов и сикхов), но и нанес визит в ведущее учебное заведение исламского толка — Алигархский колледж, которому пожертвовал 25000 рупий в дополнение к ежегодному гранту в 5000 рупий. В конце своего визита в Индию Хабибулла в присутствии тысяч мусульман заложил камень в основание колледжа Исламия в Лахоре, поддержав это новое учебное заведение дотацией в 20 000 рупий и увеличив размер ежегодного гранта с 500 до 1000 рупий.

26 Final report on Afghanistan… P. 9.