Практикум по гештальттерапии

на карту и где важно точно удостоверить факты, мы видим требование подписей, аттестаций, печатей и пр. — всего того, чем занимаются нотариусы. Человек

советует другу: «Только ничего не подписывай». Или, в противоположном случае: «Заставь их написать это

черным по белому». Если такое недоверие в повседневных отношениях общепринято и даже считается разумным, как может быть не подвержен ему ученый?

Он добавляет к этому еще одну предосторожность: исследователь должен публиковать свои данные, сопро-

вождая их точным описанием аппаратуры, последовательности действий и т. д., так, чтобы компетентный коллега, если он сомневается в его выводах, мог повто-

рить исследование. Хотя это редко делается и во многих случаях было бы непрактичным, тем не менее это по

меньшей мере противостоит искушению «подогнать данные» ради более удовлетворительных результатов. Сравните с этими средствами формального установления

общезначимости невозможность воспроизвести условия «личных» высказываний и состояний ума человека!

Ограничение исследований исключительно воспроизводимыми ситуациями невозможно с точки зрения

психологии как области разнообразия оттенков личностей. Ответ экспериментатора будет состоять не в том, что наука никогда не может заниматься единичным и уникальным. Она, напротив того, стремится определить

условия, в которых данное событие может быть удов-

летворительно предсказано. Если это удается сделать с достаточной степенью детализации, предсказание превращается в управление, так что событие можно повторить по желанию. Слишком сложные события

могут не поддаваться прямому контролю, не выходя за

стадию более или менее точных предсказаний. Заметим мимоходом, что если объектом исследо-

вания являются люди, то предсказание или контроль

их поведения (в смысле экспериментальной науки) должен находиться в руках кого+то, кто выступает как режиссер в театре их действий. Ничего не изменится,

если считать этого режиссера частью самого человека, кроме изменения локуса управления; это лишь особый случай того же общего отношения.

Экспериментаторы, жаждущие широчайшего

практического применения своих открытий, утверж-

дают, что мы стоим на пороге эры «человеческой инженерии». Подобное применение уже организовано в таких сферах, как пропаганда, информация, реклама,

служба найма и т. п. «К сожалению, — утверждают экспериментаторы, — это применение не всегда

соответствует общественным интересам. Однако, — добавляют они, — когда предлагается новое средство, его дурное употребление не следует ставить в вину

тем, кто его изготовил». Возникает проблема распространения «человеческой инженерии» до возмож-

ности управления мотивами тех, кто ее использует. Это подразумевает иерархию управляющих, так что в конце концов многое зависит от верховного «ин-

женера человеческих душ».

Что касается индивида, то ему рекомендуется

быть до некоторой степени своим собственным «инженером». Манипулируя ситуациями, в которых, как выясняется, он может (или не может) проявить (или

не проявить) определенные желательные (или нежелательные) реакции, он может научиться «запускать»

их или, наоборот, удерживать внутри себя. Что такие средства «самоконтроля» вполне возможны, хорошо

показывает пример человека, «овладевшего собой», о котором мы будем говорить позже. Обратная сторона медали заключается в том, что этот «человеческий инженер» в личности неизбежно оказывается одной

из ее частей, принимающей на себя ответственность

за целое, причем действовать она будет, исходя из своих представлений о собственных интересах, а эти последние, по самой природе такой ситуации, будут, как мы постараемся показать дальше, произвольно

установленными и не согласующимися с интересами

человека и человечества в целом.

Идеи «человеческой инженерии» напоминают

«Дивный новый мир» О. Хаксли1. Нелишне напомнить, что при всех достоинствах утопической технологии в

этом мире сочли полезным в качестве меры предосторожности изъять из употребления книги Шекспира и тому подобных «ископаемых», чтобы не подвергать

риску созданное с таким трудом социальное равновесие.

1 Русскому читателю может быть знаком роман Р. Бредбери «451° по Фаренгейту», написанный в те же годы.

Теперь рассмотрим ситуацию более внимательно с точки зрения клинициста. Мы уже отметили, что он занят преимущественно терапией. Мы не будем обра-

щаться к истории психологического лечения (искусства столь же древнего, как и сама цивилизация, с его ме-

тодами, столь же разнообразными, как человеческая изобретательность и глупость). Мы будем говорить только о современной, высокоразвитой форме психо-

терапии, где врач и пациент регулярно встречаются друг с другом. Именно эту ситуацию мы имели в виду,

говоря о «клиницистском подходе», хотя сам термин, конечно, гораздо шире.

С «разговорной терапией» (interview therapie)

связывают, прежде всего, имя Зигмунда Фрейда. Психоанализ со времен Фрейда изменился, расширился,

включил в себя разнообразные приемы, которые выходят далеко за пределы того, что было известно

вего ранние годы. Ортодоксальные последователи

Фрейда, может быть, хотели бы ограничить употребление термина «психоанализ» своей собственной

практикой, назвав различные ответвления и инновации другими словами; но в неразберихе обыденного

словоупотребления контроль над ним совершенно невозможен. С другой стороны, группы, полагающие, что они располагают методами, далеко ушедшими от того, что Фрейд называл «психоанализом», считают

этот термин совершенно устаревшим; но они находятся

не в лучшем положении, потому что публика привыкла пользоваться сокращением «анализ» для обозначения всей этой сферы, и такое словоупотребление вряд ли скоро исчезнет.

«Клиницистский подход» рассматривается мно-

гими как противоположность «экспериментальному». Предполагается, что ему недостает строгости и возмож-

ности количественной оценки результатов. Он погряз

в«субъективных» находках и упорствует в своих заблуждениях. Его не беспокоит невоспроизводимость его данных. Он непринужденно создает новые словечки,

не заботясь об операциональном употреблении терминов. Короче, хотя немногие сейчас присоединятся к утверждению, что психоанализ — это просто гран-

диозная мистификация, но с разных сторон раздается

вопрос: «Наука ли это?»

Ответ, конечно, зависит от того, что называть «наукой». Если ограничить использование термина

исследованиями, выполненными со всей лабораторной строгостью, тогда, разумеется, клиническая практика не

будет наукой. Но при этом «наукой» перестанут быть и многие другие области исследования, в особенности социальные «науки». Это не изменит того, что в них

происходит, однако лишит их доли престижа. Именно престиж, связанный со словом «наука»,

вызывает этот скучный спор. Принято верить тому, что «научно установлено», и сомневаться в том, что «ненаучно». Даже домашние врачи, в течение многих

поколений практиковавшие «искусство врачевания», теперь стараются, не отставая от времени, быть пред-

ставителями «медицинской науки».

Психоанализ мог бы занять лучшее положение

всовременном семействе наук, если бы использовал

ветвь «человеческой инженерии», связанную с рекламой и информацией. Ему не пришлось бы с такой

язвительностью защищаться от нападок, и, называя вещи своими именами, он мог бы делать это с большим достоинством и изяществом. И возможно, утверждение,

что только человек, сам подвергшийся психоанализу, в

состоянии судить о его методе или теории, вызывали

бы меньше нападок.

Может быть, нам удастся прояснить кое+что в этом споре, если не разрешить его. Мелочную критику, выражающую озлобленность и повторяющую известные

сплетни, мы не будем принимать во внимание. Нас ин-

тересует серьезная критика информированных ученых, оценивающих психоанализ как логическую систему, обладающую определенными недостатками. Прежде всего мы должны спросить, на основе какого рода

контакта с ним они выносят суждения? Ответ состоит

втом, что, говоря о «психоанализе», они имеют в виду

словесные описания, прежде всего — работы Фрейда. Между тем, когда этот же термин употребляют

люди, практикующие психоанализ или прошедшие его в качестве пациентов, они говорят не о том, что написано про психоанализ, а о том, что в течение долгого време-

ни было их образом жизни, изменившим их организм как целое. Все их процессы восприятия и действия в

той или иной степени подверглись трансформации.

Соответственно этому то, что они говорят, опирается не на вербальные источники.

Это ничем не отличается от поведения специалиста

влюбой другой области. Возьмем экспериментатора,

читающего отчет коллеги. Он легко понимает схемы аппаратуры, которые могли бы поставить в тупик новичка. Он имел дело с подобным материалом, его

образование позволяет ему понять необходимость и смысл всех сложностей и ухищрений, ему понятны

процедуры, осуществленные автором отчета, его результаты и логика его заключений. Если, на его опытный взгляд, все в порядке, экспериментатор принимает к

сведению результаты работы коллеги и при случае может использовать их как плацдарм для дальнейших

собственных исследований.

Но предположим, что, к неудовлетворению ученого, выводы коллеги подвергают сомнению его любимую

теорию. Что он будет делать? Он может пуститься

всловесную критику, придираясь ко всему, к чему

удастся. Или он может — а если он хороший экспериментатор, то так и сделает, — оставить словесные споры и отправиться в лабораторию, чтобы проверить

задевшее его исследование. Поток слов, направленных

против слов соперника, не решает дела, потому что

воснове лежат невербальные операции, от которых зависит правильность или неправильность словесных утверждений.

Сдругой стороны, в той степени, в какой психоана-

литики отказывались обсуждать критику со стороны,

они наряду с прочим эффективным приемом отвергали и серьезные доводы. Однако развитие клинической практики показало, что многие противоречия сейчас можно считать оставшимися в прошлом.

Мы можем вернуться теперь к нашей теме —

предполагаемому противоречию между «эксперимен-

тальным» и «клиницистским» подходами. Оставим в стороне их истоки — ньютоновскую физику и искусство

врачевания — и рассмотрим, как протекает в обоих случаях реальная деятельность.

Слово «эксперимент» происходит от латинского experiri — «пробовать». Согласно словарному определению, «эксперимент — это испытание или специальное

наблюдение с целью подтвердить или отвергнуть некое

подвергаемое сомнению утверждение, в особенности в условиях, определяемых экспериментатором; действие

или операция, предпринятые с целью открыть неизвестный принцип или эффект или с целью проверить,

установить, проиллюстрировать некоторую предполагаемую или известную истину; практическая проверка; доказательство».

В соответствии с этим определением «разговорная терапия» — экспериментальна. Примем во внимание

значительный объем контролируемых «переменных», допускаемый намеренно упрощенной организацией терапевтической ситуации в сравнении со сложнос-

тью повседневной жизни. Врач и пациент находятся

ватмосфере, свободной от отвлекающих моментов.

Обычное течение времени прерывается, и в пределах длительности сессии время открыто для всего, что может произойти. На это время «общество» сводится к

двум участникам разговора. Это подлинное общество, но на этот час пациент получает передышку от обыч-

ного социального давления, его не ждут наказания за «неправильное поведение». По мере развертывания терапевтического эксперимента пациент все более

смеет быть собой. Он позволяет себе выразить вслух

то, о чем раньше едва мог подумать, и подумать о том,

вчем раньше не мог сознаться даже самому себе. Будучи текучим и изменчивым, меняясь от часа к часу и от одной стадии процесса к другой, эти феномены не являются тем не менее ни случайными, ни вооб-

ражаемыми. Они предсказуемы, если ситуация умело

организована и сессия поводится правильно.

Кроме этих общих соображений можно сказать, что терапевтическое интервью является экспериментальным «минута за минутой», в смысле «попробуем

и посмотрим, что получится». Пациент постигает са-

мого себя на собственном опыте. Английское слово

«experience» (опыт, переживание) происходит от того же латинского слова «experiri» (пробовать), что и сло-

во «опыт, эксперимент». Словарное значение слова «человеческий опыт» точно соответствует тому, что мы здесь имеем в виду: «действительное проживание

события или ряда событий».

Терапевт в нашем представлении подобен тому,

что химик назвал бы катализатором — ингредиентом,

ускоряющим реакцию, которая, возможно, вообще не имела бы места при его отсутствии. Он не определяет

форму реакции, которая зависит от внутренних свойств веществ, в ней участвующих, и не входит в состав ее

продуктов. Он запускает процесс, а многие процессы, раз начавшись, в дальнейшем сами поддерживают свое осуществление (аутокаталитические процессы). Мы

полагаем, что именно так это и происходит в терапии. То, что врач инициирует, пациент продолжает сам.

«Успехом» можно считать не «излечение» в смысле законченного продукта, а наделение человека средствами и возможностями справляться с возникающими у

него проблемами. Человек обретает для своей работы пространство, не загроможденное начатыми и неза-

вершенными воздействиями.

С этой точки зрения нет смысла обсуждать критерии терапевтического прогресса. Дело не в повышении

«социальной адаптации» или улучшении «межличностных отношений», которых ищет взгляд стороннего

наблюдателя, желающего быть авторитетом. Речь идет о том, чтобы пациент сам сознавал свою возросшую жизненную силу и более эффективное функциониро-

вание. Хотя другие без сомнения заметят изменения,

их благоприятное мнение о происходящем не является

критерием терапевтического успеха.

Такая терапия гибка и сама является жизненным приключением. Задача психотерапевта не в том (как часто ошибочно думают), чтобы «выяснить», что не

так у пациента, а потом «сказать ему» об этом. Люди

«говорили ему» всю его жизнь, и в той степени, в какой он принимал то, что они говорили, он сам «говорил себе» это. И даже если «сказанное» будет исходить от авторитетного врача, это не поможет изменить дело.

Важно не то, чтобы терапевт узнал нечто о пациенте и

потом рассказал ему это; важно, чтобы терапевт научил

самого пациента узнавать те или иные вещи о самом себе. Это предполагает, что пациент непосредственно

сознает, как он, как живой организм, функционирует на самом деле; и приходит он к этому на основе многократного переживания, по сути своей невербального.

Возможность этого бесспорно показана в последние годы различными направлениями в развитии клинической практики. Это работа не одного человека и не

одной группы людей, и развитие это еще не достигло высшей точки.

Однако, поскольку терапия, требующая общения пациента с терапевтом, дорога и требует много времени,

она ограничивается теми немногими, кто может позволить ее себе в качестве роскоши или кто оказывается вынужденным к ней необходимостью, то есть полными

«невротиками». Но как обстоит дело со значительной частью населения, с людьми, которых нельзя назвать

«больными» по обычным медицинским меркам, которые, может быть, способны выполнять свою работу, не представляют непосредственной опасности для себя или

окружающих, но живут явно ниже нормы в отношении своего благополучия и удовлетворения от жизни?

Возникает вопрос: нельзя ли ради более широкого распространения психотерапии и тех возможностей, которые она дает, свести вышеупомянутое миниатюрное

общество из двух человек — терапевта и пациента — к одному человеку — читателю напечатанных инструкций

и пояснений к ним? Мы решили проверить это год назад, используя материал, который в предлагаемой вам книге представлен в несколько более развернутой

форме, и получили положительный ответ.

Материал был предложен студентам последних кур-

сов психологических факультетов трех университетов. В одном из них, где студенты различного возраста, от 18 до приблизительно 70 лет, большую часть времени работали, инструкции были розданы просто как часть

домашнего задания по курсу психологии. Письменные

ответы подавались в течение приблизительно четырех месяцев (длительность семестра). В следующий раз курс был дан в расширенном виде и большему числу студентов. Приблизительно от сотни студентов было

получено разрешение использовать их отчеты при

условии анонимности; таким образом, мы получили

возможность цитировать подлинные отрывки, чтобы дать представление о том, какого рода и сколь раз-

личные реакции вызывает эта программа. Для многих четыре месяца оказались слишком коротким сроком, всего лишь «разминкой» перед получением более

существенных результатов; но во многих случаях мы получили свидетельства, что развитие, начавшееся во время курса, продолжалось в ускоренном темпе, когда

работа уже перестала быть частью домашнего задания. Есть все основания полагать, что так может быть и в

нашем случае.

Наша главная задача состоит в том, чтобы помочь

вам начать сознавать, как вы в качестве организма и личности в данный момент функционируете. Поскольку вы — единственный человек, который может проде-

лать соответствующие наблюдения, мы, разумеется, будем иметь дело с тем, что назвали выше «личными»

событиями. Местоположение таких событий можно обозначить древним термином, пережившим множество решительных попыток его искоренения: это «ум»

(mind). Мы, конечно, не будем отстаивать этот термин в его традиционном значении чего+то внетелесного,

пребывающего за пределами функционирующего организма. Фактически мы на стороне «искоренителей», но с одним различием: позже мы подробнее поясним,

почему мы отрицаем независимый статус «ума», «тела» и «внешнего мира». То, что обычно приписывается

этим словам, — порождение дуалистической традиции. Делая такое утверждение, мы рискуем потерять друзей с двух сторон. Те, кто лелеет свой «ум» и восприни-

мает себя как этот внефизический «ум», действующий

с помощью физического «тела» во «внешнем мире»

(порождение процесса социализации, к чему мы еще вернемся), могут отказаться от предлагаемых процедур, коль скоро мы проявляем так мало понимания того, как для них обстоит дело. Им мы ответим, что, если

они поработают с нами в предложенном направлении,

это значительно расширит их представления об «уме». Сторонники строго экспериментального подхода одобрят наши нападки на «ум», но отнесутся крайне воинственно к попытке затронуть «внешний мир». Они

требуют от нас «объективности», приверженности тому,

что проявлено общезначимым образом, — то есть хотят,

чтобы мы поместили все во «внешнем мире». Но имеет ли смысл «внешнее», кроме как в противопоставлении

«внутреннему»?

Впрочем, в некотором смысле «внутреннее» для них также существует, если только оно само появ-

ляется со стороны, то есть «внешним» образом. Как это возможно? Существуют энцефалографы, которые фиксируют электрическую деятельность мозга;

электромиографы, фиксирующие так называемый потенциал действия мышц; чувствительные гальва-

нометры, определяющие изменения электрического сопротивления кожи. Подобные физиологические

события в науке принято считать коррелирующими с тем, что исследуемый таким образом сообщает о своей «психической деятельности». Для экспериментатора

это не «психическое», а «скрытое поведение», скрытое реагирование организма, может быть не видимое

невооруженным глазом, но отмечаемое соответствующим инструментарием. Это «скрытое поведение» противопоставляется явным движениям организма во

«внешнем пространстве». Заметьте, однако, что признаваемое экспериментаторами «внутреннее» для них

самих существует во «внешнем мире» — в графиках и других показаниях их инструментов.

Отметим далее, что это разделение «внутреннего»

и«внешнего», которое экспериментаторы признают у любого исследуемого организма, относится к тому, что

находится внутри или вне его шкуры или кожи, а не «ума». Если экспериментатор сообщает, что его «субъект», принадлежащий к определенному виду, реагирует

на изменения в среде, это обычно значит, что, когда

экспериментатор предъявляет определенные стимулы

в определенных условиях, «субъект» может сделать что+то, что с достаточной определенностью указывает, что стимулы произвели какое+то действие. Стимулы могут быть визуальными, аудиальными и пр., а также

различными их сочетаниями; чтобы они производили

действие, организм должен иметь соответствующие органы чувств: глаза, уши и пр.

Но реакции организма вызываются не только «внешними» (по отношению к коже) стимулами, ко-

торыми экспериментатор может с относительной лег-

костью манипулировать. Кроме экстерорецепторов,

воспринимающих эти стимулы, организм располагает

ивнутренними рецепторами. Одна их часть, интероре-

цепторы, в значительной степени связана с пищеварительным трактом, получая стимулы от напряжения или расслабления внутренних органов (например, желудка)

от голода, переполненности мочевого пузыря и пр. Другой класс рецепторов внутри организма — про-

приорецепторы, расположенные в мышцах, связках и